Фейерверки и перья

Фред и Алисия шли вдоль витрин «Зонко», окутанные неловким молчанием. Фред глубже засунул руки в карманы куртки и поднял воротник — хотел спрятаться. Его пёстрый шарф, обычно такой крикливо-весёлый, сейчас казался насмешкой над всем происходящим. Он мысленно перебирал заготовленные с Джорджем и Ли фразы, но каждая звучала жестоко. Обидеть Алисию — последнее, чего он хотел. А ведь она наверняка будет лить из-за него слёзы! «Хоть бы что-нибудь смешное придумать. Разрядить обстановку», — пронеслось в голове парня. Он открыл рот, чтобы излить очередную нелепицу, но Алисия внезапно остановилась. — Слушай, Фред… Может… нам стоит расстаться? Тот поцелуй… Это было… ужасно неловко. Мне кажется, нам куда лучше оставаться друзьями. Так ведь? — она говорила быстро, глядя куда-то мимо него на весёлые прыгающие штуки в витрине. Фред внимательно посмотрел на Алисию, и ему стало ещё хуже. Она взяла всё на себя — и первое слово, и неловкость, и даже его вину. — Ты уверена? — вырвалось у него. — Просто я… я… «Что? Использовал тебя? Пытался забыть другую? Испугался своих чувств? Просто идиот, Фред Уизли!». — Не объясняй! — резко перебила Алисия и наконец поймала его взгляд. В её глазах стояла боль и… понимание. Жестокое, безжалостное понимание. — Ты прекрасно знаешь, что мы не пара. Друзья — да, отличные друзья, но… Я тебе не нравлюсь. Как девушка. Потому что… Потому что… — она не смогла договорить. Не смогла произнести её имя. Это было бы слишком больно и унизительно. Алисия резко отвернулась, делая шаг назад. — Я… я, кажется, забыла сделать домашку для Амбридж. А она, сам понимаешь, всё проверяет досконально. Пока! И она ушла. Почти побежала, не дав Фреду возможности ответить, оправдаться или хотя бы извиниться. Её силуэт быстро растворился в толпе студентов, спешащих к замку. Фред остался стоять один. Он понял всё, что она не сказала. И ему стало противно — от собственной трусости и неуклюжей попытки убежать от самого себя. Он с силой пнул валявшийся камешек. Тот глухо стукнул о стену и отскочил в сторону — беспорядочно и бесцельно. Прямо как он сам в последнее время. Он подтянул шарф выше, прикрыв нижнюю часть лица, и медленно побрёл прочь от шумной главной улицы, в узкие тихие переулки Хогсмида. Туда, где его не увидит никто. Где никто не увидит, что даже у вечного шутника Фреда Уизли бывают моменты, когда ему не до смеха.

***

Алисия не плакала. Запретила себе. Она сжала зубы до боли, впиваясь ногтями в ладони, и с яростным упрямством заставляла слёзы оставаться внутри. Они жгли глаза, подступали комом к горлу, но она снова и снова глотала их, не позволяя ни единой капле прорваться наружу. Зачем? Что изменят слёзы? Краснота носа, распухшие веки, жалкий вид — никому не нужные доказательства её собственной наивности? Она всё знала. Знала, что то письмо, в котором говорилось, что Фреду нравится другая, было скорее всего написано рукой Джорджа. Знала, что Фред, с его неугомонным сердцем и вечно устремлённым куда-то взглядом, вряд ли смотрит на неё так, как она мечтала. Джордж как-то обмолвился нечаянно: «Фред… Он просто запутался». Она поняла намёк. Но надежда — коварный и живучий червь. Она точила разум, нашептывала: «А вдруг? Вдруг именно для меня он станет другим? Вдруг я смогу стать той, на кого он посмотрит по-настоящему? Забудет ту, что прочно поселилась в его мыслях. Наверное, навсегда…». И вот результат. Унизительная боль, от которой хотелось сжаться в комок. Она пыталась злиться. Злиться на Фреда — за его слепоту, за эту невольную, бездумную жестокость. Злиться на Гермиону — просто за то, что она существует. За её ум, за её неуступчивость, за то, что она, сама того не ведая, владеет вниманием Фреда Уизли. «Если бы можно было вернуть тот единственный миг... вырвать его из памяти...». Тот миг на Святочном балу. Когда зал сиял гирляндами, а оркестр играл что-то томное и сладкое. Фред сказал ей что-то дерзкое про платье мадам Максим, и она засмеялась, запрокинув голову. А потом посмотрела на него — и увидела. Широкую и искреннюю улыбку. Сердце щёлкнуло, распахнув дверь в мир ослепительных, но наивных надежд. Она забыла про музыку, про толпу, про всё на свете. Запомнила только одно: как прекрасно быть причиной такой улыбки. Если бы можно было вырвать этот миг из памяти. Сжечь его. Растоптать. Потрясти ту глупую, доверчивую девочку за плечи, что полетела на этот свет, который уже принадлежал другой, и крикнуть: «Остановись! Он не для тебя!». Потому что это был обман. Красивый, мимолётный, но обман. Его улыбка была не для неё. Алисия была просто фоном, случайной собеседницей в тот миг, когда его мысли и взгляд уже не принадлежали ей. Они были там, с Гермионой. Всегда с Гермионой. Даже его смех в тот вечер, казалось, был лишь эхом чего-то другого. А она… она просто стояла рядом, пока он не сводил глаз с танцующей с Крамом Гермионы, спорящей с Роном Гермионы, с непозволительно красивой Гермионы… Куда он исчез потом? Ушёл за хлопушкой и не вернулся. Что-то внутри Алисии подсказывало: он был тогда с ней. Всегда — с ней. И тот поцелуй. Вечером в почти пустой гриффиндорской гостиной. Они болтали о домашке, и вдруг в голове Алисии промелькнула отчаянная мысль: «Сейчас или никогда». Желание ощутить тепло его губ, пусть всего на мгновение, пересилило всякий страх. Она наклонилась — и… Фред… Он не отпрянул, но и не ответил. Он застыл, и в его широко раскрытых глазах она прочла не радость, а растерянность и… вину. Тяжёлую вину за то, что не может разделить её порыв. Право на Фреда Уизли не принадлежало ей. Оно было диким и свободным, как он сам, и тянулось к другой, далёкой и недосягаемой звезде. Она уважала Гермиону. Но сейчас было обидно. До ярости, которая тут же обрушилась на неё саму. Потому что виновата была только она. Лишь она одна. Это она доверилась ложным надеждам, строила замки из воздуха, поверила в возможность того, чего не могло быть. Это она, зная, что пламя обожжёт, всё же протянула к нему руку. Как же глупо — всей душой тянуться к тому, чьё сердце уже занято другой. Как невыносимо горько — осознать это лишь сейчас, когда уже обожглась. Алисия подняла лицо к небу, позволив холодному ветру обжечь щёки и высушить влагу на ресницах. Боль была острой, рана — свежей, но она не даст ей сломить себя. Она не станет выплакивать глаза по тому, что никогда по-настоящему не принадлежало ей. Не будет играть роль жертвы обстоятельств, которые во многом создала сама. Она была сильнее этого. Чуть-чуть сильнее. Прямо сейчас нужно было просто дойти до замка. Улыбнуться Анжелине и Кэти, поддержать ворчание Ли про противные правила Амбридж. Притвориться, что сердце не разбито вдребезги. А потом найти укромный уголок в пустом классе или запереться в кабинке женского туалета. И только там, в полной тишине, позволить несправедливой слезе скатиться по щеке. Одной. Всего одной. В знак прощания с призраком, в которого она так наивно и так сильно влюбилась. А завтра… завтра будет новый день. Без Фреда Уизли в роли её принца.

