Фейерверки и перья

«첫눈» (чхотнун) — с корейского языка «первый снег» или «с первого взгляда». В азиатских странах есть примета и избитое дорамное клише: если двое встретят первый снег вместе — это знак судьбы и вечной любви

Гермиона меряла шагами гостиную Гриффиндора, от пылающего камина до самого окна, за которым царила непроглядная ночь. Уже давно пробила полночь, но ни Рона, ни Фреда всё не было видно. После стычки в кабинете Макгонагалл Амбридж лишила Гарри и близнецов мест в квиддичной команде. Анджелина, услышав приговор, почти рыдала в углу — её мечты о Кубке рассыпались в прах вместе с лучшими игроками. Вся башня Гриффиндора, пропитанная горечью несправедливости, давно разбрелась по спальням. Все спали или делали вид. Все, кроме неё. Гермиона не могла уснуть. Не могла выбросить из головы Рона — его сгорбленную, жалкую фигуру, бредущую прочь от поля в полном одиночестве. Где он сейчас? Заперся в холодной, пропахшей потом и грязью раздевалке? Или, что хуже, шатается где-то в бесконечных коридорах замка? А ещё она не могла забыть, как ловила взглядом Фреда — и как он намеренно искал глазами её. Девушка подошла к окну и прижала ладонь к ледяному стеклу. Снаружи, из непроглядной черноты ночи, сыпался первый снег. Мягкие хлопья кружились в немом танце, укрывая серые камни замка белоснежным покрывалом. — Первый снег… — тихо прошептала Гермиона. Она отвернулась от зимней картины к теплу камина, но утешения не нашла. Рон. Мерзкие кричалки слизеринцев, резавшие слух; пропущенные квоффлы, один за другим. Она перебрала в голове все слова поддержки, все аргументы, что говорила ему раньше: о уверенности, о том, что он заслужил место не только из-за Чарли или близнецов… Хотя… Хотя именно из-за них. Но он же и правда хорошо летал! Просто… просто не выдержал. Малфой. Грязнокровка. Она снова увидела избитое, но всё равно злобное лицо Драко на поле. Услышала этот шёпот, полный яда, брошенный ей в лицо при всех. Это было грязно. Больно. И Фред… Образ Фреда ворвался в сознание ярко и болезненно. Не весёлый парень с вечно смеющимися глазами, а незнакомец, искажённый яростью. То, как он надвинулся на Драко. Как набросился на него с кулаками всей тяжестью своей ярости за оскорблённых брата, друга, дома и за… — За меня… Она снова подняла глаза на заснеженную ночь за окном. «Рон и Фред… Они же в одной тонкой квиддичной форме! Они точно замёрзнут!». Решение пришло мгновенно. Гермиона стремительно взлетела по лестнице в спальню. Игнорируя сонное ворчание Лаванды и Парвати, она сдёрнула с вешалок два самых тёплых шарфа соседок, накинула собственную куртку и помчалась обратно. В общей гостиной она едва не споткнулась о Гарри. Тот сидел на корточках у камина, рассеянно проводя рукой по спине мурлыкающего Живоглота. Лицо его было бледным, взгляд — отсутствующим, будто он только что очнулся от очень тяжёлого сна. «Слова Малфоя о его маме…» — догадалась Гермиона. — Ты куда это? — подняв на неё глаза, спросил Гарри. — Искать… — Гермиона сжала в руках мягкие шарфы. — Рона или… или Фреда. Они до сих пор не вернулись… Могут замёрзнуть. — И ты всё это время не ложилась? — Гарри приподнял бровь, внимательно разглядывая её уставшее лицо и тени под глазами. Он медленно выпрямился. — Конечно нет! Как я могла! А ты почему не спишь? Гарри непроизвольно дотронулся пальцами до шрама на лбу и слегка поморщился. — Снилось… Всякое. — Шрам? Опять болит? — Да нет… — он махнул рукой и сделал шаг в её сторону. — Слушай, Гермиона… Вы с Роном в этом году… прямо как кошка с собакой. И… ты с Фредом… — С Фредом? — Гермиона резко обернулась у самой двери. Сердце пропустило крошечный удар. — Что я с Фредом? — Просто… ты стала с ним чаще общаться. Это… Неожиданно. — парень пожал плечами, но смотрел очень пристально, почти изучающе. — Да… Так как-то получается само собой, — Гермиона попыталась изобразить лёгкую улыбку, но получилось натянуто. — Спокойной ночи, Гарри. Она дёрнула тяжёлую дверь и выскользнула в тёмный коридор. Гарри остался стоять у камина, в котором уже угасали последние угли. Он смотрел на захлопнувшуюся дверь, за которой исчезла его подруга, затем медленно перевел взгляд на окно. За стеклом все так же кружился снег. Рука сама потянулась ко лбу, пряча под чёлкой всё ещё ноющий шрам. Глубокий вздох застрял в горле. Полёт на метле, единственное спасение от видений и душащей власти Амбридж, был теперь для него закрыт. Он снова посмотрел на дверь. Куда она побежала? В ночь, в снег, на поиски… Кого она найдёт первым? Рона, забившегося в самый тёмный угол от стыда и обиды? Или Фреда, с окровавленными костяшками и яростью, всё ещё горящей в глазах? Что-то подсказывало Гарри, что любой ответ принесёт только новые вопросы. Сегодняшняя победа на поле обернулась сплошным поражением. — Гарри? Ты не спишь? Он обернулся. В арке, освещённой мерцающим светом факела, стояла Джинни. На ней была пижама с поблёкшими совушками и большой пушистый халат, явно с какого-то братского плеча. Рыжие волосы, выбившиеся из косы, горели медью в отблесках пламени. — Ага, — тихо выдохнул он. — Не до сна. Джинни нервно перебирала кончик косы, её взгляд метнулся от Гарри к потухшему камину, потом обратно. Казалось, она что-то решала. Потом, сделав шаг назад, к лестнице, она вдруг выпалила быстро и чётко, без тени смущения: — Ты — лучший ловец, которого я видела! И никто, слышишь, никто не сможет тебя заменить! Запомни это! И прежде чем он успел моргнуть или что-то ответить, она развернулась и скрылась наверху. Но в воздухе остался витать её след. Это был запах солнечного чердака в Норе, где сушились травы, смешанный со сладковатым дыханием только что испечённого яблочного пирога, который миссис Уизли всегда ставила остужаться на сквозняке. А под этим теплом, как память о полёте, пряталась прохладная нотка дерева от рукояти метлы и свежесть ветра, вплетённого в рыжие пряди. И ещё едва уловимая капля чего-то цветочного, фиалки и лилии… Этот аромат домашнего уюта и вольной высоты, тепла очага и зов открытого неба проник в гостиную, обволакивая Избранного чем-то бесконечно добрым и знакомым до щемящей боли в груди. Гарри замер, ошеломлённый. Его взгляд ещё долго цеплялся за пустоту в проёме, где только что стояло это стремительное рыжее видение, успевшее оставить после себя этот… чудесный, сбивающий с толку шлейф лета посреди почти зимней ночи. Живоглот негромко мяукнул, тычась мордой в его ногу. — Она в курсе, — пробормотал Гарри наконец, опуская руку на пушистую голову кота и смотря на первые снежинки за окном, — что летает куда лучше меня?

