Фейерверки и перья

Суббота незаметно проскользила между страницами учебников, поглощая всё её внимание. Гермиона даже не появилась на ужин — настолько была погружена в учёбу. Поздней ночью, вопреки своим убеждениям о том, что эльфийский труд не должен быть рабским, она тихо пробралась на кухню Хогвартса и, встретив знакомого домовика Нокси, робко попросила у него немного еды. «Превращаюсь в близнецов, которые постоянно воруют с кухни!» — подумала она с улыбкой, с удовольствием жуя сэндвич с тунцом. Кроме того, она надеялась увидеть свои шапки хотя бы на одном домовике, но их не было. Либо они благополучно покинули Хогвартс, либо… «Эльфы посчитали шапки мусором и просто избавились от них…». Всю субботу Гермиона тщательно прокладывала свои маршруты по замку, чтобы гарантированно не встретиться ни с Роном, ни с Фредом. На воскресенье она планировала ровно то же самое. Вечерние патрули в эти выходные были поручены слизеринцам, а значит, столкновение с Роном было практически исключено. А вот Фред представлял реальную проблему. У него была поразительная способность появляться в самых неожиданных местах именно тогда, когда его меньше всего ждешь. Казалось, у него был встроенный радар на её замешательство. Сбежать в библиотеку снова казалось идеальным выходом. Гермионе было неловко видеться с Фредом после той ночи. Одно только воспоминание заставляло сердце начинать колотиться, наполняясь паникой и каким-то странным, сбивающим с толку волнением. Это было неприятное и крайне навязчивое чувство. С Роном же она не хотела разговаривать по другой причине. Его недавние слова — тот самый отзыв о новом ободке Лаванды Браун — всё ещё отдавался в ней болезненным уколом. Эта похвала засела в сердце неожиданно и глубоко. Библиотека же обещала тишину и предсказуемость, которых ей так не хватало. «Может, мне тоже что-то изменить? Сменить прическу? Взять какую-нибудь заколку у Джинни?». Гермиона не собиралась превращаться в другого человека. Но мысль о том, что Рон мог бы взглянуть на неё иначе — увидеть в ней девушку, достойную таких же комплиментов, как Лаванда, очень ей льстила. Если он сам не может разобраться в своих чувствах, почему бы ей не подтолкнуть ситуацию? Джинни же говорила прошлым летом, что в этом нет ничего страшного. Она толкнула дверь библиотеки, надеясь на тишину и на то, что, кроме неё, здесь никого не будет. Но её настроение сразу же упало. За одним из центральных столов сидела Полумна Лавгуд. Длинные, спутанные волосы девушки спадали на плечи, а поверх синего свитера была наброшена розовая пижамная рубашка в мелких звёздочках. Полумна медленно перелистывала страницы толстой книги, её взгляд был рассеянным и пустым, а пальцы автоматически перебирали то самое странное ожерелье из крышек от сливочного пива, которое Гермиона видела ещё в поезде. Гермиона нахмурилась. Она собралась просто пройти мимо к своему привычному углу, стараясь не встречаться с Полумной глазами. Но путь лежал прямо мимо её стола. И в тот момент, когда Гермиона поравнялась с ней, Полумна подняла голову. Её огромные, слегка выпученные глаза уставились прямо на гриффиндорку. — Шапка, — произнесла Полумна и Гермиона замерла на месте. Слово «шапка» почему-то мгновенно вызвало в памяти Фреда — его пальцы, нежно убирающие прядь волос ей за ухо. По щекам разлилось тепло. Она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — Что? — переспросила Гермиона, надеясь, что ослышалась. — Шапка, — повторила Полумна, не отрывая своего пристального, немного безумного взгляда. — Ты не видела её? Гермиона задумалась, что ответить. Ну, шапку она видела. У себя в шкафу и на парочке студентов, которые явно направлялись на улицу. — Наверное, видела? — полувопросительно произнесла староста, удивлённо приподняв бровь. Луна разочарованно вздохнула. — Значит, нет. «До чего же она странная!». — У моих вещей есть одна странная особенность: они исчезают именно тогда, когда мне особенно нужны. Соседки говорят, что ничего не видели. Я же луначу и никак не могу просидеть хотя бы одну ночь, чтобы посторожить свои вещи. — Полумна подпёрла щеку рукой и снова уткнулась в книгу. Гермиона заметила, что её пальцы перепачканы розовой и жёлтой краской. По крайней мере, она надеялась, что это краска. — Сегодня проснулась в библиотеке. Мадам Пинс так меня напугала… Лавгуд зевнула, что можно было счесть за завершение разговора. Гермиона, вместо того чтобы пройти к своему излюбленному месту, машинально опустилась за соседний стол. Весь этот разговор и вид Полумны в пижамной рубашке среди книг выбили её из колеи. Раскладывая пергаменты и учебники, она украдкой наблюдала за когтевранкой. «Волосы растрёпаны, руки грязные — просто неряха! И как можно быть такой наивной? Очевидно же, что это соседки подшучивают!». Тут же пришла на ум Барбара Милн из магловской начальной школы — та тоже вечно прятала чужие ластики и карандаши, неизменно разводя руками: «Не знаю!» Прошёл час. Гермиона с трудом выдавила лишь пару абзацев для задания Снейпа. Тишину нарушало только хрипловатое сопение Полумны, уснувшей щекой на раскрытой книге. Звук раздражал, мешая сосредоточиться на сложном тексте учебника. Ей не хотелось идти в общую гостиную, где её точно ждали Гарри или Рон, а что хуже — Фред. Да может, он и не ждёт её? А зачем? Что-то сказать после того, что было? А было ли что-то вообще? «Ничего не было! Мы просто вязали шапки! И он… он просто поправил мне волосы. Обычная вежливость!». Но мозг подкинул ощущение его пальцев, легкое касание кожи за ухом, и по спине пробежали неприятные мурашки. «Ненормально. Так себя не ведут… Или ведут?». Она с досадой поджала губы, в третий раз перечитывая то, что написала и не особо вникая в смысл. «А он сам… с лета какой-то странный! Вечно где-то рядом. Вечно с этой ухмылкой. Вечно знает, что сказать, чтобы сбить с толку! Ненавижу это!». В порыве раздражения она слишком сильно надавила на перо. Вместо аккуратной точки в конце фразы расплылась жирная клякса. «Чёрт! Где же это дурацкое самоисправляющееся перо, которое Фред…». — Опять этот Фред Уизли! — сказала девушка вслух, чем разбудила Полумну. — Какой Уизли? — пробормотала она, протирая веки. — Во сне… там были только нюхлеры. Они грызли мои носки… — Ничего, ничего, — поспешно сказала Гермиона, чувствуя, как румянец проступает на лице. — Спи дальше. Лавгуд опустила голову обратно на книгу-подушку. Гермиона же, сердце которой колотилось как бешеное, лихорадочно начала шарить по дну своей сумки. «Где же палочка? Надо срочно исправить эту кляксу, пока никто не видит…». — Гермиона, мы так и знали, что ты здесь! Девушка оторвала голову от сумки и заметила, как к ней приближались Лаванда с Парвати, Падма с Чжоу и Сьюзен с Ханной. В прошлый раз встреча с этой компашкой (за исключением Чжоу) закончилась гаданием от Аморетт Амур. Результат был нелепым (и, что немаловажно, фальшивым) — Фред якобы был её судьбой. «Опять Фред в голове! Да что же это такое!». Девочки заняли все места вокруг старосты, а Чжоу и Ханна пододвинули стол с уже проснувшейся Полумной поближе к ним, чем вызвали недовольный взгляд мадам Пинс. — Мы хотим открыть клуб любителей книг о Сарасвати Каур! — с энтузиазмом сообщила Лаванда. — Но мы будем не только обсуждать книги, но и попробуем разобраться, кто их автор, — добавила Падма. — Ну а я вам зачем? — Чем больше людей, тем больше идей! — Ты же читала книги о Сарасвати? — спросила Сьюзен. — Нет! Вот ещё! Я такую лабуду не читаю! — Ой, не ври, Грейнджер, я помню, как ты стащила у меня первую часть и читала её по ночам, — недовольно закатила глаза Парвати. Гермиона покраснела. Она терпеть не могла, когда её ловили на мелочах. — Ну, я говорила только о третьей книге. Там такой запутанный сюжет, что он показался мне неинтересным… Все девушки, похоже, были готовы тут же превратить её в героиню собственных историй — с гарантированным «хэппи-эндом» для злодейки! Проще говоря, они попросту хотели убить Гермиону прямо здесь и сейчас. — Как это? — сердечно удивилась Браун. — Эта писательница, а я уверена, что это именно женщина, потому что только женщина могла так красиво описать весь спектр чувств Сарасвати, а не какой-то там чёрствый мужчина, просто гениальна! Такое там наворотила! Я не могла оторваться! — И что же? — с недоверием посмотрела на соседку староста. — Я думала, что она останется с парнем из первой книги. Ну, тем, которому она подлила амортенцию. Он же её первая любовь и всё такое… — Клише! Оставаться с первой любовью банально. Мне вообще Малфой на первом курсе нравился! А сейчас он самый неприятный парень на свете! — резко прервала разговор Ханна. — Это не клише, а твой недостаток, — заметила Сьюзен, толкнув подругу в бок. — У тебя со вкусом проблемы: сначала все уши мне прожужжала про Драко, а теперь вдруг решила, что Невилл симпатичный. Это уже за гранью. Ханна густо покраснела. — А я считаю, что Невилл хороший, — неожиданно сказала Полумна. — И один слизеринец мне тоже нравился. — Кто это? — с любопытством спросила Лаванда. — Теодор Нотт, — пожала плечами Лавгуд. «Значит, тогда в «Хогвартс-экспрессе» она соврала, что не помнит, с кем ходила на Святочный бал!». — Ну да, он красавчик! — согласилась Браун. — А я думала, что Сарасвати останется со звездой квиддича из второй