***

Гермиона устроилась в кресле у камина, поджав под себя ноги, а на коленях у неё лежал внушительный том «Непризнанные аспекты трансфигурации веществ» и несколько исписанных листов пергамента. Страницы шелестели под её пальцами, а губы чуть двигались, беззвучно повторяя сложные заклинания. Весь мир сейчас вращался вокруг законов магии и подготовки к СОВ — что могло быть важнее? Мысли о Фреде и его поцелуе с Алисией она твёрдо отгоняла. Это было нелогично, непродуктивно и абсолютно не соотносилось с трансфигурацией жабы в болото. «Меня искренне интересует, можно ли трансформировать человека в жидкость, — упрямо твердила она себе. — И это чисто академический интерес. Никакого отношения к желанию исчезнуть или, скажем, быть смытой в канализацию — абсолютно никакого!». Тишину нарушили осторожные шаги. Гермиона подняла взгляд, оторвавшись от текста. На пороге стояла Алисия. Не улыбающаяся, не сияющая, как обычно, а какая-то… притихшая. Гермиона на мгновение замерла, перо застыло в воздухе. Мысль о том, что Алисия и Фред встречались (хотя это слово казалось слишком громким для их странных полунамёков и скрытных прогулок), снова всплыла в памяти. Гермиона почувствовала лёгкий укол неловкости — совершенно необоснованный, ведь она точно ничего плохого не сделала. Алисия молча прошла к креслу напротив, села и уставилась на огонь в камине. Минуты две длилось это молчание. Гермиона уже собралась снова погрузиться в книгу, отогнав назойливое чувство беспокойства, как вдруг охотница тихо произнесла, не отводя взгляда от пламени: — Мы расстались. С Фредом. Только что. В Хогсмиде. Гермиона сжала страницы книги. «Зачем она говорит это именно мне? Мы же не настолько близки, чтобы делиться такими новостями. Или ищет утешения? Но я явно не лучший кандидат…». Она молча смотрела на Алисию. Та продолжала глядеть в огонь, плотно сжав губы. — Ох, — наконец выдавила Гермиона, чувствуя, что промолчать уже никак нельзя. — Мне… правда жаль. Надеюсь, ты… — она запнулась. Что здесь вообще уместно сказать? «Надеюсь, ты в порядке»? Но Алисия явно не была в порядке. «Всё наладится»? Звучало бы фальшиво. «Держись»? Слишком пафосно для ситуации. Алисия медленно повернула голову. Их взгляды встретились. — Не нужно жалеть, — тихо сказала она. Уголки её губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. — Всё так, как должно было. Просто… я подумала, что тебе стоит знать. Чтобы избежать неловкости или лишних вопросов. Гермиона кивнула, всё ещё чувствуя лёгкое замешательство. «Зачем мне это знать? Какая разница? Фред Уизли и его сердечные дела для меня… фон!». Правда, в последнее время этот фон почему-то привлекал больше внимания, чем следовало. И она просто игнорировала его, завидев Фреда неподалёку. Хорошо хоть, занятия Отряда Дамблдора временно приостановились из-за занятости учёбой. Алисия поднялась с кресла. — Не переживай, — повторила она. — Всё на своих местах. Просто… смотри внимательнее, Гермиона. К тому, что происходит вокруг. К тому, что светит слишком ярко и ослепляет — и его замечают в последнюю очередь. Но ты точно разберёшься. Рано или поздно. Она вышла из гостиной, оставив Гермиону наедине с камином, книгой и внезапно нахлынувшим хаосом абсолютно нерациональных мыслей. — Как будто с Полумной поговорила… «Смотреть внимательнее». На что? На Фреда?. Его энергия, его смех, его вечные проделки — да, это было ярко. Как вспышка фейерверка. Но при чём тут она? Зачем Алисия говорила ей это? Гермиона попыталась вернуться к преобразованию жаб в болото. Буквы плясали перед глазами, упрямо складываясь в слово «Уизли». Она с лёгким раздражением захлопнула книгу. Тишина гостиной, ещё недавно такая уютная, теперь казалась слишком громкой от звука собственных запутанных мыслей. Что-то опять изменилось. И хотя Гермиона Грейнджер еще не могла назвать это «что-то» по имени и предпочитала бы объяснить это нарушением законов трансфигурации, а не чувствами, где-то в глубине, под слоями логики и учебников, крошечный, едва проклюнувшийся росток чего-то уже давно начал тянуться к свету. К тому самому яркому, ослепляющему свету.