***

В голове Гермионы стучал навязчивый, изматывающий ритм: Рон. Фред. Фред. Рон. Рон и Фред. Фред и Рон. Два имени, два образа, сплетённые в один клубок тревоги и непонятной вины. Она свернула в узкий переход, ведущий к Западному крылу, и в самом его конце, там, где стены сходились в темноте, мелькнул знакомый силуэт — высокий, чуть сутулый, с взъерошенной рыжей макушкой. «Рон!». Он уже заворачивал за угол, исчезая из виду. Она уже собралась броситься за ним, ускорить шаг, крикнуть его имя… Но что-то остановило её. Справа, через арочный проём, ведущий во внутренний двор, открывалась картина, заставившая её застыть на месте. Двор, укрытый первым снегом, был погружен в тишину. Луна едва пробивалась сквозь белую пелену. И в центре этого застывшего мира, на холодной каменной скамье, оказался Фред. Он сидел прямо, плечи отведены назад, всё ещё в ало-золотой форме, будто не чувствуя колючего холода. Голова его была запрокинута, и он смотрел вверх, на бесшумный танец снежинок в ночи. На скуле темнел синяк, а левая рука, лежащая на колене, была обмотана грязноватым, пропитанным кровью платком, который он, видимо, наспех замотал сам. Гермиона замерла на пороге арочного проёма. Она оказалась на развилке. Прямо перед ней — уходящий коридор, где только что скрылся Рон. Её лучший друг и первая любовь, запутавшийся, униженный, наверняка замерзающий где-то в тёмном закоулке. Справа — двор, скамья и Фред. Фред, который встал на её защиту с такой яростью, что сам пострадал; Фред, которого выгнали из команды; Фред, который сейчас сидел один в снегу, не чувствуя холода, уставившись в чёрно-белую круговерть. В её руках бессильно повисли два мягких шарфа, взятые для них обоих. Один — для Рона. Другой — для Фреда. Два комка тепла в её внезапно окоченевших пальцах. Два безмолвных вопроса. «Рон или Фред? Фред или Рон?». Она сделала крошечный, нерешительный шаг вперёд, по направлению к исчезнувшему Рону. Потом — резкий, порывистый шаг вправо, к арочному проёму. Снова шаг вперёд. Шаг вправо. Она переминалась с ноги на ногу, как загнанный зверёк, разрываясь между долгом и… чем-то ещё. Чем было это тянущее чувство к тому, кто сидел во дворе? Страхом за него? Благодарностью? Чувством вины за его избитые костяшки? Или чем-то более тревожным и глубоким, что пугало своей незнакомой силой? Она досадливо, почти зло хмыкнула на саму себя. И в этот момент, повинуясь не голосу разума, а какому-то импульсу, идущему из самой груди, вопреки всем доводам рассудка, она развернулась. Не к коридору, где скрылся Рон. А к арочному проёму. К двору. К Фреду. «Рон — в замке! — отчаянно убеждала она себя, уже ступая на покрытую тонким слоем снега плитку двора. Там теплее! Он не замёрзнет! А Фред… Фред сидит прямо на снегу! В одной форме!». Логика звучала натянуто и фальшиво даже в её собственных мыслях, но она цеплялась за неё, как за оправдание. Она сжала шарфы так сильно, что пальцы онемели. Каждый шаг по хрустящему под ботинками снегу отдавался гулко в её ушах, будто она шла по тонкому льду над бездной. Она шла к нему. К Фреду Уизли. К его молчаливой, заснеженной фигуре, не отрывающей взгляда от падающих с неба холодных звёзд. Почему? Она сама не знала. Знала только, что должна быть рядом. Сейчас. Именно с ним.

***

Шаги Гермионы разорвали тишину. Фред вздрогнул, но, узнав её очертания в сумраке, его плечи расслабились. Он попытался растянуть губы в своей фирменной, бесшабашной ухмылке, но разбитая губа ответила болью. Он сморщился, втянув воздух сквозь стиснутые зубы, и вместо улыбки на его лице застыла гримаса. — Привет, — смущённо произнесла Гермиона. Она опустилась на холодный камень скамьи рядом с ним, не дожидаясь приглашения. — Привет, — так же смущённо ответил Фред. Его взгляд снова устремился к небу. Гермиона опять сжала в руках шарфы. — Я принесла тебе шарф… — она запнулась, ощущая очень сильную неловкость. — Чтобы… чтобы ты не замёрз! Пропал и торчишь непонятно где! Она вскочила со скамьи, встав перед ним. Даже сидя, он был высок, но сейчас, с поникшими плечами и потухшим взглядом, он казался меньше и даже каким-то беззащитным. Нервным движением она набросила на его шею вишнёвый шарф Лаванды и начала его обматывать, но пальцы не слушались, движения выходили резкими и неуклюжими. — Гермиона, ты меня задушишь! — с усмешкой сказал Фред, и боль исказила его лицо. Его правая, не забинтованная рука поднялась и перехватила её запястье, останавливая суету. — У тебя ледяные руки! — воскликнула Гермиона, выдёргивая руку. Она мгновенно достала волшебную палочку и превратила голубой шарф Парвати в тёплый плотный свитер. — Надевай! Немедленно! — Прямо как матушка! Так же командуешь! — Фред недовольно усмехнулся, но всё же послушно натянул свитер через голову. Тёплая ткань мягко обняла его плечи, и он с облегчением вздохнул. — Но… так действительно теплее. Спасибо, Гермиона. Он повернул к ней голову, когда она снова устроилась рядом, на этот раз ближе, чем прежде. Теперь их плечи почти соприкасались. «Когда он называет меня по имени… Клянусь, я чувствую что-то странное». Она замерла, сбитая с толку этим внезапным открытием. «Но… почему?». Она подняла глаза, ища ответа, может быть, в небе, но нашла только его взгляд. Фред тоже смотрел на неё. Их глаза встретились. Первой заговорила Гермиона: — Мне так жаль… что Амбридж выгнала вас с Джорджем и Гарри. Это ужасно несправедливо. Фред медленно оторвал взгляд, преодолевая сопротивление. Он снова посмотрел на свои руки. — Пустяки, — пожал он плечами. — Мы с Джорджем и так на последнем курсе. А вот Гарри… Ему, наверное, куда больнее. Он этим дышал. — Фред замолчал, а потом добавил с внезапной горечью: — Амбридж орала, что это навсегда! «Пожизненная дисквалификация»! Видела бы ты лицо Макгонагалл… Он снова попытался ухмыльнуться, но боль в губе заставила его в очередной раз сморщиться. Рефлекторно