moonbeam

Амарантайн кладёт испачканную куртку на колени, словно это что-то непостижимо драгоценное. Она подтягивает один из рукавов к лицу, вдыхает его запах и случайно размазывает немного еще влажной крови по самому кончику носа. — Это папы. Они здесь. — Откуда ты знаешь? — Вышивка в виде молота — это символ дома Талис. Джейс наносит его на все, буквально на все. Это немного смущает, вообще-то. — О, так вот что это такое? — Он тебе знаком? — Он на старой трости Виктора и на нескольких вещах, которые он больше не носит. — Хм… интересно. Они выбрались из вентиляционных отверстий так быстро, как только смогли, понимая, что это будет самое легкое место для охранников или самой Ренаты, чтобы загнать их в угол, и что если их обнаружат, то игра будет сразу же окончена. По крайней мере, здесь, на открытом пространстве с извилистыми дорожками, накладывающимися друг на друга, как свернувшаяся змея, и низкими перилами, через которые при необходимости можно легко перепрыгнуть, у них было достаточно места для игры. Амарантайн довольно сильно поцарапала колено, выбираясь, так что теперь они шли рядом, оба окровавленные и избитые. Цепляясь друг за друга изо всех сил, — Наф следил за тем, чтобы ноги Амы не подкосились, а Ама следила за тем, чтобы Наф не врезался в стену, если из-за травмы головы его зрение затуманится, — они с трудом поднимались по лестнице, пока не обнаружили это странное предзнаменование. Амарантайн надевает куртку поверх ночной рубашки. Его полы волочатся по полу. Никто из них не осмеливается упомянуть вслух, что передние лацканы окрашены в ярко-красный цвет, что это может означать для Джейса, где бы он ни был. Это начало следа — если они пойдут по нему, то найдут его и Виктора и смогут убраться отсюда. Единственный вопрос в том, что может стать следующей подсказкой, уж точно не еще одна сброшенная одежда? Они используют хекс-кристалл, чтобы решить, какое направление выбрать, влево или вправо, не имея монетки, чтобы подбросить. Наф держит его в ладонях и протягивает в обе стороны коридора, ожидая, в каком направлении он оживет и заискрится. Он шипит и выплевывает злобные синие дуги электричества, когда Наф направляет его туда, где лестница ведет дальше вглубь фабрики, и, не имея лучшего варианта, они идут именно туда. Амарантайн закатывает рукав своей новой куртки, чтобы Наф мог держать ее за руку, а Наф кладет кристалл обратно в карман, где он мягко вибрирует у его ноги. Прижавшись друг к другу, Наф и Амарантайн, шатаясь, спускаются по лестнице. Они идут по прямой, пока не доходят до перекрестка, а затем позволяют хекс-кристаллу решить, куда им идти. Больше ничего не видно — никакой крови, размазанной по стене, разлитого масла, трупов, никаких рваных кусков одежды. Есть несколько заваренных дверей, механизм замка расплавился в своей скважине, сквозь щели пробиваются прерывистые струйки газа, которые они оба распознают как тот, который был в комнате Ренаты, когда Наф спас Аму. Амарантайн чихает из-за него, и они спешат уйти. — Я надеялась, — говорит она, тихо хихикая, — что они просто нарисуют нам на стене несколько стрелок или что-то в этом роде, понимаешь? Наф фыркает. — Типа «эй, дети, мы за этой дверью на этом этаже», написанной кровью на кирпичной кладке? Амарантайн слегка ударяет его по руке. — Нет, не кровью, что с тобой не так? — Много чего. — Я думаю, это просто было бы полезно. — Или, типа, было бы огромной, херовой ловушкой. –Да, или так. Есть несколько опасных моментов: толпа рабочих проходит в конце коридора, заставляя Нафа и Аму спрятаться в тени и надеяться, что никто из них ничего не заметит. Они немного старше его, может быть, один или двое из них достаточно высоки, чтобы быть настоящими взрослыми. Его так и тянет протянуть руку, похлопать по плечу самого маленького, того, у которого химический отблеск в глазах и сгорбленные