***

Наступил декабрь, и Хогвартс утонул в метелях и снегопадах. Заснеженные дворы то и дело оглашались взрывами смеха и криками во время снежных баталий, но Гермиона в них уже не участвовала — как и все, кто готовился в этом году сдавать СОВ и ЖАБА. Вместо этого она вместе с Роном и другими старостами украшала замок к Рождеству под бдительным надзором Присциллы Гуди, старосты школы. Гермиона то и дело раздражённо фыркала, наблюдая, как та поправляет гирлянды отполированными розовыми ноготками и ловко поправляет светлые идеальные кудри. — И что Фред вообще в ней нашёл? — пробормотала Гермиона себе под нос, водя палочкой и закрепляя на стене кабинета Нумерологии еловые ветки с алыми бантами. — Как он мог с ней встречаться? — Может, тогда она не была такой… — Рон, взобравшись на шаткую табуретку, изо всех сил тянул за собой мишуру, которую с другого конца дёргал Пивз. — Эй, отстань, Пивз, серьёзно! — А то что? — донеслось весёлое эхо. Рон нахмурился и продолжил неравную борьбу. Гермиона, закончив с ветками, взмахнула палочкой — мишура послушно отцепилась от проказника, и Рон, потеряв равновесие, грохнулся на пол. — Ой, прости! — Гермиона бросилась к другу, помогая подняться. — Ничего, — он отряхнулся, косясь на Пивза. — Я всегда думал, украшение замка — это дело домовых эльфов или хотя бы профессоров. Ан нет, оказывается, старосты обязаны и гирлянды вешать, и с привидениями бороться. — Это не обязанность, Рон, это почётная миссия, — поправила она его, но тут же вернулась к своему. — Ну так что насчёт Присциллы? — Джордж говорил, это Ли Джордан всё подстроил. Типа, Фред последний из их троицы ни с кем не целовался, вот и… — Знаешь, мне абсолютно неинтересно, с кем и как целовался Фред Уизли! — вспыхнула Гермиона, обнаружив ещё один повод для раздражения. Рон недоумённо почесал затылок. — Ты сама спросила… — Не про поцелуи, а про её характер! — Ну… она вроде и правда симпатичная, — мечтательно протянул Рон. Гермиона почувствовала, как что-то кольнуло внутри. А ведь этим летом они с Роном в Норе… было то самое мгновение, когда мир вокруг замолкает. Они стояли так близко. Почти… но… «Уже успела про это благополучно забыть, а Рон… Даже и не помнит или не понял…». — Ну конечно, — процедила она, — с красивыми и целуются. Главное — чтобы ногти были розовыми, а не в чернилах, как у некоторых. — Миона, да перестань! — устало вздохнул Рон. — Я просто к слову… Она отвернулась, прикусив губу. Она-то надеялась, что насчёт Присциллы они с Роном хотя бы солидарны! Но нет. Не желая раздувать ссору, Гермиона бросила через плечо: — Доделывай без меня. Я пошла. — Эй, ты что, опять обиделась? Из-за Фреда? Или из-за Присциллы? Да красивая… — крикнул ей вдогонку Рон, но она уже скрылась за дверью. — Ты… Он вздохнул и снова взялся за мишуру. — Я просто не понимаю, что ей надо… — пробормотал парень в стену. — Поцелуя не хватает от одного рыжего бедолаги! — пронзительно выкрикнул Пивз, материализовавшись прямо над его головой и швырнув в него сосновой шишкой. — Ай! — взвыл Рон, потирая макушку. — Это про кого вообще?! Но Пивз уже кружил под потолком, заливаясь звонким, язвительным смехом и распевая на мотив слизеринской дразнилки:

Рональд Уизли — наш король,

Рональд Уизли — наш герой,

В любви он вечно простачок,

Стоит и в потолок! 

Рон побагровел до корней волос и с новой яростью принялся швырять в удаляющегося проказника оставшимися шишками, ворча что-то про «надоевших духов и их глупые рифмы».