он потянулся к распухшей губе забинтованной рукой. Гермиона тут же схватила его за запястье, останавливая движение. — Дай-ка сюда, — она осторожно притянула его руку к себе. — Ты же не был у мадам Помфри? Она прищурилась, разглядывая грязный платок, туго обмотанный вокруг раны. — Ты просто намотал это на себя? Гермиона недовольно цокнула языком и сдвинула брови. Она аккуратно оттянула пропитанный кровью и грязью платок. Под ним обнажились содранные костяшки: воспалённые, с запёкшейся кровью и двумя неестественно опухшими суставами. Она тихо вздохнула, подняла палочку и сосредоточилась: — Эпискеи! Края ран слегка стянулись, воспаление немного спало, но глубокие ссадины и опухоль остались. — Это всё, что я могу... — Гермиона опустила палочку и грустно пожала плечами. — В целительной магии я не сильна. Завтра мадам Помфри прибьёт меня за такое лечение... Но она не отпустила его руку. Её пальцы сами собой начали движение. Невесомо, она провела большим пальцем по воспалённым костяшкам. Затем её пальчики скользнули вниз по длинным пальцам Фреда, исследуя каждую фалангу и сустав. Она и сама не понимала, почему ей хотелось это сделать. Просто не могла остановиться. — Больно? — шепнула она, не отрывая взгляда от его исцарапанной руки. Ответ пришёл не словами. Свободная ладонь Фреда мягко накрыла её пальцы, которые так нежно поглаживала его левую раненную ладонь. Потом он заговорил: — А тебе? Гермиона вздрогнула, медленно поднимая на него глаза: — Что? — Больно от слов Малфоя? От этого… «грязнокровка»… — он произнёс это мерзкое слово с отвращением. Его большой палец медленно провёл по её костяшкам, повторяя её собственный жест утешения — только теперь это было для неё. Слёзы неожиданно подступили к глазам Гермионы. Она отвернулась, уставившись на чёрно-белую пляску над головой. Снежинки таяли на её горячих щеках. — Да… — выдохнула она едва слышно. — Конечно, больно. Я вроде бы привыкла, но всё равно… Она замолчала, собираясь с мыслями, и ощутила, как его палец продолжает свой неторопливый, успокаивающий путь. — Сколько бы заклинаний я ни выучила, как бы хорошо ни училась, я всё равно… знаю своё место в этом мире. — горькая усмешка тронула её губы. — Чуть выше сквибов. Удобная, умная помощница для «настоящих» волшебников. До тех пор, пока не стану неудобной. А что, если меня лишат всего этого? — Она махнула свободной рукой в сторону замка, чьи башни терялись в снежной пелене. — В один момент? Школы, друзей… Волшебства… Просто из-за того, кто я? Я была одна с детства. Читала книги в пустом доме, пока родители работали. И вдруг… одно письмо. И я оказалась здесь. Познакомилась с Роном… с Гарри… — Она запнулась, её взгляд снова нашёл его. — С тобой… Фред крепче сжал её руку. — Никто не лишит тебя этого, — сказал он с такой уверенностью, что на мгновение она поверила. — Никто. Дамблдор, Макгонагалл… Орден Феникса. Они знают, кто ты. Настоящую тебя. Не ту, что приписывают крови. — Конечно, я знаю и это, но… — она попыталась улыбнуться, но получилось печально. — Сколько же у тебя этих «но», мисс Грейнджер! — Фред тихо рассмеялся. — Запасной план даже для запасного плана? — Именно так, — Гермиона наконец расслабилась, позволив себе слабую улыбку. Она подняла свободную руку, раскрыла ладонь к небу. Пушистая снежинка, кружась в танце, опустилась точно в центр, мгновенно растаяв от тепла её кожи, оставив лишь крохотную сверкающую каплю. — Но я не хочу терять друзей. До Хогвартса у меня их не было. Я просто… — она поймала ещё одну снежинку и замолчала. — …просто пялилась в небо часами и мечтала. Обо всём! О том, как стану принцессой… рыцарем… кем-то сильным, кто сможет дать отпор… — Гермиона сжала пальцы, уничтожая снежинку. — …тем противным девочкам из моей магловской школы. — Тебя обижали? — А ты как думаешь? Одинокая девочка с дурацкими кудрями, которая вечно сидит в углу с книжкой? Да ещё и с плюшевым зайцем наперевес до третьего класса? Идеальная мишень для насмешек! — Книги — это ещё куда ни шло, в твоём стиле, — кивнул Фред. — Но заяц? Его левая рука, всё это время лежавшая под её ладонью, перевернулась и он переплёл их пальцы. — Ну… — Гермиона опустила взгляд на их соединённые ладони и оставила всё как есть. Она снова устремила глаза к небу. — Этого зайца сшила моя бабушка Джин. Я его обожала. Отец тогда только начинал практику, денег едва хватало. Бабушка всегда сама шила нам одежду, вязала свитера. И вот… подарила мне этого зайца. Но… Барбара Милн вырвала его у меня и измазала дешёвой розовой помадой. Смеялась… Я пришла домой, а мама сказала, что бабушка Джин умерла. И у меня в руках был этот заяц… Весь в розовых пятнах… Я стёрла пальцы в кровь, пытаясь оттереть помаду химикатами, всем, что было под рукой. Но пятна въелись навсегда. Зайца пришлось выкинуть… Вот такая история… Нагрузила тебя. Прости. Фред молчал, не отрывая глаз от её лица. Её губы сжались в тонкую, упрямую линию, выдавая боль, которую она так тщательно скрывала. Он видел перед собой не только умную, собранную Гермиону Грейнджер, но и ту маленькую девочку с непослушными кудряшками, потерявшую в один день и бабушку, и единственного плюшевого друга. Её уязвимость была теперь так очевидна, что сжимала сердце. — Не извиняйся, это важно, и знаешь что… — сказал Фред, поднимая лицо к небу, где бесчисленные огоньки пробивались сквозь снежную пелену. — У нас есть кое-что общее… Он поднял правую руку, и пушистая снежинка опустилась на его ладонь, тут же растаяв. — Нам обоим нравится смотреть на небо, — тихо добавил он. Гермиона слабо улыбнулась. — Да, — кивнула она. — Мне Джордж рассказывал, как ты с детства любил выходить из дома по вечерам и ночам, чтобы смотреть на звезды. А я… — она поймала новую снежинку, — люблю дневное небо. Ясное, голубое, переменчивое. Хотя, признаюсь, ночное небо тоже прекрасно. В нём столько тайн. Фред