moonbeam

Металлическая решетка стропил оставляет лоскутные вмятины на голой коже колен Нафа. Это уже давно перестало причинять боль, теперь это просто раздражает. Под ним фабричное оборудование — десятки и десятки паровых машин, сложенных друг на друга, связанных извилистым лабиринтом конвейерных лент и слабых кованых железных дорожек, похожих на ту, на которой стоит на коленях Наф, в любое время дня патрулируемых рабочими, которые, конечно, не старше его самого и их охранниками в одинаковых масках, украшенных прозрачными пластиковыми трубками, наполненными пульсирующей фиолетовой жидкостью. Удушающий пар просачивается через множество этажей, оседая неприятным туманным облаком у оконного купола, который является потолком, стекла постоянно запотевают. Снизу, вперемешку с голосами, доносятся непрекращающиеся звуки ужасного, хриплого кашля, а время от времени и жуткий детский крик, который Наф слишком хорошо знает по времени, проведенному в приюте, — ребенка наказывают сильнее, чем он заслужил. По его подсчётам он находится здесь уже около четырех часов, и это самый долгий срок, который ему удалось провести на одном месте с тех пор, как он очнулся здесь три дня назад: руки связаны тонкой, но хитрой веревкой, карманы, к счастью, не опустошены. Развалившись на потрепанных кожаных сиденьях, сидели трое мужчин, позади них стояла женщина, которую он узнал, но чье имя вспомнил многим, многим позже. Он не стал задерживаться на месте, дожидаясь пока кто-то из них заговорит, а просто встал с дрожащих колен и направился к первой попавшейся двери. Уворачиваясь от руки замахнувшегося на него охранника, Наф упал и перемахнул через порог комнаты, содрав на одной из голеней огромный кусок кожи. Раздались крики, но за дверью оказался коридор, и он понесся по нему, пока не нашел, на что забраться, а потом забрался, потому что те, кто его схватил, были идиотами и связали ему руки спереди, а не сзади. Женщину звали Рената Гласк, если Наф правильно помнит, и однажды она пришла к ним домой, чтобы поговорить с Виктором о делах. Нафу велели держаться подальше от посторонних глаз, что он и сделал, спрятавшись наверху и периодически поглядывая на них через лестничные перила, пока встреча не закончилась. У Ренаты была одна из тех масок, которые накачивали ее химикатами, хотя Наф не мог определить, мерцание это или что-то, сделанное ею самой. Она заставила Виктора осмотреть ее руку, вены на которой пульсировали и пугающе расширялись под воздействием такого же фиолетового света. Когда Наф впервые встретил Виктора, они долго говорили о страхе Нафа перед химбаронами Зауна, — все боялись химбаронов. Они были жестоки, безжалостны в своей тактике и всегда искали работников. Многие из старших детей в его приюте отправились работать на одного из многочисленных людей или семей, которые синтезировали и перекачивали наркотики по всему Нижнему Городу и Пилтоверу, и многие из них так и не вернулись. Они впервые поссорились, когда Рената, наконец, ушла. Виктор признался, что должен ей много денег за исследования, которые он проводил в прошлом, но теперь этот долг почти выплачен, и она больше не будет их беспокоить, а если и будет, то Виктор не допустит, чтобы с Нафом случилось что-то подобное, никогда. Около часа Наф дремлет на стропилах, то погружаясь в сон, то выходя из него под звуки пульсирующей техники, напоминающие ему о доме, когда он пытается задремать на диване, а Виктор все еще не спит, работая. Время от времени раздаются торопливые шаги, и Наф просыпается, готовый снова броситься бежать, как только увидит за углом кого-нибудь из напичканных химикатами охранников или солдат. Отсюда есть выходы, но все они слишком хорошо охраняются, и, кроме того, если он вырвется, куда ему идти? Он понятия не имеет, где находится эта фабрика, а Заун намного, намного больше, чем все предполагают. Логично, конечно, что ему нужно спуститься вниз, чтобы добраться до расщелин, вниз, чтобы вернуться в переулок Эмберфлит, домой к Виктору, но что, если он выберется из этого места, только для того, чтобы быть зарезанным и ограбленным в нескольких кварталах отсюда? Что, если другая преступная группировка похитит его и отправит работать? Наф чувствует, будто он изо всех сил пытается плыть, хотя его никогда не учили, а хекс-кристалл — как кирпич в его кармане. Единственная причина, как он предполагает, по которой его могли забрать из дома, — это дурацкий магический кристалл, который он засунул в шорты, — но почему они пришли прямиком за ним? Почему бы не напасть на Виктора, у