***

Рон. Ну конечно! Он как всегда видит только то, что на поверхности. Как и в прошлом году, как и всегда! То пригласит Флёр на бал, потому что она «весьма милая особа», то восхищается Присциллой, то у Лаванды «симпатичный ободочек»! Гермиона бежала по коридору, куда глядели глаза, пытаясь убежать от волны досады, нахлынувшей после его слов. А стоит ей накрасить губы — так сразу «выглядишь странно»! Не идёт, значит. Она ворвалась в знакомый туалет на третьем этаже и упёрлась руками в раковину, тяжело дыша. Потом медленно подняла голову и уставилась на своё отражение. «Ну что в тебе не так? — спросила она у девушки в зеркале. Нос? Нормальный нос. Губы? Ничем не хуже, чем у Лаванды. Скулы? Вполне… скулистые…». Взгляд скользнул вверх — и всё. Волосы. Этим непокорным, вечно живущим своей жизнью кудрям, казалось, было совершенно всё равно, что о них думает Рон Уизли, Присцилла Гуди и вообще всё человечество. Они торчали во все стороны с вызывающим видом. Гермиона сжала их в руке, с силой закрутила в тугой, высокий пучок и заколола палочкой. «Вот видишь? — подумала она, поворачивая голову. Скулы обозначились. Шея длинная. Взгляд…». Она наклонилась ближе к зеркалу, прищурилась и провела по ресницам. «Может, правда тушью воспользоваться? Чтобы глаза... Нет, это же непрактично. На Зельеварении всё потечёт от пара! Или та блестящая помада, что видела у Падмы? Хотя выглядит так будто рот в масляном пятне...». Она с отчаянием выдернула палочку — волосы снова рассыпались, возвращая её к привычному, неидеальному образу. — Но я ведь и не уродка, — тихо сказала она зеркалу, пытаясь в это поверить. — Просто я… не они. Не такая, как все остальные… Не блестящая и не с шикарной укладкой… Горький комок подкатил к горлу. Для Рона она так и останется Гермионой — эдаким говорящим учебником с торчащими волосами. Не девушкой, на которую можно смотреть с таким же замиранием, как на Флёр или Присциллу! Слёзы уже готовы были хлынуть — от обиды, от досады, от этой глупой, детской неуверенности, — как вдруг она услышала тихий, сдавленный звук. Не призрачные всхлипы Миртл, а совсем живой, горький плач. Любопытство — то самое, что всегда заставляло её лезть в запретные секции библиотеки, — мгновенно пересилило собственное расстройство. Она замерла, прислушалась. Звук доносился из второй кабинки слева. Гермиона на цыпочках подошла к приоткрытой двери. И застыла. Там, сидя на закрытой крышке унитаза и уткнувшись лицом в колени, плакала Чжоу Чанг. Вся собственная драма вдруг показалась Гермионе нелепой и маленькой — словно она собиралась плакать из-за сломанного пера, пока у кого-то рушился весь мир. — Чжоу? — позвала староста, осторожно заглядывая внутрь. — Ты… как ты? Когтевранка подняла заплаканное лицо. — Я… я просто… ну, понимаешь… плачу… — выдохнула она, пытаясь сквозь слёзы улыбнуться. — Да, я, кажется, заметила, — мягко отозвалась Гермиона, опускаясь рядом на корточки. И Чжоу прорвало: — Понимаешь, моя мама… Эта ужасная Амбридж хочет лишить её работы в Министерстве! Из-за новых форм отчётности, которые меняются каждую неделю, а мама не успевает… А я… — она всхлипнула, — я завалила три контрольных по Трансфигурации, потому что вместо учёбы тренировалась с командой, и не могу сказать об этом родителям… И ещё… Седрик… Гермиона неловко погладила девушку по тёмным волосам. — Он… он написал его перед третьим испытанием, — прошептала Чжоу, сжимая кулаки. — Я нашла письмо совсем недавно, разбирая старые конспекты. Все эти месяцы оно лежало там… незамеченным… А он… его уже нет… Только теперь Гермиона разглядела на холодном кафельном полу скомканный лист пергамента. Рыдания Чжоу стали громче и староста, не раздумывая, резко обняла её. Чжоу вцепилась в её мантию, оставляя на ткани мокрые пятна. — Он пишет, что любит меня. Что если что-то случится, чтобы я всегда помнила это. Мы встречались, но таких… таких серьёзных слов друг другу никогда не говорили вслух… А я… я в тот день думала о том, как сказать ему, что всё кончено. Что меня тянет к Гарри. Он умер с мыслью, что я его люблю. А я… я готовилась его предать. Каждое утро я просыпаюсь с этим, Гермиона. Каждый день. — Он не мог этого знать. И ты не могла знать, что случится. Это не твоя вина. Вина на том, кто его убил. — Но я знала, что не люблю его так, как он меня! Я знала и молчала, потому что было удобно. Потому что он был красивым, умным, идеальным… А я просто боялась остаться одной. Боялась, что это мой единственный шанс. Иногда мне кажется, что если бы я призналась ему раньше… может, он был бы просто расстроен. Может, он бы пропустил финальное испытание… или хотя бы умер, зная правду. А не… — Он любил тебя, — повторила Гермиона, обнимая Чжоу крепче. — И последнее, что он чувствовал — это любовь. К тебе. Разве это не самое важное? Ты заслуживаешь быть счастливой. И Седрик, я уверена, хотел бы этого для тебя. Он был твоей первой любовью. Это естественно, это… — она чуть не сказала «как в книжках», но вовремя остановилась, — это часть жизни. А Гарри… Ну, Гарри же… он… он прекрасный! Чжоу внезапно перестала плакать и посмотрела на Гермиону сквозь влажные ресницы с внезапным любопытством: — Он… тебе нравится? — Что? Нет! — Гермиона покраснела. От неожиданности она чуть не потеряла равновесие. — Я просто… он хороший человек, а я… Кажется, я ужасно утешаю. Лучше бы просто молчала и подавала платки! — Нет-нет, спасибо, — Чжоу слабо улыбнулась, вытирая лицо рукавом. — Я никому не говорила… а сейчас как-то легче. Они поднялись, и Гермиона протянула ей свой хоть и немного помятый, но чистый платок. — Если нужен совет по сердечным делам, — с лёгкой усмешкой сказала староста, — лучше спроси у Лаванды. У неё, кажется, есть таблица совместимости по гороскопам и смене лунных фаз. — О, нет, спасибо, — фыркнула Чжоу, высмаркиваясь. — Она напоминает мне Мариэтту — мою подругу, которая вечно пыталась нашептать мне, что Седрик идеален по всем гороскопам сразу. Как будто любовь — это астрологический отчёт. Обе рассмеялись, и тяжёлая атмосфера наконец начала рассеиваться. — Так если не Гарри… то кто? — вдруг хитренько прищурилась Чжоу. — Кто тебе нравится? Гермиона замерла, потом сдавленно выдохнула: — Рон… — Да? Никогда бы не подумала… — улыбнулась когтевранка, но улыбка её была какой-то слишком знающей. — Хотя на Уизли я бы точно подумала. — На какого Уизли? — насторожилась Гермиона. Чжоу лишь загадочно махнула рукой. — Слушай, а Гарри… ему кто-нибудь нравится? — снова спросила она, уже серьёзнее. Гермиона замешкалась. Она-то знала… Но выдавать чужие секреты, даже из лучших побуждений? — Честно? Гарри и Рон со мной таким не делятся, но… — она посмотрела Чжоу прямо в глаза, — если ты скажешь ему о своих чувствах, думаю, его ответ тебя не расстроит. Лицо Чжоу просияло. Она кинулась обнимать Гермиону так стремительно, что та едва устояла на ногах. — Спасибо! Правда, спасибо! — она уже почти выпорхнула из туалета, но на прощание обернулась, и её взгляд стал вдруг лукавым: — И ты… если признаешься ему — тому самому Уизли — ответ тебя тоже не огорчит. Гермиона смотрела ей вслед, совершенно сбитая с толку. — Какому Уизли? Рону? — крикнула она уже в пустой дверной проём. Из коридора донёсся весёлый, немного таинственный смех Чжоу: — Тому самому! Рыжему! Гермиона стояла неподвижно, переваривая эти слова. «Рыжему? Но они все рыжие!» — пронеслось у неё в голове. Слишком много всего навалилось за эти несколько минут — и чужая боль, и неожиданное признание, и этот двусмысленный намёк. Ей нужно было пространство, воздух, чтобы прийти в себя. Гермиона повернулась и побежала к выходу. Она так спешила скрыться, что даже не оглянулась. И потому не увидела, как через несколько секунд после того, как дверь в коридор захлопнулась за ней, тихо скрипнула дверь самой дальней кабинки. Из неё вышла Джинни Уизли, недавно вернувшаяся с отбора в команду по квиддичу. Её рыжие волосы были растрёпаны, а на щеках остались следы грязи с поля. В перепачканной форме, с палочкой, небрежно заткнутой за пояс, она выглядела одновременно уставшей и взвинченной. Она подошла к зеркалу и с вызовом уставилась на своё отражение. — Не смей реветь, ты — рыжая обормотка! — прошипела она, сжимая кулаки. — Гарри тебе не нравится. Уже нет. Ты встречаешься с Майклом. И он… он милый. И про Чжоу ты знала. Всё знала. Джинни шмыгнула носом и запрокинула голову, пытаясь сдержать надвигающиеся слёзы. Казалось, она уже пережила эту детскую влюблённость — тот восторженный трепет перед Мальчиком-Который-Выжил. Она стала увереннее, сильнее, самостоятельнее… но почему-то сейчас, в тишине этого туалета, снова почувствовала ту же колющую боль под рёбрами. — Но почему всё равно обидно? — вырвалось у неё шёпотом, полным досады. Она грубо протёрла рукавом одну слезинку, затем другую, но они наворачивались снова и снова. — Надоело! Надоело постоянно реветь из-за Гарри Поттера в этом проклятом туалете! — крикнула девушка, топая ногой. Из кабинки рядом донеслось тихое бульканье, а затем над одной из раковин возникла прозрачная фигура Плаксы Миртл. — Очередное разбитое сердечко? — протянула она с притворной симпатией. — УА-А-А! УА-А-А! Ревёте без остановки сегодня! То та слизеринка с рожей мопса, то кто-то из тех близняшек Патил, теперь вот эта Чжоу… и ТЫ! Неужели вы не можете оставить мой туалет в покое?! — Заткнись, — рявкнула Джинни, поворачиваясь к привидению. — Просто помолчи хоть раз! — Из-за моего Гарри ревёшь? — Миртл призрачными глазами уставилась на Джинни с внезапной ревностью. — Он не твой! — И не твой тоже! — Миртл высунула язык и сделала гримасу. Джинни глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Слёзы наконец отступили, уступив место знакомому упрямству. — Знаешь что, Миртл? — сказала она уже спокойнее, с лёгкой усмешкой. — Если я когда-нибудь стану привидением, то я обязательно прилечу сюда. Будь готова. Буду путать твои планы, когда ты захочешь напугать кого-то, и постоянно петь гимн Хогвартса у тебя над ухом. Миртл на мгновение опешила, а затем с негодованием нырнула назад в унитаз, подняв брызги. Джинни вытерла лицо, поправила форму и твёрдо направилась к выходу. Квиддич, учёба, Майкл… да что угодно, только не эти глупые слёзы. Она уже не та маленькая девочка, что писала стихи про зелень глаз Гарри. Но иногда… иногда сердце всё равно ноет по глупости.