кивнул, не сводя глаз с бескрайней темноты над ними. — В этом и суть! — прошептал он с внезапной страстью. — Ты только взгляни! Сколько их! Мириады солнц, целые миры… Жаль только… что многие из них уже давно мертвы. Мы смотрим на свет, а видим лишь эхо. Призрак того, чего уже нет… Гермиона почувствовала, как его пальцы слегка сжали её руку. Она подняла левую ладонь, ловя новую холодную звездочку с неба. — Всё зависит от того, как на это посмотреть, — задумчиво произнесла она. — Они, конечно, давно взорвались где-то там, в далёком-далёком прошлом… Но… небо — это же самая настоящая машина времени. Огромный, волшебный портал в прошлое, если отойти от магловских фантастических фильмов… — она бросила на Фреда быстрый озорной взгляд, — …которых ты, разумеется, никогда не видел. Мы поднимаем глаза и видим свет, покинувший звезду сотни, тысячи, миллионы лет назад. Её уже нет. Она стала пылью, туманностью, бездной… но её свет, её последний вздох, её послание всё ещё летит сквозь пространство. Всё ещё достигает нас. Всё ещё светит для кого-то. Для нас. Для тех, кто придёт после. — голос Гермионы задрожал. По её щеке медленно скатилась слеза. — Разве это не самое настоящее волшебство, Фред? Светить… даже когда тебя уже нет? Даже когда не осталось ни улыбки, ни боли, ни имени… Лишь свет. Весть о том, что ты был. Фред смотрел не на небо, а на неё. На её лицо, озарённое отсветами далёких мёртвых солнц и влажное от одной-единственной слезы. Он понял. Понял глубину её мысли, её боль, её страстную веру в то, что значение важнее существования. — Да… — выдохнул он. — И правда волшебство. То, что доступно даже… не-волшебникам. — Он тщательно подобрал слово, избегая резкого «маглы». Гермиона повернулась к нему, и её карие глаза, ещё блестящие от слёз, встретились с его голубыми. Опять. — Именно, — прошептала она, и искренняя улыбка тронула её губы. — Ты меня понял. Фред не мог оторвать от неё взгляда. В полумраке, под падающим снегом, она казалась одновременно хрупкой и невероятно сильной. Философом и ребёнком, мудрецом и той самой девочкой с зайцем. О, как же он её понимал! Всем своим существом, всей своей бесшабашной, ищущей приключений душой, всем, что в нём было. Они были из разных галактик — она, дочь стоматологов, выросшая среди книг и правил; он — сын волшебников, воспитанный хаосом и детскими шалостями. Но с самого детства их взгляды, пусть и в разное время суток, неизменно устремлялись к одному и тому же бескрайнему небосводу. К одной Вселенной. Она — серьёзная малявка с вечным учебником в руках, смотрела вверх на яркое, голубое, непостоянное дневное небо. Он — неугомонный сорванец с синяками на коленках и взрывчаткой в кармане, искал ответы (или просто красоту) в таинственной, необъятной, спокойной глубине ночи. — Конечно, понял, — усмехнулся Фред, пытаясь скрыть под шуткой вихрь мыслей и чувств. — Я же не полный болван. Его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на чуть приоткрытых, влажных от тающего снега губах. Внезапно его охватило желание не просто поцеловать её. Нет. Опустить голову так, чтобы их дыхание смешалось в одно облачко на морозном воздухе. Коснуться её губ своими. Он представлял, как его руки сами нашли бы её талию, аккуратно притягивая ближе, чтобы разделить тепло, ставшее вдруг таким драгоценным. Как пальцы запутались бы в её каштановых кудрях ощущая шелковистые завитки, каждый из которых казался ему сейчас чудом. Как запах зимнего воздуха смешался бы с её запахом, согревая лучше любой кофты. Но... «Рону нравится Гермиона. Гермионе нравится Рон…» — шёпот разума, как ледяной осколок, пронзил тёплую дымку мечты. Нерушимое правило. Фред сжал её пальцы в своей руке чуть крепче, ища опору против собственного сердца, стучавшего слишком громко в тишине двора. Желание осталось. Ему пришлось отвести взгляд, пытаясь прогнать образ её губ и шёпота своего имени на них. — Фред, а пошли на кухню? — неожиданно решительный голос Гермионы сломал поток его грустных раздумий. — Тебе, да и мне уже надо согреться как следует. А у домовых эльфов наверняка есть что-нибудь горячее! Фред моргнул, возвращаясь в реальность скамьи, снега и их сплетённых рук. — Будешь использовать рабский труд, мисс ГАВНЭ? — подмигнул он. — А как же твоя священная борьба за освобождение угнетённых и вязание освободительных шапок? Неужто принципы тают быстрее снежинок? Гермиона смутилась, а затем надула губы в знакомой капризной гримасе, которая заставила его сердце подпрыгнуть. — Ой, брось! — фыркнула она, но без какой-либо вредности. — Я же просто предложила согреться! — Ладно-ладно, сдаюсь, — Фред встал, потянув её за собой их сцепленными руками. — Я и правда продрог до костей. Да и ты тоже дрожишь, хоть и пытаешься не показывать. Гермиона на секунду замерла, её взгляд упал на их руки. Она тоже поднялась и их пальцы остались переплетёнными. — Мы всё равно уже давно нарушили комендантский час, — пожала она плечами, избегая его взгляда. — Так что… можно нарушить и это правило… «Это правило». О чём она? О своём принципиальном отказе от услуг домовых эльфов? Или о негласном правиле, которое запрещало вот так просто держать за руку брата своего лучшего друга и первой… Она не стала додумывать. Фред толкнул её плечом, заставляя сделать шаг вперёд по хрустящему снегу. — Нарушаешь священные принципы ради меня, староста Грейнджер? — спросил он. — Я польщён. Очень. Гермиона закатила глаза и всё равно улыбнулась. — Естественно, только ради тебя! — съязвила она. Фред громко рассмеялся. Гермиона не смогла удержаться и тоже рассмеялась в ответ. И они пошли по заснеженным плитам внутреннего двора к теплу рука в руке. В глубине сознания Гермионы возникло смутное ощущение, что она что-то упустила. Что-то важное. Тревога за кого-то… но тепло руки Фреда и обещание горячего чая на кухне отодвигали эту мысль на второй план.