которого, предположительно, хранится очень важный магический предмет, и если эти люди — Рената Гласк или кто бы там ни был — хотят именно кристалл, то почему бы не отнять его, если они знают, что он у Нафа? Зачем вообще оставлять его в живых? Он не понимает, что происходит. Он просто хочет вернуться домой, лечь на свой диван и долго спать, съесть очень посредственно приготовленный бутерброд, засунуть этот ослепительно синий камень в грудь голема, где ему самое место, и больше никогда не вспоминать обо всем этом. Он встает, разминая ноги, шипя, когда его кожа прижимается к жгучему металлу стропил. Возможно, ему хочется, чтобы его обняли или что-то в этом роде. Снизу раздается еще один крик. Наф снова приседает. Сквозь дым и аляповатое зеленое и фиолетовое освещение ему почти удается разглядеть процессию солдат, марширующих по заводу, и рабочих, отпрыгивающих в сторону от своих неохраняемых платформ, чтобы освободить место для шествия. Их около шести, три группы по два человека, и между ними они несут что-то розовое и извивающееся, кричащее очень знакомым голосом. — Отпустите меня! Отпустите меня! Что, черт возьми, с вами не так? Поставьте меня! Кто вы такие и почему вы это делаете! Ай! Больно! Больно! Отпустите меня… вы, уроды! Отпустите меня! Охранники исчезают в тумане вместе с Амарантайн. — Дерьмо, — говорит Наф, а затем, поскольку ситуация выглядит так, будто требует чего-то большего, добавляет. — О, бля, ради всего святого. Наф достает свой самодельный нож — маленький, потрепанный кусок металла с разорванным куском рубашки, обернутым вокруг тупого конца, чтобы сделать рукоятку, — и следует за криками подруги вниз, вниз, вниз на фабрику.

***

— Отпустите меня! Отпустите меня! Отпустите меня! — Думаешь, если ты просто будешь кричать достаточно громко, — вздыхает Рената, — то мы позволим тебе уйти? — Да, — кивает Амарантайн, а затем широко открывает рот и кричит. Это, мягко говоря, не было ее представлением о хорошем вечере четверга. Четверги в доме Талис предназначались для хорошей еды и Джейса, читающего ей истории перед сном и изображающего все эти глупые голоса. Четверги в доме Талис не предназначались для того, чтобы ее разбудила среди ночи толпа незнакомых мужчин, пытающихся взломать замок на ее окне, а затем она заперлась в своей ванной, но дверь выломали, и она упала и ударилась головой о край ванны, потому что незнакомцы впустили в комнату какой-то странный газ, от которого ей захотелось спать. Она не глупая. Амарантайн знает, хоть и поверхностно, кто такие химбароны Зауна. Они — одна из тех историй о монстрах, которые просачиваются из Нижнего Города, как вода через трещину в трубе, а затем используются, чтобы пугать детей и заставлять их вести себя хорошо — ешь овощи, или один из химбаронов Зауна украдет тебя и заставит работать на своей фабрике. В некотором роде, как с Виктором — иди спать, или Механический Вестник придет и проведет эксперименты над твоим мозгом. Она слышала, как Виктор и Джейс негромко спорили об этом, когда Виктор привел Нафа в гости, — о том, что у Нафа в голове какой-то чип, и поэтому он ничего не боится. Джейс считает, что Виктор поступил глупо, безответственно и «не был хорошим родителем», дав Нафу сильные, изменяющие мозг наркотики. Виктор считает, что Джейс «ведет себя как ссыкло». Однако, глядя на леди и трех ее приспешников перед ней, Амарантайн жалеет, что у нее в мозгу нет чего-то, что мешало бы ей бояться. Прямо сейчас ей бы это действительно пригодилось. Она сидит на стуле — не привязанная к нему, хоть и со связанными руками, просто сидит, хотя это лишь вопрос времени, когда похитители осознают свою ошибку в суждении. Несмотря на то, что ее горло постепенно становится хриплым и першащим, Амарантайн продолжает кричать, пока один из отвратительных приспешников не закрывает ей рот ладонью. Она сильно кусает липкую плоть. — Какого хрена? — отшатывается мужчина — Чертово отродье! Отвратительно! — Отпусти меня! — кричит она. Во рту у нее что-то похожее на металл. Она смотрит на руку, которую укусила, и видит сквозь темноту кровавое кольцо размером с ее челюсть, с отпечатком всех ее зубов. Она сплевывает на свою ночную рубашку. У нее никогда раньше не было собственной крови во рту, не говоря уже о чьей-либо еще. Иногда, когда Джейс возвращается с боя, он выхаркивает много крови и портит все свои рубашки. Она смотрит, как багровый цвет впитывается в розовый цвет ее ночной рубашки, почти совпадая по тону. — Отпусти меня! Мой отец придет, чтобы найти меня! — Это, — усмехается леди за маской, — то, на что мы