***

— Давайте все сфотографируемся! — радостно завопил Колин Криви, размахивая новенькой колдокамерой. — Исторический момент! Отряд Дамблдора в полном сборе! — Спасибо, что не меня одного, — с облегчением вздохнул Гарри, отводя взгляд от восторженного Колина. Началась неизбежная суета. Колин принялся расставлять всех по местам. — Гарри, ты в центр, в первый ряд! Джинни, встань рядом с ним, ты низенькая! — он подтолкнул её вперёд, та покраснела и бросила на Гарри быстрый взгляд. — Майкл, ты тоже невысокий, но тебе в задний ряд, за Джинни. Не вписываешься в центр, извини. Рон, посторонись, дай Деннису встать рядом с Гарри! Ты и так почти на каждом фото рядом с ним! — Колин, может ты тоже встанешь рядом, а камеру мы зачаруем? — выкрикнул кто-то из толпы. — Нет, я хочу запечатлеть этот момент сам и хранить его всегда в памяти! Столько почёта! Гермиона, стараясь быть незаметной, пристроилась с краю, почти во втором ряду. Но не успела она и вздохнуть, как за её спиной возникли два высоких рыжих силуэта. Близнецы встали так близко, что она почувствовала тепло их тел. — Ну что, Грейнджер, — вкрадчивый шёпот Фреда обжёг её ухо, заставив вздрогнуть. — Сколько можно делать вид, что мы с Джорджем — просто часть интерьера? Что, обиделась на что-то? — С чего бы? — буркнула она, уставившись в спину Колину, который в это время отталкивал Лаванду от Рона. «Если только на тот нелепый поцелуй с Алисией. На то, как ты бросил её через пару дней. И на то, что от этого мне захотелось провалиться в канализацию вместе со своей внезапной, дурацкой, никому ненужной завистью к тому, что…». — Ты даже в нашу сторону не смотришь, — продолжил Фред, и его дыхание снова коснулось её кожи, вызывая мурашки. — Будто мы не самые обаятельные гриффиндорцы, а пара особенно надоедливых пикси. — Я не смотрю в сторону одного конкретного близнеца, — отрезала она. — Джордж, кстати, просто прелесть! Сзади раздался сдавленный смешок Джорджа. — Слышишь, Фред? Я — прелесть, а ты, видимо, колючий дикобраз. Гермиона сжала кулаки и покраснела. Она продолжала смотреть прямо перед собой, но всё её внимание было приковано к тому, кто стоял сзади. К каждому его движению, к каждому звуку его голоса. — Дикобразы тоже бывают милыми, — возразил Фред. — Если присмотреться. Может, просто дашь шанс? Я не люблю ссориться, тем более в этом году у нас с тобой и так было много… творческих разногласий из-за наших «Забастовочных завтраков». Давай мириться! Даже непонятно из-за чего, если честно! Рот Гермионы уже открылся для язвительного возражения, но в этот момент его пальцы легонько скользнули по её ладони. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась, сама не зная зачем. Их взгляды встретились, и… — Гермиона! Ты испортила кадр! — раздался возмущённый крик Колина. Члены отряда перешёптывались, бросая на них любопытные взгляды. Гермиона дёрнула рукой, пытаясь высвободиться, но Фред лишь крепче сжал её пальцы, сохраняя абсолютно невинное выражение лица. — Дубль два! — объявил Колин, снова наводя объектив. И тогда Фред медленно переплёл их пальцы. Гермиона почувствовала, как жар заливает её щёки ещё больше. Наверное, сейчас она могла бы побороться с Роном за титул самого красного помидора на свете! — Грейнджер, ты никуда от меня не денешься, — прошептал он так тихо, что лишь она могла расслышать. Его мизинец ловко сцепился с её мизинцем. — Всё, мы помирились. По-магловски. Как ты меня сама учила. Обещаю быть паинькой. Ну… почти. Гермиона ахнула — скорее от нахлынувшего смеха, чем от возмущения. Проклятый Фред Уизли. Его обаяние было опаснее, чем все Пожиратели Смерти вместе взятые! — ГЕРМИОНА! ОПЯТЬ! — Колин был на грани истерики. — Прости, Колин, я готова! — выдохнула она, стараясь придать лицу максимально невозмутимое выражение. — Раз, два… три! — Заметил, как ты покраснела, Гермиона, — снова прошептал Фред, глядя прямо в объектив, но обращаясь только к ней. Он редко называл её полным именем — обычно это были «Грейнджер», «глубокоуважаемая староста» или какое-нибудь другое шутливое прозвище. И от того, как он это произнёс сейчас, у неё перехватило дыхание. Она невольно повернулась к нему — и в этот момент затвор камеры щёлкнул в третий раз. — Вроде… вроде всё хорошо! — с облегчением прокричал Колин. — Гарри, ты обязательно поставь эту колдографию на тумбочку! — К-конечно, — растерянно пробормотал Гарри. Теперь у Отряда Дамблдора навсегда останется колдография, на которой Гермиона Грейнджер, обычно собранная и строгая староста, смотрит не в объектив, а на рыжеволосого шутника, который стоит сзади. И если кто-то когда-нибудь внимательно присмотрится к краю снимка, то заметит, как её пальцы слегка касаются его пальцев, а на её щеках играет румянец. «Просто позор!». Гермиона наконец выдернула свою ладонь и, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, вдруг выпалила: — Колин, давай ещё один дубль! На всякий случай! — Нет, нет, всё идеально! — улыбнулся Колин, прижимая камеру к груди. — Гарри и Джинни улыбаются, Деннис не моргнул, даже Полумна смотрит в объектив! Лучше не будет! Гарри кашлянул и сделал шаг вперёд: — Эм… Спасибо, Колин. Думаю, хватит. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Так. А теперь… делимся на пары и отрабатываем заклинание Импедимента. Я покажу технику. Гермиона поспешила отойти от Фреда, но тот успел бросить ей на прощание быстрый, многообещающий взгляд — ясно давая понять, что их разговор далеко не окончен. Она закатила глаза и демонстративно отвернулась. Члены Отряда рассредоточились по залу, разбившись на пары. Воздух тут же наполнился выкрикиваемыми заклинаниями — с весьма разнообразными результатами. Невилл, например, умудрился направить «Импедименту» не на партнёра, а на собственные ноги, и теперь сидел на полу, с недоумением глядя на свои завязавшиеся в узел шнурки. — Кажется, я немного перестарался, — пробормотал он, пытаясь развязать их дрожащими пальцами. А Полумна, которая практиковалась с Ли Джорданом, отправила его лететь назад уже в третий раз. Ли приземлился прямо на стопку подушек, которые Гарри предусмотрительно разложил «для мягкости падения». — Лавгуд, ты точно произносишь «Импедимента», а не «Отправь-его-в-следующий-учебный-семестр»? — поинтересовался он, потирая поясницу. Полумна задумчиво наклонила голову. — Возможно, заклинание просто считает, что тебе не хватает практики в искусстве приземления, — ответила она с улыбкой. Гарри, наблюдая за этим хаосом, вздохнул и провёл рукой по волосам. — Рон, Гермиона, — позвал он, — встаньте в пару. Покажите, как