книги. Очевидно, что он был неуделом в их любовном треугольнике, но какой он добрый, милый и понимающий! Всегда защищал её и был готов сделать всё ради неё… — тихо вздохнула Чжоу. Все девочки замолчали, понимая, что когтевранка видит в этом персонаже погибшего Седрика. — Но, похоже, я слишком люблю третьих лишних… — Так она осталась с другом детства, который всегда был рядом? Это было понятно уже из аннотации, — с победной улыбкой сказала Гермиона. Все девочки заговорщически переглянулись. Полумна хмыкнула. — Нет! Ты ошиблась! Как и все фанаты книги, — возразила Падма. — Она осталась с его старшим братом! — радостно воскликнула Браун. Гермионе как будто выбили весь воздух из лёгких, но она быстро взяла себя в руки. — Там настолько всё плохо? Нельзя же оставить главную героиню с персонажем, который упоминался от силы парочку раз в двух книгах! — Ну, в третьей части его довольно-таки много… — заметила Сьюзен. — Да ваша писака просто выдохлась и не придумала ничего интересного, как оставить героиню с плохо проработанным персонажем! — Я уверена, что его роль была важной. Всё чутьё мне подсказывало запомнить его! — серьёзно сказала Лаванда. — В первой части, когда они учились в школе, он постоянно подшучивал над Сарасвати, говоря, что её идея с амортенцией глупая и ей нужно разобраться в себе, прежде чем искать парней. Он же поддержал её решение стать ловцом, а не работать в Министерстве, как советовали родители. Во второй книге она потеряла память, но почему-то помнила только его. Ну а в третьей события происходят пять лет спустя. Он стал работать в министерстве магии Индии, она — капитаном в сборной квиддича. Он отправил ей письмо с приглашением на свадьбу, и ей стало очень грустно… — Но ей и до этого без него было очень одиноко, — затараторила Ханна. — Ей не хватало его подколок и мудрых советов. Потом он попал в больницу, и она поняла, что любит его. Он тот, кто ей был нужен всё это время! — Там, конечно, полно всяких событий, и то, как его невеста его обманула, и как Сарасвати там постоянно сравнивала братьев и долго думала, кого из них двоих выбрать, но в целом — шедевр! — восторженно сказала Парвати. «Шедевр? Как же! Сборник избитых клише и неожиданных сюжетных поворотов без малейшего смысла». — И её друг детства плохо к ней относился! — добавила Чжоу. Все закивали. — Разве? — удивилась Гермиона. Когда она читала первые две книги, он казался ей одним из самых адекватных персонажей. И почему-то напоминал ей Рона. — Ну, он постоянно появлялся в самый неподходящий момент и как будто случайно мешал ей общаться с другими парнями. Да, он был рядом и поддерживал её, но лишь когда узнавал, что кто-то другой проявляет к ней интерес. Вёл себя как эгоист! Понятно, что Сарасвати такой не нужен! — фыркнула Ханна. — Это не финал трилогии, а самая настоящая глупость! — возмутилась Гермиона и откинулась на спинку стула. Ей ну очень не хотелось соглашаться с девочками, хотя они привели ей достаточно аргументов. — А я тоже читала и тоже считаю всю трилогию глупостью, — вклинилась в разговор Полумна. Все девочки уставились на неё. «Первая здравая мысль от Лавгуд!». — Что конкретно? — спросила Парвати, подняв бровь. — Мне не понравилась главная героиня. Она скучная и без характера. По-моему это и есть самый избитый штамп во всей трилогии. Персонаж, написанный без особой глубины и индивидуальности, — серая мышка, неуверенная в себе, которая вместо того, чтобы расти, ищет недостатки в других. Она всегда «правильная», никогда не позволяет себе расслабиться. В первой книге она создала Амортенцию, чтобы доказать девушке, которая её раздражала, что и она может кому-то понравиться. И этот чемпион квиддича влюбился в неё по непонятной причине. Только из-за её ума и мастерства? Маловато как-то. А тот, с кем она остаётся в конце, — бедный парень, которому наверняка придётся нелегко, если она не изменится и не повзрослеет. Гермиона, хоть и частично была согласна с Полумной, ощутила желание встать на защиту героини этой трилогии. — Я бы не сказала, что он будет страдать с Сарасвати, — возразила Чжоу. — У каждого свои недостатки, и он помогал ей с ними справляться. Он понимал её лучше всех парней. И когда замечал её слабые стороны, не указывал на них, как другие, а помогал становиться лучше. И она отвечала ему абсолютной преданностью. Вспомните, что было, когда он получил тяжелое ранение и оказался в больнице? Его невеста бросила его. Увидела изуродованного и без богатства и просто сбежала. А Сарасвати? Она не отступила. Ухаживала за ним днём и ночью. Мало того — отправилась на поиски редкого лекарства, рискуя собой. И нашла его! — Он выздоровел, — продолжала Чжоу. — И тут вернулась его бывшая невеста. Увидела его вновь здоровым и богатым… И что сделала Сарасвати? Пожертвовала своим счастьем. Отпустила его, хотя любила. Вот это — настоящая любовь. Не обладание, а жертва ради другого. Девочки размышляли каждая о своём. Гермиона, как обычно, — о Роне. О его привычных колкостях про её любовь к учебникам (пусть и реже), о раздражении из-за её вечных замечаний ему и Гарри, о мгновенном осуждении её борьбы за права эльфов… А вот Фред… «Стоп, — подумала Гермиона. — А он тут каким боком опять оказался?». — Стоп-стоп! — перебила она Лаванду, пытаясь заглушить собственные навязчивые мысли. — А почему он её полюбил? — Это самая интересная часть, — подмигнула Лаванда. — Он всегда её любил! С самой первой встречи в школе, когда она была маленькой девочкой и дружила с его братом. Он просто долго этого не понимал. — Самый идиотский сюжетный поворот в истории литературы! — фыркнула Гермиона, скрестив руки на груди. «Слишком жирно для трёх дешевых любовных брошюрок! Сплошные клише!». — В жизни такое тоже может быть! — Быть влюблённым и не понимать этого? Чушь! Это всегда очевидно! — Ну, а если это происходит постепенно? Как тогда понять? — Какое «постепенно»?! Ты же только что сказала — «с первой встречи»! Это взаимоисключающие параграфы! — Одно другому не мешает. К тому же у него было много других важных дел, чем думать о своей любви. — И чем может заниматься персонаж любовного романа, кроме как думать о девушке своей мечты? — с издёвкой спросила Гермиона. — Мечтал открыть магазин с волшебными сладостями-приколами! У Гермионы нервно дёрнулся левый глаз. Она медленно повернулась к Лаванде: — Ты… Ты сейчас специально это всё говоришь? Про брата, про магазин, про приколы?! Ты с девчонками надо мной издеваешься? Лаванда удивлённо посмотрела на старосту: — О чём ты? — Да о том, что это всё какая-то странная аллегория на Фреда! Вот что! — О, Мисс Всезнайка! — раздался жизнерадостный голос, звучавший как гром среди ясного неба и одновременно как идеально подстроенная насмешка судьбы. — Как раз вспоминал вас, а вы сами меня зовёте. Мне срочно нужен твой светлый ум! Гермиона замерла. Фред Уизли. Стоял прямо у их стола, ухмыляясь во весь рот. Сердце Гермионы пропустило удар. Или два. Или даже три. «Лучше бы это было дежавю, а не реальное повторение ситуации из прошлого учебного года!». — Не в этот раз, — отрезала Гермиона, упорно разглядывая сложный золотой узор на индийской блузке Падмы. «Всё что угодно, лишь бы не встречаться глазами с этим рыжим нахалом». — Ох, а кто клятвенно обещал моей матушке помочь нам с Джорджем с подготовкой к ЖАБА? — Фред наклонился ближе, чтобы поймать её взгляд. — Она же так надеялась, что твоя мудрость спасёт нас от позора. Гермиона стиснула зубы. Миссис Уизли была её слабым местом. — Ладно! — резко выдохнула она, скорее сдавшись, чем соглашаясь. Схватив свои вещи, она швырнула их в сумку и встала. — Позовите лучше Джинни. Она тоже любит эти книжки. Мне пора. Бросив общее «пока» в сторону стола, она направилась к выходу, чувствуя, как Фред легко догоняет её. В коридоре, подальше от любопытных ушей, он продолжил, уже без прежней театральности: — Собственно, проблема в Истории Магии. Я благополучно провалил первую контрольную Бинса. Надо срочно переписать, иначе… — Я думала, помощь нужна вам с Джорджем, — подчеркнула Гермиона, останавливаясь. — Ах, этот предатель! — Фред махнул рукой. — Умудрился протащить наш новейший пергамент-шпаргалку! Получил «Превосходно» и скромно умолчал. А я попал! Гермиона закатила глаза. — Ладно. Завтра вечером. Но только на час, и не допоздна. — Идеально! — Фред оживился. — Только у нас тренировка… Может, в семь? — Только на час, — повторила она твёрдо. — И точка. Она наконец подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он улыбался — своей обычной, беззаботной, чуть нагловатой улыбкой. Ни тени смущения. Ни намёка на воспоминания о том вечере, о вязании, о его руке в её волосах. А она? Она носилась как ошпаренная, пряталась в библиотеке, накручивала себя! «Только контрольная! — яростно подумала она, глядя ему вслед, когда он, довольный договоренностью, уже удалялся по коридору, насвистывая. Как всегда. Ему что-то нужно — помощь, выгода. А я… я нафантазировала целую мелодраму из ничего. Мы просто вязали. И точка!». Сжав сумку, Гермиона развернулась и направилась к гриффиндорской гостиной. Если уж ей предстояло чувствовать себя дурочкой, пусть это будет из-за Рона и его восхищения Лавандой. Хотя бы это было хоть как-то оправдано. Столкновение с Роном вдруг показалось меньшим из зол.