рассчитываем. — Он убьет вас! — говорит Амарантайн и в этот момент с ужасом понимает, что верит в это. Джейс придет за ней, и он убьет любого, кто встанет у него на пути, любого, кто причинит ей вред. Леди щелкает костяшками пальцев, и Амарантайн впервые замечает под тонким слоем ее кожи пурпурное свечение. Кажется, оно слегка пузырится. Она встает, подходит к Амарантайн, сидящей на стуле, и снисходительно склоняется перед ней. — Хотела бы я посмотреть, как Защитник попробует, — усмехается она. Амарантайн вырывается, но леди ловит ее лодыжку в свою невероятно сильную, химически усиленную руку. Она хнычет, извивается, но не может освободиться. — Принесите мне другую пару кандалов! — кричит женщина в темноту. — Я не допущу, чтобы с этим отродьем случилось то, что случилось с предыдущим. Амарантайн, не зная, что еще можно сделать, плюет ей в лицо. Виктор гордился бы ею за это, думает она в бреду, когда один из приспешников выскальзывает из тени с еще одной веревкой. В уголках ее глаз непроизвольно появляются слезы. Джейс идет, говорит она себе, корчась, Джейс будет здесь с минуты на минуту. Джейс разнесет половину стены Ртутным Молотом, потому что у него нет приличий, и, как всегда жалуется Виктор, он отказывается пользоваться дверью, и он спасет ее, развяжет ей запястья, проведет большими пальцами по тем местам, где веревка выжгла следы на коже, и поцелует их, и отведет ее домой, и все это будет как страшный сон. Очень страшный, ужасный сон. Женщина сводит ее лодыжки вместе, но тут ее взгляд скользит за плечо Амарантайн, и она останавливается. — Что там было про другое отродье? — раздается знакомый, но напряженный голос. — Поймать его! — Наф? Наф! Помоги мне! Женщина отбрасывает лодыжки Амарантайн в сторону с такой силой, что Амарантайн падает, увлекая за собой стул. Она встает на колени и, думая только о том, как удрать, забивается в угол, а затем поворачивается, чтобы посмотреть. Это Наф, совсем рядом, его рыжие волосы растрепаны и спутаны, кожа испачкана сажей и грязью, а в руках — дряной нож, мокрый от крови. Кончик лезвия покрыт ею, с него капает на пол, когда он размахивает им, отчаянно и нескоординированно — тук-тук, тук-тук. Один из двух приспешников пытается схватить Нафа. Он замахивается самодельным оружием и ловит человека за руку, разрывая кожу на ладони. Наф падает на пол и пролезает между ног мужчины, перерезая ахиллово сухожилие на задней части пятки. Мужчина вскрикивает, падает на колени, и Наф с отрывистым криком хватается за маску на его лице и тянет. Она влажно отрывается от кожи, увлекая за собой внутренности — кожа размокает, как клей, за ней — обгоревшие мышцы и тонкие, резиновые сухожилия, паутина нервов и вен, которые тут же начинают трескаться и истекать кровью. Амарантайн втягивает в рот воздух, а затем смотрит на веревку вокруг своих запястий. Изо всех сил стараясь не обращать внимания на запах — боги, этот запах, — она зажимает зубами узел веревки и пытается освободиться. — Ты маленькое чудовище! — кричит женщина. Второй приспешник размахивает небольшой металлической канистрой. Она с силой врезается в затылок Нафа. Он падает на колени, затем лицом вниз. Канистра трясется, а затем что-то вокруг крышки отваливается с тихим, веселым хлопком. Газ начинает вытекать из каждой щели, густой, как будто его можно потрогать, без запаха, туманного, неприятного серого цвета. В отличие от газа, который использовали на ней дома, этот, похоже, совсем не делает Амарантайн сонной, — он просто причиняет боль, проталкиваясь в нос и горло и, кажется, поджигает там всю кожу. Внутренняя часть ее шеи чешется. Наф поднимает голову и выплевывает часть зуба на пол. — Отвали, Рената! — кричит он сквозь внезапный, охватывающий его приступ кашля. — О, нет никаких сомнений, что ты отродье Виктора, — усмехается она, а затем достает что-то из кармана своего гладкого белого пиджака — пистолет. — Вы совершенно одинаковые — оба занозы в моей заднице. Веревка вокруг запястий Амарантайн падает свободной кучей у ее ног. Она с трудом встает, одной рукой прикрывает рот вырезом ночной рубашки, затем бежит в туман. Пуля рикошетом отскакивает от стены где-то рядом с ней. Она заглушает крик платьем и останавливается рядом с Нафом, который кашляет так сильно, что у него слезятся глаза. Она хватает его за руку и тянет, пока он не понимает, что происходит, и с трудом не поднимается на ноги. Еще одна пуля, и Амарантайн начинает тащить Нафа к свету, который должен быть открытой дверью, затем еще один выстрел, и газовый туман становится все гуще и гуще.