плечи, и сказать: «Идем с нами! Идем с нами, черт возьми! Тебе это не нужно!» Виктор много времени проводит, помогая работникам химической промышленности. Слишком часто на заводах в расщелинах и других нижних уровнях Зауна случаются несчастные случаи, разливы. Он помогает убирать их. Он занимается аугментацией и протезированием тех, кто получил травмы, и хотя он всегда называет цену, он очень редко берет реальную плату, отказываясь от нее в последний момент. Единственное, чего он всегда хотел — помогать людям. В конце концов, ссадина на колене Амарантайн начинает кровоточить через непрочную обмотку из разорванного шелкового подола ее ночной рубашки, поэтому они останавливаются в каком-то месте, которое они считают относительно безопасным на данный момент, чтобы она могла сделать перевязку. Желудок Нафа смущающе громко урчит. Он признается, что не ел несколько дней. — Сейчас, наверное, уже утро, да? — бормочет Амарантайн. Она завязывает импровизированную повязку, делая очень замысловатый бант. — Почему в этом месте нет окон? — Как завтракают в доме Талис? — Я тебе не скажу. Ты только проголодаешься еще больше, а потом, типа, умрешь от голода, а я не хочу, чтобы это было на моих руках. — Держу пари, Джейс делает хорошие блинчики. — Вообще-то, блинчики Джейса — полное дерьмо. Он не умеет их правильно переворачивать. — Какая трагедия. Они продолжают идти. По мере продвижения вглубь они почти не останавливаются — иногда у Амарантайн слетают с ног тапочки, и Нафу приходится ждать, пока она наденет их обратно, ворча себе под нос о том, что похитители могли бы хотя бы захватить с собой какую-нибудь обувь, когда крали ее. Наф осторожно спрашивает, как это произошло. Мягким тоном она рассказывает ему о панике, скрежете, о том, как ее сердце поднималось все выше и выше в горле, чего сам Наф не чувствовал уже давно. Амарантайн задает тот же вопрос в ответ. Наф пожимает плечами. — Я открыл дверь, а там был незнакомец, — говорит он, — потом я потерял сознание, а потом оказался здесь. — Это научит тебя не открывать дверь незнакомцам, — фыркает Амарантайн. — Я думал, это твой отец. Наф отказывается доставать хекс-кристалл, чтобы направить их. Он слегка опасается, что тот выпадет у него из рук, если он будет использовать его на каждом перекрестке, провалится сквозь планки в полу и разнесет все здание. Он гладкий, устойчивый, конечно, но это не значит, что он доверяет этой чертовой штуке. — Как думаешь, наши отцы… нравятся друг другу? — в конце концов, как снег на голову, выдает Амарантайн после еще нескольких минут тихого блуждания. –Перефразируй. — Ладно, — вздыхает она, — Мой отец, твой Виктор. — они вместе заходят за другой угол. Амарантайн вспоминает, как однажды услышала, что если застрянешь в лабиринте, нужно идти направо, и вот уже около часа они так и делают, используя руки, чтобы отличить лево и право, пытаясь не терять надежду, когда оказываются в коридоре, который, как один из них клянется, они видели раньше. — Ну так? — Думаю, раньше так и было, — говорит Наф через некоторое время. Виктор очень мало рассказывает ему о том, как он жил до того, как стал Механическим Вестником, информация о его болезни и работе поступает по каплям, только если он считает, что Нафу нужно об этом знать. Но есть что-то в том, как он структурирует эти обрывки своего прошлого, думает Наф, как он задерживается на одних вещах, полностью избегая других. Наедине Виктор говорит о Джейсе с насмешливым презрением: друг, которого держишь рядом только для того, чтобы пожалеть, насекомое в банке, которую трясешь, когда скучно, что-то для изучения, — но его глаза не лгут. Виктор говорил с Нафом один раз, только один раз, об идее устранения своих эмоций. Он усадил Нафа на диван перед сном, а сам скрестил ноги на полу, так что Наф смотрел на него сверху вниз, пока он говорил, держа в