***

— О-о! Мисс Гермиона! И сэр Фред Уизли! — взвизгнул Добби, завидев гостей. — Добби так рад вас видеть! И о… — Его восторженный взгляд скользнул вниз и застыл на их сплетённых пальцах. Радость в глазах сменилась трогательным умилением. — Вы… вы правда влюблённая парочка! Я так и знал! Ещё с прошлого года знал! О, какое это счастье… Фред и Гермиона одновременно взглянули вниз, увидев то, что они успешно игнорировало всю дорогу. Затем их взгляды встретились. Руки разомкнулись, и они отпрыгнули друг от друга. — Мы не пара! — выпалила Гермиона. Щёки её полыхнули малиновым румянцем, заливая всё лицо. — Мы не вместе! — ровно в тот же миг отозвался Фред. Уши его алели не меньше её щёк. Добби заморгал, ошеломлённый такой бурной реакцией. Его большие уши тревожно затрепетали. — Но… но в прошлом году… — залепетал он, пытаясь найти логику в происходящем. — Вы сидели в том уголке, и… я даже принёс вам свечу… — Добби! — перебила его Гермиона. Она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Всё не так, как ты думаешь. Мы просто… просто пришли сюда что-нибудь поесть. Проголодались. После… прогулки. Вот и всё. Она отчаянно избегала взгляда Фреда, уставившись куда-то в сторону огромной печи, где пыхтел горшок с чем-то ароматным. Фред нервно поправил воротник кофты, его обычная уверенность рассыпалась в пыль под невинным взглядом домовика. Добби, видимо решив, что лучшее лекарство от смущения — это еда, радостно замотал головой. — О, Добби принесёт кое-что вкусненькое, что осталось с ужина! Самое лучшее! — заверил он и кивнул в сторону знакомого столика. — Там тихо и укромно, прямо как в прошлый раз! Добби сию секунду! Фред усмехнулся, глядя на миниатюрную мебель, которая казалась игрушечной на фоне его длинных ног. — Ох, опять этот «уютный» столик для гномов… — А в прошлом году он тебе ужасно понравился, не притворяйся! — фыркнула Гермиона. — Ага, а потом затекли ноги и спина, — констатировал Фред, закатывая глаза. Они подошли к столику. И тут Фред, с галантностью, достойной героя романа про рыцарей Круглого стола, ловко отодвинул крошечный стульчик для Гермионы. — Миледи, — произнёс он низким, игриво-почтительным голосом, слегка склонив голову, — прошу, садитесь. Ваш трон ожидает. Гермиона расцвела улыбкой. Она грациозно опустилась на сиденье. — Как это неожиданно галантно с вашей стороны, сэр Фред! — ответила она, поддерживая игру. — Я и не подозревала, что хулиганы высшей категории владеют искусством куртуазных манер. Фред удивлённо приподнял бровь, изображая наигранное потрясение. — Повысила меня из ранга хулиганов в ранг рыцарей? — воскликнул он, прикладывая руку к сердцу. — О, миледи, вы льстите моей скромной персоне! За какие же такие заслуги? Гермиона рассмеялась. — Ну, дрался же ты сегодня с Драко как самый что ни на есть настоящий рыцарь! За честь своей Леди! — выпалила она весело, но тут же замолкла. Глаза её широко раскрылись, а румянец вспыхнул с новой силой. Она смущённо кашлянула в кулак, отводя взгляд. — Ну… то есть… в переносном смысле, конечно! Шучу… — Я понял, Гермиона, — сказал он, и ухмылка стала ещё шире. — В переносном смысле. Без сомнения. Он развернулся и плюхнулся на противоположном стульчике. Как и в прошлый раз, его длинные ноги наотрез отказались помещаться под низким столиком. С комичным вздохом он уселся вполоборота, вытянув ноги в сторону. Добби появился, бережно неся две широкие креманки из прозрачного стекла. В них был густой шоколадный мусс, увенчанный пышной шапкой взбитых сливок и крошечной веточкой свежей мяты. — Вот! Самый вкусный мусс! Нокси делал его лично для ужина профессоров! Осталось совсем немного! — гордо прошептал Добби, ставя десерт посередине маленького столика, прямо между Фредом и Гермионой. Фред взял серебряную ложечку, которую принёс эльф, его взгляд скользнул к Гермионе. Та уже зачерпнула первую порцию, движения её были удивительно сосредоточенными. Она поднесла ложку ко рту, и мусс исчез. На её лицо легло выражение блаженства. Шоколад с ноткой терпкой вишни и облаком нежных сливок растаял на языке. — Так… погоди, — произнёс Фред, снова изгибая бровь. — Ты же… ты же не любишь сладкое, Гермиона. — Я… Этот… особенный. Он не приторный. В нём есть горчинка. И… вишня? На самом деле после этой ночи, после драки, после звёздного двора и странной близости, после его внимательности… Гермионе просто захотелось этой роскоши. Захотелось чего-то тёплого, утешительного, чего она обычно себе запрещала. — Особенный, — тихо повторил Фред, слишком широко ухмыляясь, и попробовал десерт. — Очень интересно… Они сидели в тишине ещё некоторое время, наслаждаясь чаем и нежным муссом, пока Фред не решился нарушить спокойствие вопросом, который давно вертелся у него на языке: — Слушай, а то письмо… В начале года от Крама… Вы всё ещё общаетесь? — небрежно произнёс и обратно уставивился в свою креманку. — Нет. Я… Точнее, если быть честной, Алисия посоветовала мне… — Гермиона замялась. — …чтобы я не давала ему ложных надежд и прекратила общение. Он… Я ему нравлюсь. Но ты же и сам знаешь, что мне нравится Рон. Я сказала Виктору, что лучше нам больше не общаться. Вот так вот… — Да, я знаю, что Рон тебе нравится… — тихо отозвался Фред. — Я спросил про Крама просто так, вспомнил, не придавай значения… — Он снова улыбнулся. — Просто интересно, как он после Турнира. В целом он неплохой парень. Для соперника. Ну, для соперника Гарри, я имею в виду… Разумеется, я об этом. — Я поняла. Разумеется… — повторила Гермиона и снова принялась за десерт. Когда её креманка быстро опустела, а Фред всё ещё медленно наслаждался своим муссом, взгляд Гермионы, а затем и её ложка стали всё чаще оказываться в его порции. — Эй, Грейнджер, — Фред приподнял бровь, подпирая подбородок рукой. — Мне кажется, ты целенаправленно опустошаешь именно мою креманку? — Просто… захотелось ещё, — Гермиона потянулась за очередной ложкой его мусса, но Фред резко придвинул креманку к себе, прикрывая её салфеткой. — Ага, захотелось! Целых три ложки уже «захотелось»! Добби! — он обернулся к эльфу. — Принесите мисс Гермионе ещё одну порцию, пожалуйста! — Это варварство — заставлять домовых эльфов работать ночью! — возмутилась Гермиона. — Просто дай мне ещё немного! — Сама же предложила прийти сюда, забыв