***

— Какого хера ты тут делаешь? — Ну, а какого х… хера ты тут делаешь? — Я первым спросил. — Я спросила второй. — Меня похитили. — Ну, как и меня. Наф стонет и бьется головой о стену. Ауч. Что бы это ни был за газ, голова у него стала такой легкой, что встать – это целое мучение, а по зрению все время пляшут разноцветные узоры. Амарантайн крутится вокруг него, тычет в синяк на затылке, куда попала канистра, время от времени вытирает пальцами его кровь о плечо рубашки, бормоча про себя старые слова Виктора, словно мантру — «раны головы кровоточат гораздо сильнее, чем обычные раны, потому что там больше кровеносных сосудов, так как мозгу нужно больше кислорода. Кровеносных сосудов больше, так как мозгу нужно больше кислорода», — и в общем-то изматывает его. На ней нет обуви, понимает он в конце концов, наблюдая краем глаза, как ее босые маленькие ножки нервно ступают вокруг него, а ее платье выглядит глупо — неужели они забрали ее из кровати? Боги, по крайней мере, у них хватило порядочности украсть Нафа с порога, когда он был бодр и внимателен и мог бы дать отпор, если бы понимал, что происходит. — Почему тебя так часто бьют по голове? — Я очень легко бьюсь… Слушай, что, черт возьми, здесь происходит? — Откуда мне знать? — хнычет Амарантайн, скрещивая руки на груди и фыркая. Все детские волоски на ее коже встали дыбом от холодного сквозняка. — Это просто кошмар. — Это абсурд, вот что это такое. Вместо высоко расположенных стропил, на этот раз они вдвоем прячутся в том, что кажется удобным подвальным вентиляционным лазом размером с ребенка. Здесь тесновато для плеч, и Наф действительно слишком высок, но именно сюда Амарантайн затащила его после хаоса, и никто из стражников не сможет спуститься сюда без серьезных физических усилий, так что это как никогда подходящее место, чтобы спрятаться, пока они не придумают план. Время от времени их речь прерывается стуком шагов, раздающимся слишком близко над головами, а потолок грозит провалиться внутрь после каждого движения. Откуда-то доносится сквозняк, обеспечивая им свежий воздух. В конце странного коридора есть разветвление, уходящее влево и вправо, и оба потолка резко наклонены так, что им обоим пришлось бы встать на колени и ползти, если бы они захотели пройти дальше. — Та женщина, кажется, знала тебя? — Рената? Она ведёт дела с Виктором. Она отстой. — Виктор ведет дела с… — Амарантайн наклоняется совсем близко, шепчет, словно боится, что произнесенная вслух фраза призовет кого-то из них, — химбаронами?! — Нет! — защитно огрызается Наф. — Нет, не ведет! Он просто… должен ей денег. Амарантайн раздраженно пинает шуруп. Он безжизненно стучит по полу. — Я скучаю по папе, — говорит она так тихо, как только может, и Наф снова берет ее за руку, а затем притягивает в объятия. Они уже обнимались один раз на пороге квартиры Амарантайн, когда восход солнца ярко брезжил над горизонтом, и Виктор уводил Нафа, заставляя Джейса пересказывать ему план драки, которую они должны были устроить через несколько часов. Все это было торопливо, рвано, адреналин и эндорфины. Сейчас Наф просто крепко обнимает ее, позволяет ей прижаться лбом к своей щеке, позволяет ей судорожно дышать ему в шею. — Я буду заботиться о тебе, пока Джейс не придет за тобой, — говорит он ей в волосы. — Я тоже буду заботиться о тебе, — отвечает она, шмыгая и потирая нос тыльной стороной ладони, — пока Виктор не придет за тобой. — Спасибо. Пожалуйста, не вытирай об меня сопли. — О, заткнись. Шаги снова раздаются над головой, искажая тонкий, хлипкий металлический потолок. Амарантайн садится, и Наф следует за ней, сплетая ноги вместе, и, чтобы помешать Нафу оторвать очередной кусок от его одежды, Амарантайн рвет низ своей ночной рубашки и использует ткань и немного слюны, чтобы оттереть сгустки засохшей крови, прилипшие к волосам Нафа. — Как ты думаешь, что им от нас нужно? — спрашивает Амарантайн. Она крепко держит Нафа за