руках теплую чашку сладкого молока, все еще источающего пар. Как мой ингибитор, спросил тогда Наф, и Виктор издал звук, похожий на «э-э-э-э», и не стал ничего объяснять, пока не сделал большой глоток из своей кружки. Полагаю, — было тем, на чем в конце концов остановился Виктор, проводя пальцем по ободку своей кружки, отказываясь смотреть вверх, — но в более широком смысле. Почему, — заартачился Наф. Потому что они доставляют неудобства, — ответил Виктор. Сон доставляет неудобства, но ты всё равно много спишь. Наф подтолкнул Виктора ногой, несколько обеспокоенный тем, что тот не смотрел на него. Когда он наконец поднял взгляд, его глаза были покрасневшими. Я люблю спать, — Виктор издал влажный смешок, — это самое приближенное к смерти состояние, которого ты можешь достичь без реальных последствий. А мне нравится, когда у тебя есть эмоции, — парировал Наф, и на этом все закончилось. Наф помнит, как он приник глазом к дверной щелке спальни Виктора несколько ночей спустя, не в силах успокоиться, и обнаружил его на полу, держащего в руках свою старую трость, как теперь знает Наф, сделанную Талисом. Все встает на свои места. Как чертовски мрачно. — Джейс хранит все старые вещи Виктора. — Ключевое слово здесь «старые», — ворчит Наф. — Все их записи о проектах, над которыми они работали вместе, его одежду, его книги, его безделушки, вероятно, почти все, к чему прикасался Виктор, — вздыхает Амарантайн, словно ей грустно, словно она провела много времени, представляя, как бы выглядел ее дом с ещё одним человеком в нем, альтернативная жизнь с двумя отцами вместо одного. Но в этой альтернативной вселенной, не может не думать Наф, кто спасет меня? Кто примет меня? Есть ли для меня там место, или я вообще не вписываюсь? — Иногда, когда он идет в лабораторию ночью, он делает чашку кофе и чашку сладкого молока. Он даже не любит сладкое молоко. Никто не любит сладкое молоко, кроме сам-знаешь-кого. — Сладкое молоко… нормальное, — гримасничает Наф. Амарантайн останавливается, расцепляет их руки, кладет их на бедра и смотрит на него. — Скажи правду. — Однажды оно мне понравится! — усмехается он. Амарантайн смеется, снова обхватывая его руку, — успокаивающая тяжесть. — Но это… это траур, а не любовь. — Я никогда не говорила «любовь», — шепчет она. — Я просто сказала «нравятся». — Хорошо, — говорит Наф. Амарантайн кладет голову ему на плечо. Наф опускает голову на ее. — Тогда, да, они нравятся друг другу, я думаю, когда не рвут друг другу глотки. — Нас воспитывают… странные люди. Ты когда-нибудь задумывался об этом? — Часто. Они продолжают идти по коридору. Внезапно Амарантайн вскидывает руку, преграждая Нафу путь. Она медленно поворачивается, ее другая рука поднята, чтобы приложить палец к губам, а затем кивает за угол. Наф выглядывает из-за него. На полу, скрестив ноги, сидит и дрожит человек, держа палец у рта, как Амарантайн. Вся его одежда насквозь пропитана потом, волосы прилипли ко лбу, а из носа, обоих ушей и через сжатые губы непрерывно льются алые струйки. Его глаза лениво вращаются в глазницах, расфокусированные и невнимательные, стеклянные и затуманенные. — Виктор был здесь! — кричит он. Наф отталкивает руку Амарантайн и вырывается в коридор, не обращая внимания на то, как глаза мужчины вращаются, следуя за ним. Ноги Нафа громко стучат по шаткому решетчатому полу, когда он мчится по коридору, хватаясь за перила с такой безумной силой, что все трясется, и практически перекидывая себя через них, отчаянно глядя в пропасть внизу. Ничего… ничего, кроме рабочих, пара и радиоактивного зеленого свечения. Из горла вырывается стон. Наф сердито хлопает ладонями по поручням. Амарантайн бежит следом. — Наф… — Виктор был здесь. Они здесь. Они оба здесь, — смеется он слегка маниакально. Ему пиздецки надоело это место. Он хочет домой. Он хочет выбраться из этого кошмара. — Они