***

Фред и Гермиона разошлись, но тишина в библиотеку не вернулась. За столом кипели страсти: девочки спорили о поступках героев и загадочном авторе, когда Ханна неожиданно спросила: — Я что-то не поняла, почему Гермиона вспомнила Фреда. Она про Уизли, что ли? Парвати и Лаванда переглянулись. — Да кто её знает! И в конце концов, Уизли что, один Фред в Хогвартсе? У вас на Пуффендуе полно Фредов, — хихикнула Лаванда. Она махнула рукой, чтобы подруги не стали развивать эту тему. Внутри же бушевал конфликт: с одной стороны — дикое искушение «случайно» обронить что-нибудь вроде: «А вы заметили, как Фред пялился на Гермиону в Большом Зале?». Парочка слухов — и вуаля, весь Хогвартс начнёт сводить их вместе! Идеальный план, ведь Лаванда была уверена: прошлогоднее гадание от Аморетт Амур не врёт. Она видела своими глазами: как Фред смотрит на Гермиону, когда она яростно спорит с кем-то; как в этом сентябре его взгляд задерживался на её кудрявых волосах и упрямо сжатых губах. А уж как сама Гермиона стала избегать его в этом году — прячась за книгами, резко обрывая разговоры… Это же классика! Они явно друг в друга влюблены! Но… Но мысль о возможных насмешках и том, что можно всё испортить, заставила её сжать губы. Нет. Пусть лучше всё идёт своим чередом. Или… или она подкинет угольков в костёр аккуратнее. Позже. Не при всех. — Ладно, хватит трепаться! — выдохнула Лаванда. — Как вам идея позвать Джинни?