надо. Рон покраснел и неуклюже переступил с ноги на ногу. — Гермиона, я буду осторожен, — пробормотал он через весь зал и отошёл на почтительное расстояние, приняв стойку, больше напоминающую испуганного флоббер-червя, чем уверенного волшебника. Невилл, замешкавшийся между шеренгами, в панике кивнул Рону и рванул прочь, втиснувшись между Джинни и Полумной. Все замерли, уставившись на старост. Девушка, сжав палочку краем глаза заметила, как близнецы синхронно наклонились друг к другу и зашептались, одновременно кивая с видом знатоков, делающих ставки на скачках. — Импедимента! — чётко произнесла Гермиона, и яркая вспышка ударила от её палочки. Рон, не успев даже поднять свою, тут же отлетел назад, перекувырнулся через подушки и мягко — насколько это возможно — ударился о стену. На секунду воцарилась тишина, а затем раздался взрыв смеха. Девушки тут же облепили Гермиону, хихикая и наперебой хваля её за мощное заклинание. Она, слегка смущённая, но довольная, заметила, как Джордж с досадой сунул Фреду сикль, а тот принял монетку с торжествующим видом. Рон поднялся, отряхивая форму, и подошёл к братьям. — Я ей поддался, — заявил он. — Просто чтобы не смущать её. — Конечно, Ронни, конечно, — хмыкнул Джордж, грустно хлопая по своему карману. — Ничего не поделать, — Фред подбросил монетку и поймал её на лету. — У глубокоуважаемой старосты слишком тяжёлая рука… которая принесла мне несметные богатства! — Он весело подмигнул Гермионе через весь зал, и та, скрывая улыбку, покачала головой. Ещё час занятий прошёл в весёлой атмосфере. Невилл наконец-то стал хоть как-то справляться с заклинанием, и его палочка уже не направлялась на собственные шнурки. Рон к концу тренировки смог не только уверенно произнести «Импедимента», но и один раз даже сбил с ног Гермиону — чем был невероятно горд, хотя и старался этого не показывать. Но настоящей звездой вечера стала Джинни. Она с лёгкостью отправляла в полёт одного за другим: и близнецов, и даже Гарри, когда все уже попросили сделать это в последний раз. — Ладно, на сегодня хватит, — сказал Гарри, потирая ушибленный бок и поправляя очки. Он поднялся, и Джинни тут же протянула ему руку, помогая встать. — Молодец, Джинни. Это действительно впечатляет. — Уделала тебя наша малявка, Гарри! — крикнул Джордж, подбадривая сестру. — Эй, хочешь ещё получить? — крикнула Джинни, уже выставляя палочку в его сторону. Джордж моментально попятился, пригнулся и спрятался за спину Рона. — Так, я тебя не спасу, если она уделала даже Гарри, — усмехнулся Рон. — Что ж, на следующей неделе будет последнее занятие перед Рождеством, — объявил Гарри, и по залу прокатились недовольные возгласы. — Да, да, знаю. Но весной, думаю, мы уже сможем перейти к Патронусам. — Вот это класс! — восторженно воскликнул Колин, и несколько голосов поддержали его. Постепенно все стали расходиться. Гриффиндорцы потянулись из Выручай-комнаты наружу. Впереди шли Гарри, Рон, Анджелина, Алисия, Лаванда и Падма, оживлённо обсуждая итоги тренировки. Джинни, смеясь, о чём-то спорила с Дином и Кэти. Гермиона шла чуть сзади, уткнувшись в учебник, но краем глаза замечая всё происходящее. Замыкали процессию близнецы. — Отличный удар по нашему Ронни, — раздался голос Фреда прямо у неё за спиной. — А у тебя плохой удар по Джорджу! — Обидно, — хмыкнул младший близнец. — Глубоко, — вторил старший. Гермиона замедлила шаг и поравнялась с ними, оказавшись между двумя братьями. — Вы поставили на меня ставку? — спросила она. — Ага, — усмехнулся Джордж. — Кстати, Фред сразу поставил на тебя — мол, у Ронни даже шансов нет! Фред ухмыльнулся, поймав её взгляд: — Что могу сказать? Я всегда верил в твои… выдающиеся способности, Грейнджер. — И много выиграл? — спросила староста с улыбкой, закрывая книгу. — Ну если чуть-чуть добавить, то хватит тебе на рождественский подарок, — ответил Фред и игриво подмигнул. — Если, конечно, примешь его от такого «колючего дикобраза». Джордж фальшиво кашлянул. — Мне тут внезапно нужно… проверить, не забыл ли Колин свою камеру. Удачи вам, детишки. — И он ускорил шаг, оставив их одних в полумраке коридора. — Ты невыносимый, Уизли! — покачала головой Гермиона. — Но честный, — гордо вздёрнул подбородок он. Они шли дальше по коридору и их плечи изредка соприкасались — почти случайные касания, которые отзывались внутри Гермионы. — Кстати, помнишь свою дурацкую шутку про ван Гога и уши? — спросила она вдруг, убирая книгу под мышку и поворачивая к нему лицо. — Угу… — он бросил на неё заинтересованный взгляд, пытаясь понять, к чему она клонит. — Откуда ты… вообще знаешь про его картины? Он же магл, и всё такое… Лицо Фреда озарилось ностальгической улыбкой. — Наш папа как-то притащил с вызова одну его зачарованную картину — ту самую, со звёздной ночью. Мне тогда лет семь было. Я сидел в гараже и просто не мог оторваться от того, как эти звёзды на холсте кружатся и переливаются — будто живые. Оказалось, чары там были такие… приковывающие. Завораживающие. В углу была подпись — название и имя художника. Я тогда даже не понял, что это магловское искусство — просто смотрел и чувствовал, будто проваливаюсь в другое измерение. Ой, ты бы знала, как потом мама орала на отца за то, что оставил меня без присмотра… Хотя мы с Джорджем сами туда залезли — нам всегда было дико интересно, что папа с работы притаскивает. Иногда это были просто сломанные магловские штуковины, а иногда… иногда — вот такое. Нечто красивое. Так я и запомнил это имя. Ван Гог. Человек, который умел рисовать движение звёзд — почти как волшебник. — Я и не знала, — тихо сказала она. — Что именно? — спросил Фред, останавливаясь и поворачиваясь к ней. — Что я могу оценить магловское искусство? Или что мне когда-то было семь лет? Гермиона рассмеялась и слегка толкнула его в бок: — Не знала, что ты вообще способен интересоваться чем-то магловским. Кроме, разве что, того, что можно взорвать или превратить в шутовской товар. — Ну, я, например, даже одну книжку магловскую прочитал… Ладно, пролистал, — Фред смущённо почесал затылок, и на его щеках показался румянец. — Ну, то есть когда мы были на площади Гриммо, я заметил её у тебя на тумбочке… да и в Хогвартсе раньше замечал… — Какую же? — сердце у Гермионы пропустило крошечный удар. «Только не «Алису»… Не ту, что я перечитываю, когда грустно…». — «Алиса в чём-то… в чулках»! Это же твоя любимая, да? Девушка хихикнула, не в силах сдержать улыбку. — «Алиса в Стране чудес», Фред. Чудес. Не чулок. — Ну да, вот! — он щёлкнул пальцами. — Так и есть! Честно сказать, я ничегошеньки не понял… — он слегка усмехнулся. — Но наверняка там какой-то сложный смысл заложен, да? Таким как я неподвластен? — Там не столько смысл, сколько… воображение. Безумие в самом лучшем его проявлении. — Безумие? Гермиона Грейнджер одобряет безумие? — Фред приподнял бровь с преувеличенным недоумением. Гермиона так сильно рассмеялась, что впереди идущие Джинни, Дин и Кэти обернулись с удивлёнными улыбками. Она отмахнулась рукой, давая им понять, что всё в порядке, и те, переглянувшись, снова углубились в свой разговор. — Ну, так что же ты не понял? — спросила она, возвращаясь к их беседе и слегка подталкивая его плечом. — Чеширский Кот? Соню, которая всё время засыпает? Или, может, саму Алису, которая то растёт, то уменьшается? Фред задумался на секунду. — Ну, например, зачем Королеве всё время кричать «Голову с плеч!»