пришли за нами. — Наф, что… что не так с этим человеком? — Почему ты так долго? — тихо говорит Наф в пространство над перилами. Ответа нет. Амарантайн щелкает пальцами перед лицом мужчины, а затем вскрикивает и отпрыгивает назад. Повода для этого нет — он ничего не делает, совсем ничего, но это бесконечно хуже, чем если бы он бросился на нее, если бы вдруг в его руках оказался нож, приставленный к ее горлу. Его глаза просто… мечутся из стороны в сторону, пытаясь найти ее. Она снова щелкает пальцами. — Наф, я серьезно. Наф наконец подходит. Для пущей убедительности он тоже щелкает пальцами перед лицом мужчины, звук становится громче, резче и отдается эхом. Каждая его часть напряжена. По губам мужчины течет обильная слюна, скользит по лицу и свисает с подбородка. Она окрашена в розовый цвет от крови. — Отвратительно, — шепчет Амарантайн. — Это значит, что он скоро проснется, — шепчет в ответ Наф. — Откуда ты знаешь? — Его тело выводит это из организма, — Наф указывает на слюни, на кровь, быстро льющуюся из каждого отверстия. Держась за покрытые мурашками руки Амарантайн, он поднимает ногу и очень осторожно ударяет носком ботинка по челюсти мужчины. Она не двигается. Он вручную подталкивает ее влево. Слюна падает на колени мужчины. Его челюсть медленно возвращается на место. — Он должен был уже начать говорить. Виктор, наверное, сказал ему заткнуться или что-то в этом роде. — Виктор сделал это? Амарантайн отстраняется от Нафа и отходит в сторону. Идя назад на нетвердых ногах, она спотыкается о край куртки Джейса. Наф бросается к ней, чтобы удержать. Она позволяет ему. На мгновение затихнув в объятиях Нафа, Амарантайн возится с одной из пуговиц куртки. — Я думаю… — Наф оглядывается на лежащего на полу мужчину. Амарантайн заглядывает ему через плечо. Он слегка сгибается в талии, съежившись, а из его глаз текут скорее настоящие слезы, чем кровь. — Что нам пора уходить. — Я думаю, ты должен мне ответить. — Ты говоришь в точности как твой отец, — полусерьезно усмехается Наф; она действительно похожа на него, с ее уверенностью в себе, его цветом лица и частями его костной структуры, несмотря на то, что биологически она ему не принадлежит, с его курткой советника, накинутой на ее плечи. Иногда он задумывается, не досталось ли ему что-то подобное от Виктора — не хрустят ли у них одинаково костяшки пальцев, могут ли его глаза быть того же цвета, что и у Виктора, до того, как его аугментация изменила цвет радужки на золотисто-желтый, а склеры — на черный, не создает ли одинаковая исхудалость их щек от детского недоедания иллюзию какого-то родства. Амарантайн не смеется вместе с ним. — И что это значит? — огрызается она, скрещивая руки на груди, стремительно защищая Защитника, как очень хорошая дочь. Наф прикусывает язык и не перечисляет ей все случаи, когда Джейс спускался в Заун за последние сколько угодно лет, сколько разрушений он причинил, сколько невинных жизней было потеряно вместе с теми, кому он намеревался причинить вред. Он не напоминает ей, сколько раз Виктор получал увечья от рук своего бывшего партнера. Она, скорее всего, приведет свою собственную статистику, к тому же Наф действительно не имеет никакого представления о цифрах. Когда-то он пытался вести подсчеты, но быстро бросил это занятие. Наф откидывает назад часть своей челки и диким жестом показывает на поблекший шрам чуть выше брови — вещественное напоминание о том дне, когда Наф и Амарантайн впервые встретились. Это был несчастный случай, Джейс ранил его, но сейчас Наф не в состоянии беспокоиться о деталях. Амарантайн на мгновение замирает, но тут же бросается на него с удвоенной силой. Она тычет Нафа в грудь. — Джейс не плохой человек. — Ну, как и Виктор! — кричит Наф. Звук отдается эхом, рикошетом отскакивая от обшитых металлическими панелями стен. Под глазами Нафа внезапно