***

Минутная стрелка на старых библиотечных часах двигалась с невыносимой медлительностью. Гермиона поймала себя на том, что пятый раз за минуту смотрит на них. Два часа. Два часа она, как дура, сидела здесь после ужина, ждала. Он сам предложил! Сам умолял о помощи! А теперь… теперь она вот-вот опоздает на патрулирование с Роном, и тот получит ещё один повод поворчать. — Прекрати его ждать, — прошептала она себе, пытаясь вчитаться в параграф учебника по Истории магии за седьмой курс. Тщетно. Терпение таяло с каждым тиканьем часов. «Достаточно. Он явно забыл или передумал. Идиот». Она резко начала сгребать пергаменты в сумку, выражая действиями всю накопленную досаду. И в этот момент двери библиотеки с грохотом распахнулись, ударившись о стену. Это был Фред. Запыхавшийся, с лицом, перемазанным грязью и травой, в мятой форме для квиддича. Его рыжие волосы торчали во все стороны, будто он только что пережил ураган. — МИСТЕР УИЗЛИ! — прогремел голос мадам Пинс. — Вы собираетесь превратить библиотеку в свинарник?! Фред одарил её ослепительной, чуть виноватой улыбкой, не особо смущаясь: — Вините мою неуёмную жажду знаний, мадам Пинс! Она гнала меня сюда быстрее метлы! Тренировка затянулась… — Он махнул рукой в сторону двери и его взгляд тут же нашёл Гермиону с пылающими от гнева щеками и застывшую в полустоячем положении с сумкой в руке. Он прошлёпал к её столу и с размаху плюхнулся на стул рядом. Запахло свежей землёй, травой и потом. — Мисс Грейнджер, тысяча извинений! — выпалил он, подперев щёку рукой и глядя на неё с преувеличенным раскаянием. — Анжелина сегодня была как разъярённый гиппогриф! Вуд по сравнению с ней милый котёнок! Как же Джорджику не повезло… — Он кивнул на учебник, игнорируя её кипящий вид. — Ну что, изучила? Просвети неразумного! Гермиона медленно опустилась обратно на стул. Глаза её сузились. «Спасибо, что удостоил своим драгоценным присутствием, идиот. И этот запах… этот вид… И он ещё улыбается!». — Изначальный план, — отчеканила Гермиона, впиваясь в него взглядом, — был таков: ты корпишь над конспектами под моим надзором, задавая вопросы по мере необходимости. Но поскольку ты удостоил меня чести своим присутствием лишь через два часа, — её голос зазвенел от сарказма, — я сделала это за тебя. — Она швырнула ему свёрнутые пергаменты. — Выучи. И будь добр, возьми на себя труд сказать «спасибо» за моё растраченное впустую время! Фред ловко поймал свиток, развернул его и… сморщил нос, будто унюхал что-то тухлое. Он стал водить пальцем по строчкам. — Нет-нет-нет, Грейнджер! — заявил он с преувеличенным ужасом. — Это же не почерк, это шифр! Расшифровку мне! Полчасика максимум и ты свободна как птица или домовой эльф — выбирай, что тебе больше по душе! — Он ткнул в середину страницы. — Вот! Крызх? Мыжзс? Кто-то написал это левой ногой в полной темноте? Гермиона издала звук, средний между фырканьем и стоном, и вырвала свои пергаменты из рук Фреда. — Крых! — прошипела она, тыча пальцем в чётко написанную букву «х». — Великан-воитель! И тебе следовало бы это знать с четвёртого курса, учитывая, что профессор Бинс посвятил его личности четыре лекции! Гениальная военная тактика, душа битвы, опасный стратег… На самом деле Фред читал её аккуратные буквы с лёгкостью. Но ему нравилось вот так вот искусственно тянуть время. Нравился её строгий, назидательный голосок, раздражённо поднимающийся на полтона. Нравилось, как искрится гнев в её карих глазах и как сжимаются губы в тонкую линию негодования. Он устроился поудобнее, положил руки на стол, устроив подбородок на них так, чтобы любоваться Гермионой сбоку. Уставился не на конспект — на неё. На игру света на её ресницах, на то, как шевелятся губы, произнося «Крых». Слушал вполуха. Не потому что было неинтересно — просто её голос успокаивал, согревал, как тёплый чай после холодного ветра. Усталость после тренировки, тепло библиотеки, её близость… Веки Фреда тяжелели. Он боролся секунду, пытаясь сосредоточиться на её губах, но мысли уплывали. Голова незаметно склонилась к руке. Дыхание выровнялось, и он задремал. — …и когда на помощь пришёл предводитель соседнего клана Грохочущий… — Гермиона замолчала, почувствовав неестественную тишину. Она отняла глаза от пергамента. Фред спал. Его щека мирно покоилась на согнутой руке, а грудь плавно поднималась и опускалась под грязной формой. «Он спит. Совсем. Я думала, он слушает, проникся историей завоеваний…». В уголках её губ дрогнула усмешка. «Ничего удивительного. Дурачок. Какой же он дурачок…». Она отложила пергамент и не удержавшись, осторожно ткнула его в плечо кончиком пальца. Никакой реакции. «Ну и как на него злиться, если он такой? Бедный… Видно, и впрямь вымотался. Анджелина, конечно, монстр, тренирует так, будто готовит к битве…». И Гермиона позволила себе то, на что никогда не решилась бы, будь он в сознании. Она стала разглядывать его. Не украдкой, не мельком, а внимательно, жадно, впитывая каждую деталь. Глаз зацепился за грязь, прилипшую к виску и скуле, где он, наверное, вытирал пот рукавом. «Грязнуля», — пронеслось в голове и мысль была такой тёплой и ласковой, и её до невозможности так сильно потянуло к Фреду, что ей стало просто необходимо прямо сейчас и прямо здесь прикоснуться к нему. Пальцы Гермионы, движимые собственной волей, коснулись его щеки. Легко, как пёрышко. Тепло его кожи обожгло кончики. Она провела по россыпи веснушек, и всё внутри дрогнуло. Мороз по коже. Мурашки зашевелились где-то в области шеи и спины. Её пальцы сами собой поползли по щеке чуть ниже, к родинкам у уголка губ. Она замерла, не в силах оторваться. Ладонь прижалась к его щеке, впитывая это тепло, этот странный покой, излучаемый спящим бунтарём. Она знала, что должна отпрянуть, но не могла. Она наклонилась чуть ближе, разглядывая его спутанные волосы, небрежно падающие на лоб. Страх перед этой внезапной нежностью заставил её резко отдёрнуть руку. Но Фред не шелохнулся. Только ресницы чуть дрогнули на сонном лице. Ободрённая тишиной, Гермиона снова потянулась к нему. Не к щеке, а к рыжей пряди, упавшей на глаза, яркой и непослушной, как язычок пламени. «Какой беспорядок», — подумала она, проводя по шелковистой прядке. Взгляд скользнул по взлохмаченной шевелюре, по пятнышку грязи у виска. Но осуждения не было. Ни капли. Этот хаос был… частью его. Не как спутанные волосы Полумны, воронье гнездо Гарри или её собственные раздражающие кудри. Это был хаос Фреда — жизнерадостный, неукротимый, полный энергии, даже во сне. Он и беспорядок были неразделимы. Они были как огонь и искра, как ветер в пламени — неотделимы, безумны и живы. И от этого бардака хотелось не убраться, а нырнуть с головой. «Если бы я умела рисовать…». Она бы писала его так. Не портреты в духе старых мастеров, а буйство. Рыжий вихрь — не просто мазки охры, а движение и жар. Веснушки — не точки, а золотые капельки на закате. Родинки у губ — тёмная нотка в мажорном аккорде. Гермиона бы выжала на палитру все оттенки огня: от медного до гранатового, смешала бы их с золотом гриффиндорского льва. И добавила бы каплю лазурита — для тех редких мгновений спокойствия в его голубых глазах, которых так не хватало в его вечно бурлящей жизни. Намёк на ту тишину, что таилась под вечным смехом. Ясное небо, запертое внутри бури. Если бы Гермиона Грейнджер была художницей, весь мир узнал бы о Фреде Уизли. Её картины были бы гимном этому несовершенству, этой несочетающейся гармонии. Она бы писала этот портрет вновь и вновь, раз за разом, пока не поймает ту искру, что прячется в тени его улыбки, в дерзком изгибе губ, в морщинках у глаз, когда он смеётся, в каждом яростном взмахе рыжей гривы. Она не могла отвести взгляд. Каждый миг рядом с ним дышал чем-то новым. Необъяснимым, отчаянным, нежным. Фред будоражил её. Он был воображаемой музой, катастрофой и чудом одновременно. Сердце билось всё чаще, горячая волна поднималась к горлу. Гермиона не понимала, что это, но чувствовала, как внутри распускается нечто новое. Цветок, которого не было в её детских гербариях. Чувство, которого не описывали в толстых томах. Что-то, что нельзя было измерить, пощупать, разложить по полочкам логики. Это «нечто» можно было только чувствовать. Когда улыбка рождается сама собой, когда смех вырывается наружу, когда хочется петь от счастья без мелодии, танцевать без ритма, мечтать о невозможном и не спать ночами, потому что внутри горит солнце. Рыжее. Интересно, что сказала бы Алиса из Страны Чудес на это «нечто»? Гермиона знала эту книжку наизусть, но сейчас не могла придумать, какой абсурдный оборот она бы вывернула… И когда Гермиона, не дыша, убрала с его лба взлохмаченную прядь, ресницы Фреда затрепетали. Он с неохотой разлепил веки. Голубые, ещё мутные ото сна глаза медленно сфокусировались на её лице, на румянце и на широко распахнутых и чуть испуганных карих. — Ну и что ты делаешь, Грейнджер? — с лёгкой ухмылкой пробормотал Фред, так и не поднимая головы со своих рук. — Я… ничего! — выпалила Гермиона, отдёргивая руку. Она судорожно схватила конспект, делая вид, что разглядывает свои записи. — Ты заснул, и я просто… хотела тебя разбудить. — Ты, конечно, можешь говорить что угодно… Но я проснулся именно в тот момент, когда ты замолчала. Без твоего голоса я теперь даже не уверен, что когда-нибудь смогу заснуть. Он у тебя… магически убаюкивающий. Его губы тронула улыбка с каким-то непривычным, почти нежным оттенком, а голубые глаза ярко засияли. Фред явно слукавил, говоря, что проснулся уже давно, и Гермиона едва успела открыть рот, чтобы опровергнуть его слова, но все остроумные фразы и колкости, которыми она обычно располагала в избытке, вдруг исчезли — растворились в этом «нечто», в том, как он смотрел на неё, как говорил, и как ощущение теплоты его кожи отдавалось эхом у неё в груди. Неизвестно, что могло бы произойти дальше, но вмешалась мадам Пинс: — На сегодня всё. Прошу вас всех немедленно покинуть библиотеку. Скрип её стула, почти как скрежет по стеклу, моментально вернул обоих в реальность. Гермиона вздрогнула и, подхватив учебники, начала лихорадочно складывать вещи в сумку, пряча лицо. Пальцы дрожали, а румянец, казалось, захватил даже мочки ушей. Фред, не отводя от неё взгляда, поднялся со своего места. — Эй, Гермиона, — произнёс он тихо, наклонив чуть голову, — куда ты так спешишь? Если бы она взглянула ему в глаза, то увидела бы, как он смотрит на неё — с глупой неподдельной влюблённой улыбкой. И всё, может быть, поменялось бы бесповоротно, если бы не неловкость: книга выскользнула у Гермионы из рук, упав на пол. Они одновременно наклонились и их пальцы соприкоснулись над обложкой. Гермиона быстро отпрянула, ища книжный корешок взглядом, стараясь не встречаться с его глазами. Фред заметил её замешательство. Конечно, заметил. Улыбка на его лице стала мягче и шире. — Вот, — негромко произнёс он, осторожно передав ей книгу. Его пальцы скользнули по её ладони едва заметным движением — случайным, и в то же время слишком нежным, чтобы быть по-настоящему случайным. — С-спасибо, — пробормотала она, опуская взгляд. Запихнув книгу в сумку, Гермиона стремительно направилась к выходу, не оборачиваясь. Фред не спеша последовал за ней.