? — начал он, разводя руками. — Это же как-то… непрактично. Представляешь, если бы матушка постоянно так наказывала? «Фред, ты снова подложил Рону желе? ГОЛОВУ С ПЛЕЧ! Джордж, перестань дёргать Джинни за волосы! ГОЛОВУ С ПЛЕЧ!». Мы с Форджиком к первому курсу уже были бы безголовыми призраками и может нас бы даже приняли в «Клуб обезглавленных охотников». Вот сэр Николас обзавидовался бы! Гермиона снова рассмеялась, качая головой. — Это же метафора, Фред! Она не буквальная. Это… высмеивание абсурдной власти, тирании, которая управляет без смысла, только ради прихоти. — А-а… То есть, это как Амбридж с её декретами? Только с красками поярче и без этих противных розовых бантиков. — Именно! — воскликнула Гермиона, радуясь, что он уловил суть. — А что насчёт Безумного Шляпника и его вечного чаепития? Тебе это ничего не напоминает? Парень хитро улыбнулся. — Ну… да… Наши с Джорджем абсурдные идеи… Они продолжили идти дальше, пока Фред вдруг не хлопнул себя по лбу. — Я понял, почему она тебе нравится! Это же прямо про тебя книга. — Чего? — удивилась Гермиона, останавливаясь. — Ну девочка, попавшая в волшебную страну, где всё шиворот-навыворот, где логика бессильна, а правила пишутся на лету… Ты попала в Хогвартс. Вижу, что попал в цель! Застыла! И о да. Он попал. В самую точку. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, поражённая его словами. В голове пронеслись обрывки воспоминаний: одиннадцатилетняя девочка с слишком большими передними зубами и пышными волосами, впервые видящая Хогвартс-экспресс; её восторг перед движущимися портретами; её попытки применить магию так же чётко, как решала уравнения в магловской школе… Он понял. Этот безумный, непредсказуемый Фред, который вечно взрывал что-то и строил гримасы, увидел девочку, которая однажды шагнула в мир, где чайники свистят сами, зеркала спорят с тобой, а коты улыбаются во весь рот. И она не просто приняла это — она полюбила. Полюбила именно потому, что этот мир был полной противоположностью всего, что она знала до этого. — Как ты… — начала она. — Ну я же не полный болван! Ты вошла в наш мир, как та самая Алиса — с умной головой, кучей вопросов и попытками всё систематизировать. А вокруг — сумасшедшие шляпники, улыбающиеся коты и королевы, кричащие «Голову с плеч!». — Он рассмеялся. — И ты не сбежала, а осталась, потому что где-то в глубине души тебе тоже нравится это безумие, так ведь? Как и мне, между прочим! — Просто я не ожидала, что кто-то… — Что кто-то заметит? — закончил за неё Фред. — Я не только шутки шутить умею… — Я знаю, но… Впереди раздался заливистый, немного наигранный смех. — Рон! Как же смешно! — звонко крикнула Лаванда Браун. Гермиона непроизвольно взглянула вперёд и замерла. Лаванда вцепилась в руку Рона, вся изгибаясь от смеха, а её светлые локоны касались его плеча. А Рон… Рон сиял. На его лице расплылась такая широкая, такая глупая и такая довольная улыбка, которую Гермиона видела крайне редко. И уж точно никогда — направленной на неё саму. Всё то, что витало между ней и Фредом, мгновенно испарилось. Гермиона почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое сжалось у неё под рёбрами. Она машинально поджала губы, взгляд стал отстранённым и чуть колючим. Вот он, Рон. Не краснеющий и не запинающийся, как обычно с ней, а уверенный и сияющий — просто потому, что какая-то Лаванда посмеялась над его дурацкой шуткой. Она позабыла и об Алисе, и о безумии, и даже о Фреде, который всё ещё стоял рядом, внимательно наблюдая за ней. Всё её внимание теперь было приковано к этой простой, обидной и несправедливой картине. — Гермиона? — позвал Фред. Гермиона стояла неподвижно, сжала руки и книга выпала. — Ты слышишь? — позвал он снова, чуть тише. Впереди Рон снова что-то сказал, и Лаванда кокетливо стукнула его по руке, звонко засмеявшись. Этот звук впился в Гермиону. — Посмотри на меня… — почти прошептал Фред. Но её взгляд был прикован к удаляющимся фигурам — к его рыжей голове, склонённой к её светлым волосам. И снова эта знакомая боль сжала ей горло. «Опять. Ну конечно, опять. Сколько можно? Сколько можно позволять себе чувствовать это к нему, когда он…». — Я догоню тебя потом… — выдохнула она, и резко развернувшись, так что её плечо грубо задело Фреда, бросилась прочь — не в сторону Выручай-комнаты, не в библиотеку, а просто куда-то вглубь коридора. Фред не побежал за ней. Он остался стоять на месте, сжав кулаки. Джордж появился спустя пару минут и подошёл к брату, который прислонился к каменной стене, и приподнял бровь: — Ты чего это вдруг такой мрачный? Вроде я вас оставил с Гермионой, чтобы вы ну… пообщались. — Мы пообщались, но… Рон. Опять Рон. — Да ладно тебе, — Джордж махнул рукой. — Было бы из-за чего переживать. Они же только и делают, что ссорятся! Он хотел было положить руку на плечо брата, но Фред увернулся. — Он ей нравится. Ты сам это знаешь. И знаешь, что и она ему нравится. Вот только он… он идиот! — с досадой выплюнул парень. — Ну что за драму ты разводишь, — попытался смягчить ситуацию младший близнец. — Да Гермиона вообще уже, кажется, про него почти забыла! — Ага, забыла! — Фред выпрямился, и его глаза вспыхнули. — Забыла так, что сейчас, увидев, как эта Браун хихикает над его шуткой, убежала почти в слезах! Понимаешь? В слезах! Джордж хотел было что-то сказать, но у него не получилось. Его рот лишь беззвучно открывался и закрывался. — То-то же, — прошипел Фред, снова отворачиваясь. — Всегда он, а не я. И, раздражённо шаркая ногами, он пошёл вперёд, оставив брата в одиночестве посреди коридора. — Ну что ж… Гермиона — та ещё штучка, — устало вздохнул Джордж. — Похоже, разбитое сердце в этом году обеспечено Фредди… И, сгорбившись, он медленно побрёл догонять Фреда.