появляется влага, которую он с усилием вытирает, потому что на смену ей приходит новая. Амарантайн отстраняется от него, от его голоса, от его отчаянной попытки избавиться от слез, прежде чем они прольются. Они не сразу замечают, что в конце коридора появляется человек — руки скрещены на широкой груди, один из этих причудливых, химически измененных противогазов закрывает нижнюю половину лица, длинное лезвие ножа зажато в одной из рук, сверкая в слабом свете. Амарантайн приходится отшатнуться и ударить Нафа по руке, чтобы он обратил внимание, слишком сосредоточенный на том, чтобы скрыть от нее свое лицо. — Боги, вы, сопляки, не можете заткнуться, да? — Врассыпную! — кричит Наф, и они с Амарантайн разбегаются в разные стороны. Наф мчится к концу коридора, и, когда он оглядывается через плечо, охранник оказывается у него на хвосте. Хорошо. Значит, у Амарантайн есть все шансы спастись. Не задумываясь, что если бы это могло его испугать, то испугало бы, он упирается одной рукой в железные перила и перепрыгивает через них. Цепкие пальцы задевают спинку его рубашки. Наф парит в воздухе всего секунду или две, свободное падение длится столько же, сколько спуск по лестнице, но приземляться все равно больно. Он едва избегает удара головой, но, слава богам, обходится без этого. Еще одна черепно-мозговая травма, и, он думает, эта штука может просто перестать работать. Вместо этого он подворачивает обе лодыжки при неловком спуске, падает на колени и сильно ушибает бедро. Тем не менее он встает, — единственное, что остается — это встать, черт возьми, — и бежит. Он проносится мимо рабочих, ни один из которых, к счастью, даже не пытается на него напасть. Напротив, они расступаются перед ним, как море, и он проскальзывает за ужасно крутой поворот, перепрыгивает через еще одни короткие и неустойчивые перила и начинает спускаться по лестнице. Охранник, от которого он ускользнул, кричит, требуя подкрепления. Перекладина соскальзывает с места, когда он спускается, мышцы его ног уже слабеют и дрожат под рассеченной кожей, но ему все же удается зацепиться. Спустившись вниз, он дико оглядывается по сторонам и видит двух охранников в одном конце прохода и трех — справа. Еще один прыжок. Он приземляется ничуть не лучше — на бок, руки закинуты за голову, но там его ждет Амарантайн, на ней нет тапочек. Когда она приподнимает ноги, подошвы покрыты кровью. Не теряя времени, она хватает его за руки и поднимает на ноги. Они бегут, пока физически не выдыхаются, пока ноги Нафа буквально не подкашиваются, и он, выскользнув из хватки Амарантайн, врезается в стену и падает на пол на разбитые колени. Амарантайн бежит к нему, потом к двери, и, когда они оба оказываются внутри, плотно закрывает ее. Стены узкие, потолок низкий. В углу навалена груда расколотого дерева и прохладных металлических ящиков, которые видны в свете, просачивающемся сквозь щели по краям двери и через несколько планок в вентиляционном отверстии потолка. Однако здесь нет ни источника света, ни выключателя, который можно было бы щелкнуть. Наф позволяет силе тяжести утянуть его обратно на пол. В ушах звенит, а в горле скапливается желчь. Амарантайн стоит, прижавшись глазом к замочной скважине, и очень долго молчит, пока Наф справляется с болью, резко выдыхая сквозь зубы и проводя руками по ногам и груди, инстинктивно нажимая на болевые точки, когда находит их. Торопливые шаги то приближаются, то удаляются. Амарантайн отходит от двери, опускается на колени рядом с Нафом и осторожно кладет его голову себе на колени. Он весь мокрый от пота. Она убирает влажную челку с его глаз, которые пытаются сфокусироваться в темноте. — Наф… — Я — один большой синяк, — стонет он в шелк ее ночной рубашки. — Наф, насчет Виктора, мне очень, очень жаль… Я не… — Все хорошо, — вздыхает он, находит ее лицо сквозь темноту и улыбается, поднимая