moonbeam

Рената Гласк сидит в своем кабинете за пустым, если не считать снятой маски, столом, на кресле, обе ее ноги закинуты на один из подлокотников, белый блейзер, каким-то чудом оставшийся безупречным, небрежно сложен на спинке. Черные с проседью волосы струятся по плечам, как вода по краю скалы; блестящие, ярко-розовые глаза неподвижно смотрят на дверь. Комната приземистая — узкие стены, низкие потолки, тонкие металлические трубы, которыми обшиты стены, и одно довольно большое окно, через которое можно заглянуть в один из самых оживленных средних ярусов Зауна, куда едва проникает лунный свет. Две двери. Это не совсем ее кабинет, просто комната, выдаваемая за него, но в целом она вполне справляется со своими задачами. После нескольких долгих мгновений тишины щелкает замок. Дверь открывается, и в комнату входит Механический Вестник, высокий и гордый, даже не пытающийся скрыть свой хмурый вид — его лицо обнажено, и Рената может любоваться им, сколько ей заблагорассудится. Его доспехи обшарпаны, не начищены, измазаны грязью. Волосы торчат во все стороны, как будто его ударило током. Он один. — Добрый вечер, мисс Гласк. Прошло много времени с тех пор, как она слышала этот голос без модуляции — мутные, текучие воспоминания о том, как Виктор был вышвырнут обратно в Заун, не имея ничего, кроме украденных или грубо набросанных чертежей; его едва сдерживаемая ярость скользит по краям ее сознания уже почти десять лет. Он выглядит здоровее, пожалуй, все еще исхудавший и осунувшийся, как все поколение взрослых заунитов, но его колени больше не дрожат, когда он идет, держась за трость, на которую ему, похоже, было противно смотреть. Он больше не сплевывает слишком много крови в носовой платок или собственные грязные ладони. В каком-то смысле это вселяло в нее гордость. Она не была глупой — она никогда не осмелилась бы претендовать на невероятные творения Виктора, но именно благодаря ей он смог добиться всего этого. Коготь, плюющийся искрами через его плечо, закрывает за ним дверь. — Добрый вечер, Вестник, — она открывает ящик стола. Внутри — бутылка прозрачной жидкости без этикетки и две рюмки. Она достает их, наполняет до краев, опрокидывает первую и протягивает Виктору через стол вторую. Он берет ее без колебаний. — Чем обязана? — Боюсь, нам нужно поговорить о делах. Он роняет рюмку на пол. Она разбивается вдребезги. Жаль, ей она нравилась. Если бы кто-нибудь взглянул на донышко, то обнаружил бы там её выгравированные инициалы — подарок одного из других хим-баронов, оставленный после особенно выгодной сделки несколько лет назад. — Делах? Это большая редкость для тебя, Вестник, — вздыхает она, барабаня пальцами по столу. Механический Вестник не… он не реагирует. Это уродливая, раздражающая привычка, к которой Рената всегда изо всех сил старалась сдерживать свое отвращение во время их случайных встреч, — то, как он никогда не дергается, не заикается и не ерзает. Слишком идеальный. Слишком нечеловеческий, хотя, по ее мнению, это означает, что он добился именно того, чего всегда хотел. — Я думала, ты работаешь на себя, на простых людей и больше ни на кого? — Вы правы, мисс Гласк, но, боюсь, у вас есть кое-что мое, и я бы очень хотел получить это обратно, — Виктор подходит к ее столу, каждый шаг медленный, обдуманный и настораживающий. Дойдя до него, он наклоняется, сгибаясь в талии, и оказывается почти лицом к лицу с Ренатой, ее химические глаза оказываются на одном уровне с механическими. Его лицо совершенно лишено выражения. — Похищаете детей, мисс Гласк? — хмыкает он. — Не совсем ваш стиль, не так ли? А газ был… вдохновенным выбором, — он сплевывает на последней фразе. — Иногда, Вестник, нужно отступить от привычных мер, чтобы получить желаемое. — И чего же именно ты хочешь? — шипит Виктор. Рената встает. Она обходит стол и становится рядом с Механическим Вестником, проводя пальцами своей химически аугментированной руки по деревянному краю стола. Вместе, молча, они смотрят на мрачный, зеленый беспорядок Зауна, на людей, которые, словно муравьи, пробираются по улицам. Где-то наверху, должно быть, идет дождь, потому что на бетон и булыжники ложится слабая изморось, а на дне плохо сделанных водосточных труб образуются лужицы. Тогда это имело смысл — родители Ренаты были отчаянными гуманистами. Они производили лекарства и продавали их заунитским массам так дешево, что практически раздавали их. Не подозревая об этом, Виктор, вероятно, получил несколько доз лекарства в детстве, если его родители, мелкие ремесленники, смогли наскрести на него в те дни, когда его нога стала нестерпимо болеть, а последствия взросления в столь загрязненной Грей части Зауна начали