***

Рон, оперевшись о стену и засунув руки в карманы школьных брюк, бросал редкие взгляды на наручные часы. Его напарница по ночному дежурству слишком долго задерживалась в библиотеке. Ещё полчаса, и ему придётся отчитываться перед Присциллой Гуди в одиночку. Из полумрака коридора возникли силуэты, и Рон, прищурившись, узнал приближающегося брата. — Фред? — удивлённо произнёс он. — Какими судьбами ты тоже здесь? Фред вздрогнул от голоса младшего брата. Его счастливое лицо, на миг стало… растерянным. Даже печальным. Несколько минут назад он был уверен, что — вот оно, что-то между ним и Гермионой… вспыхнуло. Мимолётный взгляд, прикосновение, тепло её пальцев… Что-то недосказанное, но необратимо важное. Он почувствовал это совсем отчётливо — как вспышку от своих любимых фейерверков, таких, что заставляют замирать и задерживать дыхание. Но всё это чувство рассыпалось слишком быстро. Он мотнул головой, пытаясь стряхнуть ненужные мысли — и, как по команде, натянул привычную кривоватую улыбку. — Грейнджер обещала мне прочитать самую занудную лекцию по истории магии и справилась с этим на отлично, Ронни! Если бы профессор Бинс знал её методы, он бы сам сбежал от неё, — Фред отсалютовал парочке. — Давайте, полуночники! Гоняйте младшекурсников и прижучьте как можно больше слизеринцев! Но шутка прозвучала не так, как обычно. Не было в ней той искры, с которой он обычно разряжал пространство, а жест его был каким то вялым. Он развернулся и, не дожидаясь ответа, пошёл прочь, запустив руки в карманы, сгорбившись от тяжести, которую нёс внутри. Улыбка исчезла с лица, будто её никогда и не было. «Гермионе нравится Рон. А Рону — Гермиона. Всё просто». Он повторял это как мантру вторую неделю. Снова и снова. Как сложное заклинание, которое не хочешь запоминать, но должен, потому что тебя впереди ждёт контрольная. Это было на поверхности, достаточно очевидно. Фреду оставалось лишь притворяться, что он — зритель, наблюдатель, прохожий. Просто шутник на фоне их великой, неуклюжей, подростковой любви. Но стоило ему близко оказаться рядом с ней — и всё рушилось. Стоило ему увидеть, как Гермиона касается запястья Рона или смеётся с его фраз — и внутри всё застывало. И даже шутки не спасали. Медленно и очень уверенно проклёвывалась та самая гнилая ревность, которую он старался не замечать. Внутренний голос всё чаще и чаще шептал коварное: «Ты проигрываешь. Она выбирает не тебя». Впереди было ещё восемь месяцев учёбы. Вечность. Он очень хотел верить, что с окончанием школы и уходом из Хогвартса это пройдёт. Что он, получив свой диплом с результатами ЖАБА, уедет, окунётся в магазин, в шутки, в фейерверки и забудет о ней. Что чувства к Гермионе сотрутся, как его самоисправляющее перо стирает ошибки. Но… но в душе он уже знал: это только иллюзия. Его сердце уже давно привыкло запоминать каждую деталь, каждое мгновение, проведённое рядом с ней. И каждый раз, когда он видел Гермиону и Рона рядом, становилось невыносимо.

***

Пока Фред исчезал за поворотом, Рон проводил его взглядом. — Тебе не показалось, что он был… печален? — тихо спросила Гермиона, глядя вслед исчезающей фигуре. — Да нет, — отозвался Рон, почесав затылок. — Это же Фред. Пошутил, улыбнулся… всё как обычно. Он соврал. Рон заметил, как Гермиона провожает взглядом Фреда. Она смотрела слишком долго. Слишком пристально. И этот взгляд будто вытеснял Рона оттуда, где он всё время находился. Он с усилием потянул её за край рукава: — Пошли уже. Гуди нас убьёт, если мы не появимся с минуты на минуту. Гермиона не двинулась. Её взгляд всё ещё рассеянно уставился в темноту коридора, где совсем недавно растворился Фред. Что-то внутри неё не хотело отпускать это чувство. Чувство, не имеющее названия, но похожее на ветер, что обжигает кожу. Оно вспыхивало, как те фейерверки, что близнецы запускали в потолок, — внезапно, громко, с ослепительными искрами. И каждый раз, когда именно этот Уизли оказывался рядом — сердце начинало биться иначе. «Почему именно ты?» — хотела она спросить у этого странного порыва. У этого парня с веснушками, наглой ухмылкой и взглядом, в котором неожиданно виднелась тоска. А Рон, стоя рядом, чувствовал, как что-то меняется — не в его пользу. И это жгло его изнутри сильнее, чем он был готов признать.