чумазую руку, чтобы слегка потрепать ее по щекам. — Правда, все хорошо, обещаю. Иди сюда, — Наф обхватывает Амарантайн за плечи и тянет ее вниз, пока она не ложится на него, прижимаясь головой к его груди, и сквозь рубашку и кожу она слышит, как колотится его сердце, все еще пытающееся успокоиться. Они лежат вместе в темноте какое-то странное, не поддающееся исчислению количество времени, наблюдая за тем, как темнота клубится пурпурно-зелеными пятнами, словно мазут, как мерцает и шипит скудный свет, готовый покинуть их в любой момент, пока Амарантайн не начинает жаловаться на судороги в коленях, и Наф не откатывается в сторону. Они поднимают друг друга на ноги. Наф приглушенно зевает в растрепанные кудри Амарантайн, а она проводит подушечкой пальца по тому месту за ухом Нафа, куда был введен ингибитор, — там маленький шрам, приподнятая белая кожа, похожая на звезду или капельку воды. Амарантайн бездумно проводит по нему ногтем, ковыряя. По его просьбе Амарантайн помогает Нафу подняться на один из ящиков. Она протягивает руки и делает хватательное движение, будто говорит «дай сюда». — Можно мне взять твою обувь? Наф моргает в ответ. — Да, думаю, если она подойдет. — Я сделаю так, что подойдет. Амарантайн с едва скрываемой гримасой развязывает пожеванные шнурки. Это не совсем хорошие ботинки — ни у кого в подземном городе нет такого понятия, как «хорошая обувь», даже у Виктора. Подошва приклеена скотчем к остальной части ботинка, кожа облупилась и обтрепалась, внутрь постоянно просачивается вода, которая вымывает краску и заставляет его носки приобретать смешной цвет. И все же это, несомненно, лучше, чем быть босыми, и Наф предпочел бы, чтобы Амарантайн чувствовала себя комфортно и смогла бы бежать, если понадобится. Он машет ногами перед ее лицом, пока она с трудом натягивает ботинок. Она драматично блюет. — Я думаю… Думаю, я просто прилягу ненадолго, — Наф подавляет очередной зевок. Куда делся весь его адреналин? Где его борьба? Он чувствует себя как деталь, которую так усердно обрабатывали, что она превратилась в ничто, как шестеренка, которую так усердно крутили, что она потеряла все свои зубья и теперь просто бесцельно скользит, бесполезная для остальных частей машины. Он никогда в жизни так не уставал — ни в приюте, где приходилось сражаться зубами и ногтями, чтобы получить место для сна, и даже тогда другие мальчишки не прочь были разбудить его, выливая ведра холодной грязной воды, ни когда он прозябал на улицах, прежде чем нашел дорогу обратно в переулок Эмберфлит, обратно к Виктору. — Тебе нельзя этого делать! Ты заснешь! — шипит Амарантайн. — Нам нужно найти наших пап. — Твоего папу, моего… Виктора, — снова зевает Наф. Амарантайн хватает его за плечи и трясет. Он отталкивает ее. — И я уже три долбаных дня не спал больше часа. Мои мозги не работают. Мне нужен отдых. — Но что мне делать, если придут охранники? — хнычет она. Наф складывает руки под голову. Он спал и в худших местах — в сточных канавах, на улицах и под крышами домов чуть более обеспеченных заунитов, в переулках позади баров. По сравнению с ними ящики более чем удобны. Немного сна, и он будет как новенький. — Тогда разбуди меня, ага! — Но ты спишь как убитый! — Просто, например, стукни меня, или что-нибудь в этом роде. — О боги, Наф, — хнычет Амарантайн, и у нее такое лицо, такое ужасно обеспокоенное лицо, губы дрожат, а глаза наполняются слезами, и Наф старается, очень старается, цепляется за нее, изо всех сил старается не оставить ее одну. — Я правда, правда не думаю, что это хорошая идея. Мне это совсем не нравится… В этой фразе наверняка было что-то еще, но Наф засыпает до того, как слышит ее окончание. Ему снится обрывочный сон о том, как он возвращается в переулок Эмберфлит, в дом Виктора, его дом, их дом. Его глаза открываются, и он видит Виктора, без маски, сгорбившегося