давать о себе знать. В нем она видела их. Виктор был ученым, медиком в своем роде. Еще до того, как она предложила ему свое покровительство, если это можно было так назвать, он был увлечен химической работой, которую она проделала над своим протезом. Она позволяла ему тыкать и ковырять и делала вид, что не замечает, как он глотает желчь с примесью крови. Она окрашивала его зубы. Его тело отторгало новые легкие. Он отказался от предложения включить его в свое дело. Она была уверена, что он взял деньги только потому, что она обещала предоставить ему пространство. Если бы она сказала, что уступит ему только в обмен на то, что он присоединится к ней, то, она убеждена, Виктор бы отказался, и первый же аугмент разрушил бы его изнутри. На улице один человек толкает другого. За оконным стеклом завязывается драка, безмолвная, как маневрирование марионеток в спектакле. Рядом с ней, не отрывая взгляда от драки, прочищает горло Механический Вестник. — Я здесь, чтобы договориться о безопасном освобождении Амарантайн Талис и Нафа под стражу Защитника Завтрашнего Дня. Назови свою цену, Рената. Я заплачу. — Хекс-кристалл, — отвечает она без колебаний. Виктор хмыкает. Одинокая капля дождя ударяется об окно, падая по стеклу, как слеза по щеке. Человек на улице не шевелится, лежит лицом в грязи, в луже чего-то, похожего то ли на воду, то ли на кровь. Виктор с любопытством приподнимается на цыпочки. Рената быстро переключает внимание на то, как заинтересованно вздергиваются его брови, а затем возвращается к беспорядку за фабрикой — большинство зрителей исчезли, когда человек оказался ранен или близок к тому, чтобы стать трупом. Там все еще находятся двое, их рты быстро двигаются в свете фонарей, но спор кажется безмолвным для их тайных наблюдателей. — Я также должен уточнить, что передав его в твое распоряжение, я тем самым стираю остатки своего долга перед тобой. — Как пожелаешь. — Договорились. Виктор протягивает затянутую в перчатку руку. Рената берет ее. Они пожимают друг другу руки. Виктор, возможно, улыбается, она — точно. — Вводите их, — командует она. Вторая дверь, спрятанная в тенистом сыром углу, открывается. Их запястья и лодыжки привязаны цепями к сиденьям, рты заткнуты кляпом. Ботинки Нафа на маленьких ножках Амарантайн, его носки грязные и обтрепанные на пятке, сквозь тонкую рваную ткань проглядывают участки мозолистой кожи. Синяк тянется от колена до пояса шорт и переходит на бедро, испещренное темно-синими и черными пятнами, а нижняя часть рубашки разорвана в клочья, несомненно, для самодельного бинта. Засохшая кровь запеклась в его спутанных волосах, на несколько ужасающих оттенков темнее его естественного рыжего цвета. Амарантайн не лучше: порез на ее колене до сих пор кровоточит. На плечах у нее дурацкая куртка Джейса, которую он оставил в каком-то коридоре, манжеты неловко спадают с рук и громоздятся вокруг металлических креплений. Глаза обоих красные от недавних слез, тела ссутулены и измождены от усталости и боли. Увидев Виктора, оба начинают кричать. Наф тут же начинает метаться, грохот цепей безжалостно прорезает спокойствие, в котором звучали голоса Виктора и Ренаты. Он крутится на скрипучем металлическом стуле, к которому его пристегнули, пытаясь изо всех сил броситься на стражников, которые ведут их сюда. Амарантайн же просто пытается протянуть к нему руки, делает детское хватательное движение, жалкое «иди сюда». Он не успевает опомниться, как его нога скользит по полу в их сторону. Он остается на месте. — Могу я спросить, Вестник, где находится Защитник? — Он терпеливо ждет снаружи, — машинально отвечает Виктор, не отрывая взгляда от привязанных к сиденьям детей, издающих влажные, отчаянные звуки сквозь засунутые в рот кляпы. Это гребаный кошмар… это гребаный кошмар, и он хотел бы проснуться сейчас, пожалуйста, неважно, что за чертова тварь поджидает его извне. Рената осторожно трогает его за плечо. — Но ведь мальчик принадлежит тебе, не так ли? Виктор яростно отшатывается. — Мальчик принадлежит мне лишь в той мере, в какой нож принадлежит кухонному ящику, в котором он хранится, — выплевывает он отрепетированную фразу и заставляет себя отвернуться от того места, где дети хнычут и умоляют его сквозь кляпы, прежде чем он наделает глупостей. Однако, когда он говорит, ему не удается скрыть дрожание губ, — ни от Ренаты, ни от Нафа. — Я приютил его, я учу его. Ничего больше. — И все же ты проделал весь этот путь… — она вздыхает слишком драматично. Почти насмешливо. Она гладит Виктора по щеке. Он отталкивает ее руку, а затем берет ее за запястье. Он понемногу теряет себя, ускользает. Невозможно сосредоточиться, учитывая приглушенный тканью