***

«Стерильный запах антисептических зелий и снующие туда-сюда целители в больнице Святого Кашьяпы действовали на нервы. Сарасвати Каур, двадцатипятилетняя чемпионка мира по квиддичу и обладательница звания лучшего ловца Индии, сидела на жёсткой скамье в коридоре. Рядом, ссутулившись и нервно теребя край своей курты, находился Рохан Рай. Её лучший друг. Тот, кто сейчас смотрел на дверь палаты с такой мукой, что Сарасвати почувствовала укол вины. В палате, окутанный сложными защитными барьерами, лежал Арджун. Старший брат её лучшего друга, бывший сотрудник Министерства магии Индии, владелец чуднОго магазинчика со сладостями и жених какой-то там практически принцессы из древнего магического рода… И тот, из-за кого её собственное сердце сейчас исполняло безумный танец, похлеще любого маневра на метле во время погони за снитчем. «Дыхание Нагов», — сказал главный целитель, и у Сарасвати похолодело внутри. Редкая, коварная магическая болезнь, поражающая нервные узлы, связанные с потоками праны. И почему именно он сейчас страдает? Арджун, который всегда казался таким несокрушимым и жизнерадостным. Девушка сжала кулаки, стараясь не замечать, как напряжённо Рохан следит за каждым её движением. Ну как, во имя всех божеств Тримурти, её угораздило влюбиться именно в Арджуна? После всего. Был же Дев… Её первая, такая наивная и трепетная любовь из Индраджала. Она до сих пор краснела, вспоминая, как была уверена, что его чувства — результат её шалости с Амортенцией, на деле оказавшейся простым сиропом из манго. Ошибка в рецепте, которую она поняла, когда окончила школу. Дев, оказывается, любил её по-настоящему. Осознание этого пришло слишком поздно, оставив горький привкус упущенного шанса. Потом был Викрам, загонщик и капитан «Гималайских драконов», чья огненная страсть и любовь после того злополучного бладжера, лишившего её памяти на пару месяцев, была почти такой же сокрушительной, как сам удар. Он пытался вернуть ей воспоминания, а вернул лишь ещё большую сумятицу в её и без того неспокойную душу, ведь Сарасвати всё ещё вздыхала по Деву. А Рохан… Её лучший, самый верный друг. В глубине её души шевелилось что-то тёплое и нежное по отношению к нему. Он был ей дорог, и временами, ловя его особенный взгляд или чувствуя его неловкую заботу, она думала: «А может быть, нам стоит быть вместе?» Но это «может быть» тут же гасло, стоило ей вспомнить Арджуна. Потому что то, что она чувствовала к старшему брату Рохана, было совсем другим. Арджун… Он всегда был просто «старшим братом Рохана». На несколько курсов старше в Индраджале, вечно пропадал в библиотеке с древними свитками по защитной магии или артефакторике, иногда, правда, Сарасвати замечала, как он изучал книгу «Заклинания Вкуса: Индийские сладости-шалости для волшебников» и делал какие-то заметки. Он редко обращал внимание на их с Роханом шумные проделки, лишь иногда говоря глупые шуточки в адрес Сарасвати и бросая на неё тот самый свой чуть насмешливый, но добрый взгляд поверх толстого фолианта. Когда же всё изменилось? Может, когда она стала капитаном «Мумбайских лотосов» и случайно столкнулась с ним на приёме в Министерстве? Он был подающим надежды специалистом Отдела по контролю за магическими артефактами и стоял на пороге открытия своего магазинчика сладостей. Он говорил с ней не как с младшей сестрёнкой, а как с… кем-то, чьё мнение ему интересно. Они обсуждали лазейки в правилах квиддича, и он, к её удивлению, разбирался в тонкостях игры не хуже заядлого болельщика. Или это случилось позже, когда Рохан в очередной раз влип в какую-то историю с контрабандными летающими коврами, и именно Арджун, рискуя своей репутацией, сумел всё разрулить, действуя тихо, уверенно, без лишней драмы? В тот момент Сарасвати увидела в нём не просто языкастого умника или перспективного чиновника, а человека с невероятной внутренней силой и порядочностью. Или это произошло во время фестиваля Дивали, куда они пошли с Викрамом? Сарасвати увидела Арджуна, и поняла, что она всё ещё помнит его (даже Рохана она не могла вспомнить!). Когда они втроём стали запускать небесные фонарики, один из фонариков Викрама запутался в ветвях баньяна, и, пока тот сокрушался, Арджун лёгким жестом руки, шепнув какое-то заклинание, освободил огонёк и отправил его в ночное небо. А потом обернулся к ней, и в свете танцующих огней его глаза, обычно такие серьёзные, смеялись. И этот смех был предназначен только ей одной. Может, это вообще произошло намного раньше, ещё во время учёбы в Индраджале, когда она с Роханом летали на мётлах? Её старенький «Чистомёт» вдруг потерял подъёмную силу, и она камнем пошла вниз, отчаянно пытаясь вспомнить хоть одно спасительное заклинание. Рохан, летевший рядом, растерянно закричал, а Арджун, который был неподалёку, сорвался с места, бросив все свои важные заметки в грязь. Он подхватил Сарасвати в самый последний момент, и его сильные руки крепко обхватили её. Он не стал читать нотаций, а спокойно, глядя ей прямо в глаза, объяснил, как правильно направлять метлу и как слиться с магией полёта. В тот момент он посмотрел на Сарасвати так по-особенному, что у неё бешено забилось сердце. Каждый раз, когда он случайно задевал её плечом в узком коридоре, оставляя за собой тонкий шлейф аромата лотоса и камфоры, или когда их взгляды на мгновение встречались, у неё внутри всё обрывалось и сладко замирало. Всё произошло постепенно и незаметно. Он никогда не пытался её впечатлить, как Викрам, не смотрел на неё щенячьими глазами, как Рохан, не мямлил, как когда-то Дев. Арджун просто был всегда неподалёку. И вот теперь он там, за дверью, борется с невидимым врагом, и ещё у него есть невеста, идеальная, как картинка из журнала «Волшебная Индия сегодня». Сарасвати знала: он — тот самый человек, способный пробудить в ней всё самое светлое, чистое и прекрасное. Не Дев, не Викрам и даже не Рохан. Нет. Арджун. Он был её солнцем, её луной, её океаном, её огнём, её всем. Она была готова идти за ним через любые испытания, как река Ганг течёт к океану, неся свои воды к вечности». — Какая же пафосная и клишированная чушь! — Гермиона с раздражением захлопнула книгу «Сарасвати Каур и магический многоугольник», прочитав последнее предложение. — Я ни за что не вступлю в ваш клуб! — Да больно надо! — закатила глаза Парвати. — Очень жаль, — вздохнула Лаванда с ноткой разочарования. — Но попытаться стоило. Была пятница. Большинство гриффиндорцев отправились на пробы в команду по квиддичу. За окном стояла мерзкая, промозглая погода, поэтому девочки решили остаться в комнате. Рон тоже пошёл на отборочные. Оказывается, он хотел стать вратарём и тайно тренировался по вечерам. Гарри всё ещё засиживался на отработках у Амбридж. Что конкретно там происходило, он также не делился, а лишь огрызался. Гермиона поймала себя на мысли, что слишком много в этом году друзья стали скрывать друг от друга. Она, например, так и не рассказала, что поссорилась с родителями и что ей пришло письмо с ответом, которое она боялась прочитать. Об этом событии всё ещё знали только мистер и миссис Уизли, Джордж и… Фред. Фред. Как только слух Гермионы улавливал это имя в коридорах, в общей гостиной или в шёпоте младшекурсников, её тело мгновенно напрягалось, а ладони покрывались испариной. Но Фред... Фред, казалось, был слеп и глух к её присутствию. Его мир крутился вокруг Джорджа, Ли Джордана, Алисии и Анжелины — замкнутый круг семикурсников, в который ей не было хода. Волнение при виде Рона — лишь слабая тень того урагана, что поднимался в груди при случайном касании рукава Фреда. Не то чтобы чувства к Рону исчезли — они оставались, но словно выцвели, потеряли былую остроту, уступив место чему-то новому. — Ты просто ледяная статуя, Гермиона! — Парвати выдернула свою книгу из рук Гермионы и заботливо положила на тумбочку. — Потому чувства тебе неподвластны. Правильно тебя Трелони на третьем курсе отчитала! Ничего, кроме учебников, не видишь! — А я уверена, что Гермиона не такая! В прошлом году она точно была влюблена в Крама! — возразила Лаванда, сидя по-турецки на кровати и подкрашивая ресницы тушью. После отборочных Анджелина предупредила всех, что они обязательно устроят праздник — конечно, если удачно возьмут кого-то в команду, потому блондинка прихорашивалась к этому великому событию. — Это не… не совсем так! — Гермиона резко вскинула подбородок, но взгляд её невольно скользнул к открытой косметичке Лаванды. — Но это не делает меня «статуей»! А ваша Трелони — шарлатанка, и её уроки — профанация! «Что там насчёт слегка изменить образ?». Парвати издала какое-то непонятное бормотание, а Лаванда усмехнулась уголком губ. — Слушай… — староста запнулась и неловко кивнула на косметичку. — У тебя… есть помада? Какая-нибудь? Соседки понимающе переглянулись. — Ну что, Парвати? — Лаванда спрыгнула с кровати, торжествующе улыбаясь. — Называла её статуей! А гляди-ка — рождается настоящая роковая соблазнительница! — Она присела рядом с Гермионой, вывалив содержимое косметички на покрывало. Тюбики, баночки и карандаши покатились во все стороны. — Персиковый? Банально. Бордовый? Слишком вампирски для первого раза... — Она размахивала помадами в воздухе, то и дело поднося их к лицу девушки, сравнивая оттенок. — Розовый? Или вот этот красный — огненный, как хвост феникса? Выбирай! — Розовый — цвет влюблённости и инфантильных мечтаний, красный — цвет страсти и тех, кто знает, чего хочет, — индианка скрестила руки, наблюдая с едкой усмешкой. — Так для какого сценария красимся, Грейнджер? Гермиона почувствовала, как щёки начинают пылать. «Боже, зачем я это затеяла? Идиотский, жалкий порыв…». — Мы смешаем! — Лаванда вдруг подмигнула и наклонившись, прошептала: — Нам надо любой ценой покорить Фреда — соперницы слишком опасны! — Она легонько прижала девушку за плечо. — Сиди ровно! Про каких именно соперниц говорила эта гриффиндорка, Гермиона так и не поняла. Уверенные пальцы Браун затанцевали на губах старосты, похлопывая и растушевывая помаду. Потом она отстранилась, прищурилась и кончиками пальцев втёрла чуть-чуть того же цвета ей в яблочки щёк.  — Вуаля! — воскликнула она. — Прощай, ледяная глыба! Здравствуй, богиня Гриффиндора! «Вот же преувеличила…». — Будь твоя воля, Грейнджер, — усмехнулась Парвати, — ты б всех наших парней в пыль стёрла одним взглядом. Спасибо, что вместо этого ты зарываешься в книги — даешь нам, простым смертным, шанс! Гермиона подошла к зеркалу на комоде. Отражение смутило её. Да, губы были ярче, а щёки румянее. Незнакомое лицо, но... притягательное. Не красотка, как кричала Лаванда, но... привлекательная девушка.  «Если Рон ничего не заметит... нет, если он не скажет ничего... то это будет полный провал. Что мне тогда ещё сделать?!». Дверь распахнулась. — Они все вернулись! И кое-кто стал вратарём! — вбежала в комнату Джинни и многозначительно посмотрела на старосту. — Пойдёмте же! Симус и Дин принесли ящик сливочного пива! Парвати, чья кровать была у двери, вылетела из комнаты первой. Слишком стремительно даже для праздника — явно метила первой попасться на глаза Дину Томасу. — Ну что, готова к встрече с Фредом? — Лаванда взяла Гермиону под руку и ободряюще улыбнулась. Староста глубоко вздохнула. «Ей же не обязательно знать, что я так волнуюсь из-за Рона, который явно нравится и ей?». Девушки спустились в самый эпицентр праздника. Младшекурсники с визгом запускали хлопушки, рассыпая конфетти. На столах теснились бутылки сливочного пива и горы угощений. Колин Криви фотографировал гриффиндорцев вместе с младшим братом Деннисом, поступившим в Хогвартс в прошлом году. Алисия Спиннет и Кэти Белл, в промокшей до нитки квиддичной форме, позировали ему с боевым видом. Не особо радостная Анджелина с бутылкой сливочного пива в руках слушала захватывающий рассказ Ли. Дин Томас смущался — то ли от присутствия Парвати, то ли от взглядов Джинни. Симус Финниган что-то громко доказывал Невиллу, похлопывая его по плечу. А в центре внимания, пылал Рон. Близнецы прыгали вокруг него, не давая и шагу ступить, их рыжие волосы сливались в одно огненное пятно. — Пойду приободрю беднягу Маклаггена, — шепнула Лаванда на ухо Гермионе, поправляя прядь волос. — Говорят, он тоже хотел быть вратарём, но Амбридж его наказала за неподобающий внешний вид. Жёстко.  Она выпрямилась и направилась к мрачному Кормаку. Видимо, в этом году он делил пьедестал её интересов с Роном. «Хоть бы каплю её самоуверенности...» — подумала Гермиона с горечью. Она попыталась вдохнуть полной грудью, выпрямить спину и вобрать в себя гриффиндорский дух, но ничего не вышло. Ноги казались ватными, когда она направилась к группе у камина. Рон стоял спиной к ней, а близнецы уже плюхнулись в кресла и сотрясались от смеха над его, вероятно, героическими байками. Джордж заметил её первым. Его взгляд скользнул по ней, остановился на губах, и в глазах заплясали знакомые искорки насмешки. Он мельком глянул в сторону Фреда который всё больше улыбался, слушая младшего брата и не замечал Гермиону. Она подошла вплотную к троице Уизли, сглотнула комок в горле и постучала костяшками пальцев по спине Рона. — Чего?! — раздражённо развернувшись, Рон увидел подругу и на мгновение замолчал. Его взгляд скользнул по её лицу, особенно долго задержавшись на губах. Его собственные щёки, и без того красные, вспыхнули багрянцем. — Миона? А это… что у тебя на лице? — спросил он, морща нос. — Выглядит… странно. «А что, собственно, я ещё ожидала?Фанфар?!». — Это называется «помада», Ронни, — хихикнул Джордж, подмигивая Гермионе. — Девушки пользуются ей, когда хотят выглядеть ослепительно. Для особых случаев. — Он сделал паузу. — Вроде сегодняшнего дня. Фред пихнул близнеца ногой. — Вовсе нет, Джордж. Мне просто было скучно, а Лаванда решила поэкспериментировать. — оправдалась Гермиона. Рон пожал плечами, отводя взгляд.  — Ну… — он замялся, явно не зная, что сказать. — Тебе не идёт. — А можно я сама решу, что мне идёт, а что нет, Рональд? — с вызовом ответила Гермиона, что Рон невольно отступил на шаг. Она резко развернулась, не глядя ни на кого из них. В ушах звенело, а лицо горело. Её взгляд упал на дальний угол комнаты, где одинокий Невилл ковырял пальцем дыру на колене. Гермиона направилась к нему, оставляя позади веселье, сливочное пиво и остолбеневшего Рона Уизли.