над своим столом, его лицо освещено искрами припоя, он выглядит опасно спокойным, и все, о чем Наф может думать, это то, что он хочет подойти к нему, что ему нужно подняться, что если ноги не будут работать, он поползет, потому что, черт, черт, он так по нему скучал. Он больше никогда не хочет покидать Виктора, его безопасность, его странный, потрепанный, собранный воедино покой и комфорт. Однако все, на что у него хватает сил, — это протянуть руку. Когда он снова приходит в себя, первое, что он замечает, — это мокрые щеки — следы слез, прорезавшие пыль и грязь, которыми покрылось его лицо за три, почти четыре дня, что он мечется по этой фабрике, как крыса в канализации. Как долго он пробыл в отключке? Все болит, каждый сустав в его теле застыл и затвердел, как камень или металл, ржавый и тугой. Он открывает глаза и не видит дальше нескольких сантиметров перед собой, едва различая во мраке собственную руку, кожу которой щекочут вмятины от ящика, на котором он дремал. Уши, однако, несмотря на резкий звон, вроде бы работают нормально — слышится шарканье, словно по полу волокут ботинки, и ворчание, хриплые голоса, перекидывающиеся друг с другом жалобами и шипящие от боли. О, и, конечно же, крики Амарантайн. Наф, запинаясь, поднимается на ноги, но они тут же подкашиваются, и он валится на пол. Кожа на коленях и локтях лопается, голова кружится, зрение рябит и пульсирует, как разбитая лампочка. Какой-то незнакомец обхватывает руками крошечное, хрупкое запястье Амарантайн, а она брыкается, бьется и кричит, кричит так чертовски громко, что Нафу кажется, у него из ушей пойдет кровь. Он снова пытается встать, но ему удается лишь опуститься на колени, после чего холодная волна бессилия захлестывает его тело, и он снова падает. Раздается еще один крик, резкий, мужской, и Амарантайн отшатывается назад. Не замечая, что Наф уже лежит на полу, она налетает на него, спотыкаясь о его торс и сильно ударяясь головой о стену. Ее рука, та, которую удерживали, окрашена в красный цвет. Наф жмурится, сдерживая боль от столкновения ботинок на ногах Амарантайн с ребрами, и различает небольшой кусочек металла, пронзивший запястье мужчины. Несмотря на рану, он снова бросается на нее. Наф вслепую протягивает руку, цепляется за его лодыжку и тянет. Тот теряет равновесие, но не падает. За свои усилия Наф получает удар по голове. Боль пронзает его виски до самой челюсти. Он вскрикивает, слабо и плаксиво, так по-детски, но ведь он еще ребенок, даже не подросток. Хотя его день рождения через несколько месяцев. Виктор говорит, что ничего для него не купил, но Наф знает, что он обманывает, знает, что он дерьмовый лжец. Это произвольный срок, который они установили для завершения Блицкранка — тринадцатый день рождения Нафа. Он пытается сторговаться, чтобы Амарантайн спустилась и провела с ним часть дня или чтобы ему разрешили подняться наверх. Он знает, что Виктор согласится, никогда не скажет ему «нет»… если он выберется. Если они выберутся. Его череп словно горит. Он откровенно плачет, думает он, и это не просто слезы, вызванные сладким сном, а настоящие рыдания. Амарантайн все еще кричит — они снова хватают ее, и у них есть наручники, не веревки, а настоящие металлические наручники. Зрение Нафа распадается на три, или четыре, или семь частей, словно он смотрит в разбитое зеркало. Ее крик затихает со щелчком застегивающихся наручников. Наф сворачивается калачиком. Из скольких мест у него течет кровь? Руки хватают его за запястья, заставляя отвести ладони от лица. Лязг, лязг — еще наручники. Кто-то поднимает его и выносит из чулана, заляпанного его кровью и слезами. Это все его вина. Это все его вина. Его зрение слабеет и угасает. Он снова погружается в сон, в котором его рука все еще вытянута, все еще стремится к Виктору. Хекс-кристалл трещит, пульсирует и горит в его кармане.