***

Гермиона забежала в первую попавшуюся каморку для швабр, захлопнув за собой дверь. Она съехала по стене, уронив голову на колени, и сжала виски пальцами, пытаясь физически выдавить из себя эту боль. Как же ей хотелось перестать чувствовать. Просто взять и выключить эту любовь! Эту детскую влюблённость, растянувшуюся на годы! Почему нельзя было взять — и вырвать это чувство с корнем, как сорняк на грядке, чтобы наконец вздохнуть полной грудью, а не задыхаться от этих слёз? — Если бы можно было вернуть тот единственный миг… вырвать его из памяти! — прошипела она в темноту. Почему её упрямое сердце не могло просто… переключиться? Вот прямо сейчас. Чтобы дверь скрипнула, кто-то вошёл, присел перед ней на корточки, отодвинул её влажные от слёз волосы с лица и сказал бы: «Привет, Гермиона. Посмотри на меня. Я здесь. И я не уйду. Я твой новый принц, и я никогда не заставлю тебя плакать». Но нет. Её «принц» был слеп и глух. Он не замечал ничего — ни того, что она обожает ромашки, а не розы, ни того, что её любимая книга — потрёпанная «Алиса», ни даже того, что её любимый школьный предмет — История магии, а не Заклинания. Он не видел её. Вообще. Гермиона шмыгнула носом и грубо вытерла лицо рукавом, оставив на ткани мокрый след. Как же она завидовала в этот миг всем этим Лавандам. Лёгким, воздушным, глупеньким. Им не нужно было ничего делать, чтобы понравиться. Они просто смеялись и парни бежали к ним, как загипнотизированные. Эгоистично. Глупо. Пусто. Она знала. Но… Она со злостью пнула ногой ближайшее ведро. В ответ на неё с полки с грохотом свалилась старая метла и больно ударила её по макушке. — Ай! Слёзы хлынули с новой силой. — Не хочу больше плакать из-за него! — проревела она, сжимая кулаки. — Совсем! Никогда! Но её непослушное сердце не слушало команд разума. Оно сжималось снова и снова, колотилось, посылая в мозг один-единственный сигнал: плачь. Плачь, потому что он никогда не посмотрит на тебя так, как на неё. Плачь, потому что ты всегда будешь для него только подругой. Плачь, потому что ты невидимая, пустое место! И слёзы текли. Почему он? Почему именно он, с его неуклюжей улыбкой и абсолютной неспособностью понять что-то, что сложнее схемы квиддича? Почему не кто-то другой? Кто-то, кто ценил бы её ум, кто видел бы не только «знающую всё Миону», а просто Гермиону. Девушку. Со всеми её страхами, сомнениями, с этой дурацкой, невыносимой потребностью быть хоть раз слабой и быть понятой. Может, дело в ней? Может, она просто… некрасивая? Недостаточно? Слишком жёсткая, слишком умная, слишком много говорит, слишком много читает и слишком старается. А они, эти Лаванды, — они просто есть. Они умеют легко смеяться, непринуждённо флиртовать, носить волосы блестящими локонами, не носят с собой стопки книг и не спорят о правах домовых эльфов за обедом. О, как она ненавидела это в себе в такие моменты! Эта разъедающая неуверенность, которая поднималась из глубин каждый раз, когда Рон смотрел не на неё. Она же Гриффиндорец! Она должна быть храброй! Но перед одним лишь взглядом этого рыжего идиота в сторону другой — она превращалась в комок дрожащих нервов, в плачущую девочку в каморке для швабр. — Сотри это, — умоляла Гермиона себя, вцепившись в волосы. — Пожалуйста, просто сотри. Сделай так, чтобы мне было всё равно! Она представляла себе заклинание — яркую вспышку света, которая выжжет из памяти каждый его след. Каждый глупый смех, каждый общий взгляд, каждое мгновение ложной надежды. Она бы отдала что угодно, чтобы чувствовать к нему лишь дружескую привязанность. Как к Гарри. Просто. Без этой боли. Но чем яростнее она пыталась загнать эти чувства подальше, тем сильнее они вырывались наружу. И самый ужас был в том, что даже сейчас, рыдая здесь от его невнимания, она знала: завтра она снова будет мечтать о его взгляде в Большом зале. Снова будет надеяться. Она была в ловушке своего собственного сердца, и единственное, что она могла сделать, — это сидеть на холодном полу среди вёдер и тряпок и тихо ненавидеть себя за эту слабость. И затаив дыхание ждать, когда перестанет быть так больно. Хотя бы чуть-чуть.