шею, чтобы он не выворачивался, пока она работает, поэтому его зрение приковано к небольшому пятну света в конце подвального помещения, просачивающемуся сквозь кривые щели вентиляционного отверстия. Время от времени свет мерцает, когда над ним проходят люди. Двигаясь на автомате, он сует руку в карман. Хекс-кристалл все еще там, гладкий, холодный и искрящийся, покалывающий кончики пальцев, когда он вертит его в ладони. Он даже не задумывается о том, доверяет ли ей, прежде чем вытащить его и протянуть через плечо, потому что, конечно же, доверяет, хоть он и украл кристалл у ее отца, хоть Виктор и заставил его пообещать, что это их секрет. Между ним и Амарантайн нет секретов, абсолютно никаких. Ей снятся кошмары о том, что она заболевает, как ее родители, но она отказывается рассказывать об этом Джейсу, потому что боится, что он будет расстроен, как во времена, когда болел Виктор; а Наф, черт возьми, умолял Виктора поставить ему имплантат после того, как тот вернулся домой после драки с Джейсом с наполовину вырванным спинным мозгом, едва дыша. Он был в ужасе, потому что не понимал, что будет делать, если Виктор когда-нибудь исчезнет, и больше не мог вынести это чувство. Ему пришлось чинить его, вскрывать и копаться в том месте, где металл встретился с разрушением, и его некачественная пайка оставила эквивалент уродливого шрама на задней панели, где Виктор был разорван. В ту ночь он много плакал в темноте, пока Виктор спал, приходя в себя, и, пытаясь смыть кровь и масло с рук под кухонным краном с плохим напором воды, он принял решение. Следующим утром случилась их вторая ссора, а затем инъекция. Амарантайн вырывает кристалл из рук, и ее потрясенный вздох громким эхом отдается в ушной раковине Нафа. — Это было у Джейса в… — Ага. — Так вот куда он делся. — Это для нашего робота... голема, я имею в виду. Мы с Виктором ремонтируем старого голема для уборки химических разливов и хотим использовать кристалл для его оживления. Его зовут Блицкранк. — Круто. Когда я снова приду к тебе домой, я смогу с ним познакомиться? — Конечно. Но я не знаю, будет ли он к тому времени готов. — Ничего страшного. Я не против. Наф представляет, как знакомит Амарантайн с Блицкранком, с гордостью отмечая все части голема, над которыми он лично работал, винты, которые он установил на место, и медь, которую он отполировал. В этой фантазии она говорит что-то вроде «оох» и «аах», а так же, что он очень умный. — Я должен тебе кое в чем признаться, Ама. — Хорошо. — Я здесь уже три дня. Я не знаю, придет ли Джейс или… или Виктор в ближайшее время. Честно говоря, часть его ожидает, что она начнет плакать, ожидает, что, повернувшись, он увидит, как из уголков ее глаз текут крупные крокодильи слезы, а щеки и нос краснеют от усилий, но вместо этого, когда он поворачивается к ней лицом, она просто пожимает плечами. Ее ночная рубашка из нежно-розового шелка отделана кружевом на коленях, шее и коротких рукавах, и по какой-то причине, наблюдая за ней, ожидая, что она сделает что-то еще, кроме как моргнет своими невероятно широкими глазами, все, о чем он может думать, это то, что кружево, должно быть, чешется, когда она пытается уснуть. Он делает небольшой жест разочарования в сторону ее бездействия. Она наклоняет голову в ответ, вздыхает, хлопает себя по коленям, а затем с трудом встает. — Думаю, тогда нам стоит выбраться отсюда самим, — она сдувает прядь неидеально завитых светлых волос с лица. — Наши отцы бесполезны. — Виктор не мой отец, — инстинктивно говорит Наф, а потом: — Я пытался! Что, по-твоему, я делал последние несколько дней, осматривал достопримечательности? — Ну, последние несколько дней здесь не было меня, чтобы помочь тебе, — говорит она так, словно это самая простая вещь в мире. Амарантайн протягивает ему руку. Все ее ногти неровно обкусаны, за них отчаянно цепляются остатки румяного лака. Наф засовывает хекс-кристалл обратно в карман и берет ее за руку.