про «рабский труд»! Настолько забыла, что уже третью ложку у меня воруешь! — Фред, дай мне ещё чуть-чуть! — Нет! — Он капризно надул губы, пародируя её, и откинулся на спинку стула с преувеличенным видом оскорблённого достоинства. Гермиона фыркнула, скрестила руки на груди и отвернулась к окну, за которым тихо кружились снежинки. Стул Фреда скрипнул, послышались шаги. И вдруг перед ней на столик опустилась вторая креманка, полная такого же шоколадного мусса. — На, упрямая, — провозгласил он. Фред снова сел напротив. — Хватит воровать у пострадавшего игрока. Наслаждайся легально. И да… Я просто взял это со стола, не заставляя делать этого эльфов, если тебя это утешит. — Спасибо, — прошептала Гермиона, чувствуя, как нелепая радость разливается по телу. — Ты вообще осознаёшь, — парень наклонился через стол, — что гриффиндорская староста в два часа ночи не в кровати, а на кухне в обществе закоренелого нарушителя порядка? Что скажет Макгонагалл? Или те самые первокурсники, которых ты учишь дисциплине… Гермиона поперхнулась. — Ещё слово — и я полностью конфискую твой мусс! — она вскочила со стула. — И да, мы засиделись! После вашего квиддичного побоища и выходки Амбридж… Филч только и ждёт! Пошли! Она рванула к выходу с кухни. Фред, не выпуская свою креманку, в два шага догнал её. — Так почему всё-таки сладкое? — не отставал он, обмакнув палец в мусс. На кончике повисла шоколадная капля. Он медленно поднёс палец ко рту, не отрывая от неё насмешливого, но пристального взгляда. — В честь нашей победы? Или… — он намеренно замялся, — …потому что оказалась здесь со мной? — Фред Уизли! — Гермиона резко обернулась. Её взгляд прилип к его пальцу, затем к губам. К ссадине в уголке рта, к тому, как кончик языка медленно слизнул шоколад. «Зачем он так смотрит? Зачем так медленно?». Сердце застучало глухо и беспорядочно. — Это… это негигиенично! Грязными руками! Да ещё с царапиной! Ты что, заражения хочешь? — Зато чертовски вкусно, — он с удовольствием облизнул палец, потом медленно провёл кончиком языка по нижней губе. Гермиона сглотнула, внезапно осознав, как близко он стоит. — После драки с Малфоем, его мерзких слов и этой идиотской песенки про Рона… — его лицо на мгновение омрачилось, и он снова обмакнул палец. Рон. Она совсем забыла! Он же где-то бродит, расстроенный провалом в игре, в одной тонкой форме… Первый снег! Её взгляд машинально упал на Фреда. Остановился на вишневом шарфе Лаванды, плотно обмотанном вокруг его шеи; на голубой кофте-шарфе Парвати, надетом поверх квиддичной формы. Два шарфа, которые она прихватила для двух братьев. Два шарфа. И оба на нём. Забота, предназначенная другому, но оказавшаяся именно здесь. — Ты чего застыла? Замёрзла? Или придумываешь, как меня отчитать? — Фред склонил голову. Кончик его липкого шоколадного пальца лёг Гермионе на нос. Холодно, сладко, неожиданно. — ФРЕД! — она ахнула, пытаясь стереть пятно, но только размазала сладкую грязь по переносице. Он громко рассмеялся. Пока она в ужасе разглядывала свои перепачканные пальцы, он мазнул её снова — по щеке, оставив шоколадную полосу. — Ты рехнулся?! — зашипела Гермиона, но в глазах, вопреки ярости, вспыхнуло веселье. — Ты опять! Как в нашу первую встречу в Хогвартс-Экспрессе! Когда я искала лягушку Невилла! — О-о-о, ты помнишь! — лицо Фреда озарилось восторгом. — Шедевр, правда? Твоя физиономия, когда вместо жабы я достал шоколадку… А потом бац! — Он изобразил взрыв пальцами. — Прыгающая шоколадная жабина приземлилась тебе прямо на лицо! Измазала тебе щёки! Честно сказать никогда не забуду это твоё потерянное детское личико! — Ах ты…! — Гермиона бросилась к нему, намереваясь вырвать креманку, но он взметнул руку вверх, высоко над головой. Мусс угрожающе покачнулся. — Не дотянешься, Грейнджер! — Он засмеялся, глядя на неё сверху вниз. Его свободная рука снова потянулась к ней, на этот раз оставив сладкую точку у неё на лбу. — Ростом не вышла! — Отдай! — Она подпрыгнула, пытаясь достать, но он ловко увернулся, кружа её вокруг себя. — Не-а! — Фред! — Не-а! — Невыносимый! — Упрямая! — Какая есть! — А я тоже какой есть! — Идиот! — фыркнула Гермиона. — Всезнайка! — Фред широко улыбнулся и показал ей язык. Гермиона, собравшись с силами, вновь подпрыгнула — на этот раз выше, её пальцы почти коснулись холодного стекла. И случилось неизбежное. Из перекошенной креманки выплеснулась упругая, подтаявшая масса шоколадного мусса. Первая порция приземлилась Фреду на плечо, щедро измазав голубой свитер-шарф густой тёмной каплей. Вторая, отскочив, брызнула на волосы Гермионы, оставила ещё одну полосу на её щеке и испачкала рукав куртки и воротник школьной формы. Фред медленно опустил руку. Гермиона замерла. Затем её взгляд упал на шоколадное пятно на его плече. Не говоря ни слова, она провела пальцем по липкой массе на его свитере и так же медленно, не отрывая от него взгляда, поднесла палец ко рту. — Как негигиенично, Гермиона! — усмехнулся Фред. — Зато чертовски вкусно! — ухмыльнулась она в ответ. Они разразились хохотом. Вдруг из темноты раздался полный недоумения и усталости голос: — Чего это вы тут прыгаете и орёте? Смех оборвался мгновенно. Они разом обернулись, и глазам предстал Рон. Он сделал несколько шагов вперёд, его взгляд скользил по ним с нарастающим недоверием. Гермиона, нервно пытаясь стереть шоколад с кончиков волос, размазала его ещё сильнее по шее и воротнику. Фред, заметив её тщетные усилия, оттянул рукав своего уже изрядно испачканного свитера и аккуратно провёл им по её щеке. — Гармонично, — пошутил он, оставляя на ткани новый шоколадный след. — Теперь ты похожа на работу магловского художника. Того, что с звёздными ночами и… отсутствующим ухом. — Это Ван Гог, — поправила она, и её улыбка выдавала крошечное удовольствие от этой нелепой заботы. — И ухо он отрезал себе сам. Добровольно. — Добровольно? — Фред притворно задумался. — Ну, тогда, может, и мне поэкспериментировать? Оттяпать Джорджу для гармонии одно ухо, а то он вечно ворчит, что я привлекательнее. Шрамы же красят мужчин, верно? — Только не вздумай предлагать это Джорджу. Он тебе своё второе ухо… куда-нибудь пришьёт. — О, а это уже идея! Близнецы Ван Гоги! С двумя ушными раковинами на двоих и кистями вместо волшебных палочек! Парочку