***

— Ну и зачем она подходила? — недоумённо спросил Рон, обращаясь к своим братьям. — Наверняка поздравить тебя, малыш Ронни, а ты всё прошляпил, — с лёгкой насмешкой протянул Джордж, передавая младшему брату бутылку сливочного пива. — Что ты такой резкий? — Мог бы комплимент отвесить, — заметил Фред, украдкой взглянув на Гермиону. По его мнению, этот оттенок помады ей был очень даже к лицу. — Ну, если это непривычно… — Ты сказал это так, будто она драконьим навозом губы намазала! — Да я же просто сказал. — Вот именно, — нахмурился Фред, укоризненно покосившись на младшего брата. — Может, последишь за своим языком? Ей ведь явно обидно. — А тебе какая разница — обидно ей или нет? — Рон скрестил руки на груди, отчаянно стараясь скрыть смущение и защитить себя. — Никакой! Абсолютно никакой! — Фред перевёл взгляд на Алисию, которая громко смеялась над чем-то. Её смех был заразительным, а на щеках при этом появлялась очаровательная ямочка. Тут же засмеялась и Гермиона, и её смех прозвучал куда более мелодично, чем у Спинетт. Фред снова посмотрел на неё. Хотя никаких ямочек на её щеках не наблюдалось, выглядела она всё равно очаровательно. Её смех, вызванный шуткой Невилла, показался ему самым прекрасным звуком на свете. — То-то же, — хмыкнул Рон, когда в гостиной появился Гарри. — Гарри! Представляешь! Я в команде! — Здорово! — не очень-то весело воскликнул Гарри. — Ты какой-то задумчивый, — заметил Рон. — Амбридж снова ведёт себя как стерва, — ответил Гарри. — Удивительно, что нас до сих пор не отправили на отработки, — сказал Джордж, отпив сливочного пива. — И что она там делает? — спросил Фред, а его взгляд снова уплыл в угол к Гермионе, где к ней и Невиллу теперь присоединилась Джинни. Гарри нервно поправил рукава своей формы и оглядел гостиную. — Ничего особенного. Просто сижу и пишу строчки. А почему Гермиона не с нами? — Наш Ронни наговорил ей гадостей, — усмехнулся Джордж. Рон закатил глаза и посмотрел в сторону, где Гермиона, Невилл вместе с Джинни о чём-то тихо разговаривали. — С ней всё в порядке, — бросил он. — Ты ничего не понимаешь, братишка, — вздохнул Фред. — Она ради тебя старается, а ты… — Ради меня? — переспросил Рон с недоумением. — Да нет, забудь! — махнул Фред рукой, вставая из кресла. — Пошли, Джордж, отвлечём Анджелину. Наверное, она уже устала от Ли. Близнецы ушли, и Гарри с Роном сели на их места. — Ты что-нибудь понял, Гарри? — спросил Рон. — Может, что-то и понял, — пожал плечами Гарри, переводя взгляд с Гермионы на Фреда и Рона. Кое-что он увидел однажды ночью, и это «нечто» было так же удивительно, как и внезапные встречи с Чжоу Чанг. И, возможно, это было даже интереснее того, почему его шрам так часто болел с начала лета.

***

Когда празднование завершилось и все разошлись, в гостиной осталась только одна Гермиона. Она уже в третий раз перечитывала письмо от родителей, и слёзы катились по её щекам. В нём не было ничего ужасного, но стыд, который она испытывала летом, вновь накрыл её. Она извинилась за свою вспышку гнева, и мама простила её, но внутри Гермионы всё равно оставался неприятный осадок. Слёзы текли всё сильнее, и она не заметила, как кто-то оказался прямо за её спиной. — Фред… если это ты, то ты не изменяешь своим привычкам, — прошептала Гермиона, не оборачиваясь. — Каким это привычкам? — раздался знакомый голос, но это был не Фред. Она вздрогнула и резко обернулась. Перед ней стоял Рон, его лицо было серьёзным, а глаза — полными беспокойства. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось от раздражения и обиды. — Лучше уходи, — процедила она сквозь зубы, отворачиваясь. — Миона, не реви, — мягко сказал Рон, присаживаясь на корточки перед ней. — Не плачь так… Понял уже, что… что ляпнул глупость. Крупную. Но это ж не повод целое море разводить! — Он беспомощно провёл рукой по затылку. — Не хотел… само вырвалось. Девушка шмыгнула носом, стараясь сдержать слёзы. Но они продолжали катиться по щекам. — Не думай, что ты причина моих слёз, Рональд, — отчеканила она. — Не всё крутится вокруг тебя и твоих… твоих неудачных реплик! — Да брось, — вздохнул он, поднимая на неё взгляд. — Знаю, что вечно тебя задеваю. Злю. Вот и сейчас… из-за меня ревёшь. Слёзы вновь хлынули из глаз Гермионы, и она почувствовала, как её сердце разрывается от боли и стыда перед мамой и невыносимого непонимания лучшего друга. — Ну, Миона, ну пожалуйста… не надо… — Рон растерянно встал и беспомощно оглянулся, явно ища подмогу. — Я Джинни-то успокоить не могу, когда ревёт, а тут ты… — Ты… ты… — задыхаясь, проговорила Гермиона сквозь слёзы. — Вечно… всё… только… портишь! — Она сжала кулаки. — Я плачу не из-за тебя! Понял? Просто… оставь меня в покое! Неужели нельзя… нельзя просто поплакать?! Я не просила тебя меня успокаивать! — Да чего орёшь-то? — встревоженно воскликнул Рон. — Сейчас все прибегут! — Пусть и прибегут, — с горечью ответила она. — Может, найдется кто-то получше! Кто-то, кто не будет орать «не реви», а просто… просто поймет! Кто сможет найти ко мне подход! — Какая же ты странная, — с лёгким раздражением произнёс Рон. — Уходи, — повторила Гермиона. — Да понял я, — пробормотал парень, поднимаясь на ноги. Он развернулся и, надувшись, направился к лестнице. Этой ночью Рон будет ворочаться на кровати, терзаясь вопросами: что он сделал не так? И о чём же плакала Гермиона, если не из-за него? Ответов не найдётся. Гермиона осталась одна в огромной гостиной. Слёзы текли медленнее, но не прекращались. Она проплачет еще долго — час, а может, больше. Но никто не спустится. Ни один скрип ступеней не нарушит гнетущую тишину. Все спали крепким, беспечным сном за тяжёлыми балдахинами своих кроватей, не подозревая о её страданиях. И в самой глубине её израненного сердца, под слоем стыда, обиды и усталости, теплилась хрупкая надежда, что кто-то увидит. Кто-то, кто умел разгонять тучи её отчаяния не громкими словами, а тихим присутствием. Кто-то, кто никогда не требовал «перестать плакать», а просто раскрывал объятия, давая выплакаться, принимая всю её боль и тяжесть без осуждения. Кто-то, чьё имя в последнее время ласково звучало в её мыслях. Фред Уизли. Именно ему, только ему, она так отчаянно хотела сейчас рассказать, показать это письмо, выговориться о родителях, о лете, о стыде… и найти в его глазах не осуждение, а то самое понимание, которого ей так не хватало.

***

Сегодняшний день обещал быть светлым и радостным — Гермионе исполнялось шестнадцать лет. Но за окном безжалостно лил дождь, а небо затянули тяжёлые свинцовые тучи. «Минус того, что ты родилась осенью», — с печальной улыбкой подумала она, глядя на тумбочку. Там уже лежали подарки: от миссис Уизли, Джинни, Гарри и Рона. Но среди них особенно выделялись три повидавшие виды ромашки. Чуть помятые, с грязью на стеблях они стояли в стакане и доживали свои последние часы. Их простота и нежность тронули сердце Гермионы больше, чем ещё одно письмо от родителей и неожиданные сюрпризы от Анджелины и Алисии. Гермионе нравились эти скромные цветы. Они напоминали ей о днях, когда она сидела на заднем дворе с бабушкой Джин. Гермиона читала сказки, а сухие и мозолистые пальцы бабушки ласково перебирали непослушные волосы девочки, вплетая в них крошечные белые солнышки. Она ходила с этой живой короной целыми днями, даже засыпала, убаюканная их тихим, травянистым ароматом — чуть горьковатым, с оттенком лекарств, которые тогда пила бабушка. Когда бабушки не стало, ромашки стали тихим ритуалом памяти. Гермиона срывала их сама и ставила в стакан у кровати, пытаясь вернуть то ощущение беззаботности и любви. Сейчас, глядя на эти три стебелька, подаренные кем-то в дождливый день, Гермиона почувствовала знакомое щемящее тепло у сердца. Слёзы подступили к глазам — не горькие, а светлые, как те самые детские воспоминания. Она поспешно смахнула их тыльной стороной ладони, но лёгкая улыбка осталась на губах. Взяв одну ромашку, она осторожно поднесла к лицу. Тот самый запах — травы, земли и чего-то бесконечно родного. «Всё, как и в детстве», — прошептала Гермиона, возвращая цветок в прозрачный стакан. Её пальцы были испачканы в грязи, но это только усилило ощущение близости к тому времени. Тот, кто подарил ей эти ромашки, явно постарался на славу и угодил ей, несмотря на эту мерзкую непогоду. «Я никогда не думала, что Рон пойдёт на такой шаг. Возиться в грязи ради меня… И он всё-таки помнит, что я люблю ромашки!». После того тяжёлого вечера в гостиной, после нескольких дней его настойчивых, хоть и неуклюжих извинений, она сдалась, сказала, что все в порядке. Ведь правда же — её слёзы тогда были не о нём. Она просто хотела побыть одна. Ну, почти одна... — С шестнадцатым днём рождения, Гермиона! — хором выкрикнули Лаванда и Парвати, вынырнув из ниоткуда. Гермиона вздрогнула — она даже не заметила, как они следили за каждым её шагом. — Это тебе! — Браун протянула имениннице маленький шёлковый мешочек. Заглянув внутрь, Гермиона обнаружила пёстрый браслет на резинке: бусины всех цветов, но доминировал кричаще-розовый. Лаванда часто делала такие браслеты по вечерам и носила по три-четыре штуки на запястьях. Помимо обычных шариков прятались крошечные фигурки: пёрышко, лев и буква «Г». — Спасибо, вам! Это очень мило, — сказала Гермиона, собираясь убрать браслет, но разочарованный вздох Лаванды и предупредительное мотание головой Парвати заставили её надеть украшение. — Считай это браслетом дружбы! — воскликнула Лаванда, хлопнув в ладоши. «Дружбы? С нашими-то отношениями?». — Лаванда, мы ведь не… — начала староста, но соседка уже уставилась на ромашки. — Какие-то они дохленькие… — скривилась Лаванда, ткнув пальцем в лепесток. — Я предпочитаю розы. Вот смотри, даже вплела их в браслеты. Браун закатала рукав, демонстрируя три своих браслета, усыпанных бусинами-розочками. — А мне нравятся ромашки, — твёрдо сказала Гермиона, спрыгивая с кровати. — Кто же подарил такие скромные цветочки? — с наигранным любопытством спросила Парвати. Как будто это не Фред Уизли, мокрый и перепачканный, поймал её на рассвете в гостиной и сунул ей этот букетик со словами: «Подкинь на тумбочку старосты, ладно?». — Наверное, Гарри, Рон или даже Джинни, — пожала плечами девушка и начала одеваться. В гостиной её ждал настоящий праздничный шквал: улыбки, поздравления, маленькие подарки, хлопушки, осыпавшие конфетти. Джордж и Ли устроили мини-фейерверк с искрящимися «С Днём Рождения!». Невилл, Рон и Гарри с трудом внесли огромный торт: «Гермионе Грейнджер, старосте и лучшей ученице Гриффиндора — шестнадцать!». Веселье прервал Фред, ворвавшийся в гостиную весь мокрый. Он радостно улыбался и сжимал кульки с разными украшениями и штуковинами из «Зонко». «Раннее утро, а он уже успел добраться до своего любимого магазина и что-то оттуда принести!». Фред тут же нацепил Джорджу колпак-кричалку, который орал поздравления. Раздав их всем, он подошёл к Гермионе и сам водрузил ей на голову самый пышный, усыпанный блёстками колпак. Именно тогда она заметила его руки. Пальцы были в грязи, под ногтями — чёрная земля. — Фред, ты где так извозился? По крысиным норам до «Зонко» ползал? — подколола она. — Не-а! — парень легонько щёлкнул её по носу. — Усердно искал и выкапывал цветы для нашей именинницы! Руками! — Что? — еле выдохнула Гермиона и остолбенела. Мир вокруг неё качнулся. Фред что-то крикнул Рону и Гарри — те дёрнули хлопушку. Голубое конфетти, вспыхивая искорками, осыпало её, но она не видела его. Она видела только Фреда. Почему Фред выглядел таким невозмутимым? Почему он так непривычно рано для себя попёрся срывать какие-то там ромашки для неё?! За все эти коротенькие школьные недельки Гермиона видела лишь высохшую траву и кустарники, и ни одного намёка на хоть крохотный цветочек. Он что, промок и перепачкался ради… неё? Ради этих жалких, несчастных и нежных цветочков, которые были ей так дороги и растрогали её до слёз? Почему она вообще подумала на Рона? Он, вместе с Гарри, просто подарил ей толстенный самозаполняющийся ежедневник — подарок не требовавший особых усилий, ведь Гермиона сама о нём намекала. Но Фред… Он где-то откопал эти дохленькие ромашки! Которые, скорее всего, не протянут даже до обеда, но именно они до глубины души тронули её. «Почему он это запомнил? Почему не Рон? И почему он выкапывал их руками? Идиот! Нельзя, что ли, было использовать магию? Добрый, безумный идиот!». Гермиона посмотрела на Фреда. Тот уже сидел на кресле и раздавал всем празднующим очередные свои странные сладости. Он на что-то отвлёкся и случайно встретился с её взглядом. Они неотрывно смотрели друг на друга. Голубые глаза Фреда искрились радостью и хитростью, а в карих глазах Гермионы заблестели слёзы. Она не планировала плакать в свой день рождения, но его подарок заставил её это сделать. — Гермиона, ты почему плачешь? — подбежала к ней испуганная Джинни. — Что случилось? — Я… я просто счастлива, — прошептала Гермиона, при этом смотря на Фреда. Его рыжие брови поползли вверх, а во взгляде было чистое недоумение. Он заметил, как слезинки скатились по её щекам. — Спасибо… вам всем. — О, Гермиона! — Джинни, крепко обняла подругу, прижав к себе. В этот момент Гермионе отчаянно захотелось вырваться и броситься не к Джинни, а к Фреду. Обхватить его крепко-крепко. Волшебной палочкой стереть грязь с его рук, высушить его мокрые рыжие волосы. Уткнуться носом в ворот его кофты, вдохнув этот терпкий запах пороха который всегда шлейфом тянулся за ним. Но вместо этого она просто сжимала Джинни в ответ, а её взгляд, упрямо пробивался сквозь толпу празднующих студентов, через спины друзей, Гарри и Рона — прямо в глаза Фреда. Только в его. «Я должна сказать ему, как мне понравился его подарок! Прямо сейчас!». Гермиона, вырвавшись из крепких объятий, устремилась к Фреду. Его глаза следили за каждым её шагом. Он сглотнул и сжал край кофты, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. В его мыслях мелькали образы: она вот-вот совершит что-то особенное, «нечто», что навсегда изменит их отношения. Что-то, что заставит забыть все летние обещания и попытки заглушить чувства к ней. Что-то, из-за чего он больше не будет оставаться один на один с Алисией, пытаясь найти в ней то, что видел только в Гермионе. Но этого не случилось. Рон внезапно преградил ей путь. Он обхватил её за плечи, втягивая в привычный круг «троицы». Рядом тут же возник Гарри, улыбающийся, не подозревающий. Три друга, единое целое. Фред оставался за пределами этого круга.  Когда Гермиона, сдерживая раздражение и досаду, наконец высвободилась из дружеских объятий и подняла глаза туда, где только что сидел Фред… его уже не было. Он исчез, растворился в этом празднике. Лишь едкий запах пороха и дымка от фейерверков висел в воздухе, смешиваясь с нежным, горьковато-лекарственным ароматом ромашек на тумбочке. Это было такое избитое клише бежать от своих чувств, от того, что могло перевернуть их общий мир.