снова охватил смех, но рядом резко прозвучало: — Вы вообще понимаете, что сейчас третий час ночи? — Мы просто приводим в порядок мировое искусство, — невозмутимо сказал Фред, аккуратно стирая шоколадное пятно с виска девушки своим рукавом. — Не хочешь присоединиться, Рон? Можешь быть тем критиком, что всё портит. Гермиона вздрогнула, отпрянув от Фреда. — Рон! Ты где был?! Пропал после матча! Я тебя искала… — Она запнулась, смущённо опуская глаза, вспомнив, как направилась не к уходящему Рону, а к сидевшему на скамье Фреду. — В общем, хорошо, что ты тут! С тобой всё в порядке, и ты не замёрз! Я пошла спать! — Выпалила она, избегая его взгляда и торопливо пятясь назад. — Вам тоже обоим пора! Не дожидаясь ответа, она юркнула мимо друга в коридор, ускоряя шаг. — Эй, подожди, Миона, — автоматически шагнул за ней Рон, но Фред ловко перехватил его движение, встав между ним и быстро удаляющейся фигурой Гермионы. — Ну что? — Фред нервно потер тыльной стороной ладони ссадину на губе. — Ты пропустил целое представление. Новостей — вагон и маленькая тележка. Например… — Веселитесь тут, пока я… — перебил его Рон и махнул рукой в сторону, где скрылась Гермиона. — Она вся в шоколаде. Это твоих рук дело, да? Фред почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Редко Рон звучал так… колко. Особенно с ним. — Эй, полегче, Ронни, это просто… — Фред начал оправдываться, но поймал взгляд брата и замолк. — На, держи. — Он стянул шарф со своей шеи и намотал его на Рона. — Ты замёрз, а я… — он посмотрел в тёмный коридор, куда убежала Гермиона. — Я догоню её. Одна точно напорется на свою любимую Амбридж или Филча! Спокойной ночи, братишка! И не кисни из-за игры, ладно? Фред хлопнул брата по плечу чуть сильнее, чем нужно, и бросился вдогонку за Гермионой. Рон потрогал мягкую шерсть шарфа на своей шее. Он был тёплым и пах… не Гермионой. Клубникой. Что-то было не так. И с шарфом и С Гермионой. Её стремительный поцелуй перед матчем, шёпот: «Удачи, Рон!» и запах её шампуня — никак не клубничный. Он не смог. Он подвёл всех. «Не поймал. Ни одного. Ни-од-но-го». Значки. Сверкающие короной на груди у каждого слизеринца. «Уизли — наш Король!». И эта мерзкая, прилипчивая песенка, резавшая слух и душу. Язвительный и гнусавый голос Малфоя звучал в памяти особенно отчётливо. Унижение впивалось под кожу. Он был посмешищем. Король? Король неудачников. Позор семьи. Билл. Хорош вообще во всём: от учёбы с квиддичем до разрушения проклятий. И теперь он ещё и с девушкой, которая была участницей Турнира Трёх Волшебников и просто красавица! Чарли. Староста, капитан команды по квиддичу, крутой ловец и укротитель драконов в Румынии. Перси. Пусть и зануда, но министерский чиновник с важным видом и перспективами. Фред и Джордж. Яркие, неудержимые, вечно что-то придумывают; близнецы, чьи имена гремели на поле сегодня — они орудовали битами и отбивали бладжеры, они заставили трибуны реветь от восторга и ненависти. Они были звёздами! А он? Рональд Уизли. Шестой сын. Ботинки Билла, которые на размер больше и натирают ноги. Потрескавшаяся куртка Чарли из драконьей кожи. Исписанные учебники Перси. Выцветшая футболка Фреда и Джорджа. Вратарь, который не поймал ни одного квоффла в своём первом серьёзном матче. Тот, кого сделали «королём». Тот, кого Гермиона... Гермиона... Мысль оборвалась. Она была здесь всего мгновение назад, сияющая, перепачканная шоколадом, а её глаза… В них горел тот самый огонёк, который Рон помнил лишь по своим собственным смутным воспоминаниям. И рядом с ней оказался Фред. Не просто брат, а уверенный, ослепительный Фред, с его вечной улыбкой, с лёгкостью, которая притягивала взгляды и, казалось, не оставляла места для сомнений. Они стояли так близко — два человека, говоривших на одном языке, том самом, на котором Рон всегда спотыкался. Горькое чувство сдавило горло. Стыд, ярость, самоедство, беспомощность сплелись в один толстенный узел. А поверх всего этого великолепия — бессмысленное раздражение. Потому что это опять был Фред. Потому что снова не он оказывался там, где нужно. Снова не он был достаточно умён, достаточно быстр, достаточно хорош. Этот дурацкий, нелепый шарф, который теперь казался не трофеем от девушки, а насмешкой, просто чужим знаком внимания, который он не заслужил. Ему захотелось сорвать его, швырнуть в темноту и стереть с себя это унизительное чувство… Тук-тук. Лёгкое прикосновение кончиков пальцев к его спине заставило Рона вздрогнуть и резко обернуться. За ним стояла Полумна Лавгуд. В розовой пижаме со звёздочками. Босые ноги стояли на холодном каменном полу, длинные светлые волосы спускались волной почти до пояса. — Полумна? Ты чего не спишь? — Да я… гуляла весь вечер в одиночестве, — она сделала шаг к окну, и лунный свет выхватил грусть в уголках её губ. — Соседкам не понравилось, что моя шапка-лев рычала без остановки. Пришлось… так сказать освободить её дух. Сжечь в камине, проще говоря. Грустно. Он был очень хорош. Рон хмыкнул без веселья. — Да, рычал он круто... — парень замолчал, наблюдая, как снежинки за окном танцуют в отражении её глаз. — Как ты это выносишь, Полумна? Серьёзно. Вот эти все…шутки? Дразнилки? Вечно над тобой ржут! Как ты можешь просто… плыть мимо? Когтевранка подошла ближе к окну, встала рядом с ним и их отражения слились в тёмном стекле. — Кто сказал, что я «просто плыву»? Я слышу каждое слово, вижу каждый усмехающийся рот и чувствую каждый тычок пальцем за спиной. Рон нахмурился. — Ну и? Тебе не больно? Не обидно? Ты же не каменная! — Больно, — призналась Полумна. — Обидно. Иногда очень. Особенно когда это повторяется снова и снова. — Вот! — парень почти вскрикнул, найдя наконец отклик. — Вот видишь! А ты ведёшь себя так, будто тебе… наплевать! Улыбаешься, говоришь про каких-то нарглов! — А что я должна делать? Кричать на них? Становиться такой же злой и колючей? Это отнимет у меня… меня саму. Мои мысли, мои версии, мой мир… они важнее их глупых слов. Я выбираю не пускать их яд внутрь. Пропускать мимо сердца. Но это не значит, что он не жалит кожу. — Все зовут тебя полоумной… — прошептал Рон, глядя на её хрупкое и какое-то неземное отражение в окне. — Практически вся школа. — Ага, — она просто кивнула, не отводя взгляда от падающего снега. — Зовут. — И тебе… всё равно? Лавгуд повернулась к нему. Её глаза в полумраке казались огромными, бездонными озёрами. — Я не плачу в подушку каждую ночь, если ты об этом, — сказала она с печальной улыбкой. — Но я спрашиваю себя: а кто они такие, чтобы решать, кто умён, а кто нет? Они смеются над моими мозгошмыгами? Над внешним видом? Над тем, что я верю в то, что им не видно? Но разве это делает мои мысли менее реальными для меня? Они живут в маленьком, тесном мирке правил и насмешек. А мой… он шире. И в нём есть место для всего и даже для их злобы. Это просто… Как холод за окном. Неприятно, но не конец света. И я не думаю, что нормальные, по-настоящему умные люди тратят столько сил, чтобы заставить другого чувствовать себя ничтожеством. Разве ты так делаешь? Рон покраснел, вспомнив свои прошлые усмешки. — Ну… нет… но… — Вот видишь, — тихо сказала Полумна. — Значит, полоумные, возможно, они. А я просто… Луна. Которая иногда плачет, но знает, что её слезы — её собственные, а не их победа. Рон бросил короткий взгляд на неё. Её простые и странные слова, как она сама, падали в его душу, как те снежинки за окном — тихо, но меняя ландшафт. — Не знаю… — пробормотал он, опуская взгляд. — И та песенка… про тебя… — начала Луна, глядя на его сжатые руки. — Полумна, не продолжай… — резко оборвал он. — Она отвратительна, — твёрдо сказала девушка. — Но подумай, Рон. Насколько же неуверенными в себе и своих игроках должны быть слизеринцы, если их лучшая тактика — не тренировка, не стратегия, а… глупая, злая песенка про вратаря соперника? Нет бы Крэбба и Гойла научить летать, а не орать глупости! Разве уверенные в победе так себя ведут? — Не думаю, что они не уверены в своих… — А я уверена! — перебила она с внезапной горячностью. Она засунула руку в карман своей пижамы и вытащила маленький сверток из пергамента. — Держи. Парень с подозрением покосился на свёрток. — Опять твои… эм… странные амулеты удачи? — Нет, — Луна развернула пергамент, открыв драже «Берти Боттс». — Просто конфета. Для вкуса. Для… момента. Рон колебался, глядя на разноцветную фасолинку. — Если там вкус вчерашних носков, то… — он горько усмехнулся, — …то это будет идеальная точка в худшем дне моей жизни. — Этот день уже кончился, Рон, — мягко сказала когтевранка, протягивая конфету. Он взял фасолинку. Задержал дыхание. Положил в рот. И… расслабился. Знакомая сладость разлилась по языку. — Яблочный вкус, — выдохнул он, и крошечная, искренняя улыбка тронула его губы, согнав тень унижения. — Люблю яблоки. Луна засияла. — Вот видишь? У нас с тобой есть общее. Мы оба любим яблоки. Значит, не такая уж я и «полоумная Полумна Лавгуд». А просто Луна. Которая иногда обижается, но не даёт этому себя сломать. И ты — не «король помойки». Ты — Рон Уизли. Который тоже любит яблоки и которому сегодня было очень плохо, но завтра может быть лучше. Рон посмотрел на неё. Не как на «чокнутую Лавгуд». Он увидел бледность её кожи при лунном свете, тени усталости под глазами, которые раньше принимал за часть её «не от мира сего». Увидел, как мягко светятся её длиннющие белые волосы, увидел ум и стойкость в её бездонных глазах и… нежность, с которой она протянула ему конфету. Впервые он разглядел её. Странную, но невероятно смелую в своей беззащитности и… очень одинокую в своём способе существования. Его сердце сжалось от благодарности и стыда за всё свои прежние мысли в её адрес. — Наверное… — согласился он, и его взгляд, скользнул по её лицу. Он больше не видел «странности». — С первым снегом тебя, Рон Уизли, — прошептала она и лучезарно улыбнулась ему. — И с новым днём. Пусть он принесёт меньше глупых песенок и больше яблочных драже. Она развернулась и поплыла прочь по коридору, напевая незамысловатую мелодию и оставляя за собой едва уловимый аромат, который Рон не мог определить. Пока. «Полумна Лавгуд, — подумал Рон, проводя пальцем по тёплой шерсти шарфа Гермионы на своей шее, но мысли его уже не цеплялись за его происхождение, — самая странная девушка во всей Англии. Наверное, и во всём волшебном мире тоже…». За окном кружилась белая метель. Образ когтевранки, её слова о мозгошмыгах, о нарглах, об амулетах... Все это было не просто странным. Это было... с другой планеты. «Но… почему-то после разговора с ней... с этой самой странной девушкой... на душе стало... светлее?». Он больше не чувствовал себя уродливым королём помойки. Чувствовал себя... Роном Уизли. Которому было больно, который облажался, но который только что получил неожиданное утешение от того, от кого меньше всего ожидал. «И эта странность... она какая-то... особенная. И почему-то... красивая…». Рон оторвался от окна. На душе всё ещё лежала тяжесть поражения, стыд перед братьями и Гермионой. Но сверху, как первый чистый снег, легло новое трепетное любопытство к самой странной девушке в Хогвартсе. Он поправил шарф (уже не желая его отшвырнуть куда подальше) и медленно пошёл к выходу, а на языке был приятный яблочный вкус.

***

За окном Хогвартса тихо кружился первый снег, укутывая замок. В башне Гриффиндора трое парней, чей день был напрочь испорчен квиддичем, погружались в сны, уносясь каждый в свой особенный мир. Гарри, прикрыв веки, видел не стены спальни, а знойное лето, трепет рыжих волос на ветру и смех, похожий на солнечные зайчики. Фред, улыбаясь во сне, чувствовал на губах привкус шоколада, а за закрытыми глазами его танцевали звёзды и одна упрямая всезнайка. А Рон… Рон ворочался, пытаясь прогнать навязчивую мысль о мозгошмыгах, которые, если верить одной странной, но удивительно искренней голубоглазой девочке, могли запросто пробраться в голову и вызвать размягчение мозгов. Он даже непроизвольно поёжился, представив, как они там шевелятся. Но потом его лицо озарила широкая улыбка. «Рон Уизли — наш король!» — настойчиво твердил он про себя, но уже не слышал в этой фразе насмешки. Вместо этого он ясно видел, как поднимает над головой сверкающий кубок школы по квиддичу, а трибуны сходят с ума от восторга. И где-то в первых рядах, рядом с Гарри и Гермионой, стоит она с серьгами-крышками от сливочного пива и серьёзным взглядом, кивает ему и говорит что-то вроде: «А я всегда знала, что ты сможешь». Это было его самым ярким, амбициозным и безумным воображением. И оно ему нравилось до дрожи.