звук их тоненьких голосов. Рената не отстраняется, просто спокойно, пугающе спокойно переводит взгляд с Виктора, его смертельной хватки на ее запястье, вены на котором неуклонно становятся все более заметными, кожа белеет, на плачущих детей, и обратно на Виктора. Он не может думать. Он, блять, не может думать. Единственное, что занимает его мозг, это шум и травмы — как, черт возьми, все это случилось с ними? Случайность ли это, сами ли они это сделали, или кто-то посмел даже пальцем тронуть его Нафа и бедную дочурку Джейса? Боги, боги, в каком-то тошнотворном смысле он надеется, что это последнее. Как бы ему хотелось встретиться с теми, кто это сделал, дать им вкусить их собственное чудовищное лекарство. Снова шум… шум. Он едва не разворачивается и не велит им заткнуться, но останавливает себя, вгрызаясь в щеки, пока кровь не заполняет рот, горячая, металлическая и липкая на языке. Вместо этого он отпускает Ренату. — Ты хочешь эту чертову штуку или нет? — Ну-ну, — усмехается она, — контролируй свой гнев, Виктор. Тебе когда-нибудь говорили, что это твой самый явный грех? — Достаточно часто. — Меня часто удивляет, что тебе удалось прожить в Пилтовере без намордника. — Дети, Рената! — рявкает Виктор. Рената незаметно склоняет голову набок. — Я думала, ты сказал, что их нужно отдать твоему Джейсу, а не тебе. Виктор оскаливается, губы кривятся, обнажая зубы. При упоминании имени ее отца приглушенные крики Амарантайн становятся все громче, громче и громче, пока не становятся единственным, что слышит Виктор, единственным, что он когда-либо слышал. Он возвращается к главной двери и трижды стучит в нее. Рената напрягается, стараясь не привлекать к себе внимания, отступает от двери, когда та начинает раскачиваться на петлях, и с усилием останавливается, когда ее бедра слегка ударяются о край стола. Она поджимает губы и сглатывает. Конечно, она сама виновата в этом. Она знает, какой вред может нанести этот его вычурный молоточек, но сделка уже заключена. Они с Виктором пожали друг другу руки. Он не может причинить ей вреда, не в присутствии детей. Джейс входит в комнату, держа в обеих руках маску Виктора, его тело напряжено и дрожит, а на глазах уже блестят слезы. Он смотрит на Виктора. Виктор кивает в знак разрешения. Джейс проносится через всю комнату и падает на колени перед Амарантайн. Рената выдыхает, тихонько смеется, наливает себе еще стопку этого крепкого прозрачного ликера в единственную оставшуюся рюмку, выпивает ее, затем вторую. Третью, прежде чем выпить, она поднимает перед Виктором, который стоит неподвижно, как статуя, не сводя с нее глаз. Он подходит к ней и делает то же детское движение «дай сюда», которое недавно сделала ему Амарантайн. — Только не разбивай мою вторую рюмку, — говорит Рената, наполняя ее до краев. — Мне не нужна рюмка, — ворчит Виктор, выхватывая бутылку из ее рук, поднося ее к губам и опрокидывая в себя, снова и снова. — Блять, блять, блять… — Джейс вынимает кляп изо рта Амы, тут же прижимает нежный, трепетный поцелуй к ее лбу, даже не пытается вытереть слезы, когда Амарантайн зарывается головой в тепло груди Джейса и плачет навзрыд. Его руки беспокойно шарят по ее телу: пальцы пытаются перебрать грубые, спутанные волосы, спускаются по рукам к запястьям, на которых застегнуты наручники, кожа чуть белеет в местах, где металл впивается в кожу, и доходят до колена, которое все еще кровоточит. Он легонько прикасается к ране. Амарантайн шипит, сглатывает и плачет. — Папа… — хнычет она, задыхаясь. Джейс осторожно приподнимает ее запястья, насколько это возможно, чтобы он мог рассмотреть наручники. В них нет ничего особенного, ничего необычного или магического. Чтобы отпереть их, ему нужен ключ или что-то похожее на ключ — булавка или другой тонкий металл. Слезы Амарантайн капают на наручники. — Моя храбрая девочка, — говорит он, проводя костяшками пальцев по ее щекам, пытаясь успокоить. Она льнет к его прикосновению. — Все хорошо, Ама, все хорошо, я здесь, черт, я здесь, я держу тебя, все будет хорошо, Ама, я обещаю, я обещаю, я обещаю, — это пытка — отвести от нее взгляд хотя бы на секунду, как будто она может исчезнуть из его рук, как будто найти ее снова может быть нереально. Джейс оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить заменой ключа. Ничего. В комнате отвратительно пусто, если не считать нескольких осколков разбитого стекла, разбросанных по полу рядом с ним. Он подбирает один из них, стараясь не морщиться, когда осколок неглубоко вонзается в кожу его ладони. — Папа, ты не мог бы помочь Нафу… — Черт, дерьмо, — Джейс отползает в сторону. Наф вздрагивает, когда Джейс тянется к нему, — едва заметно, прислоняясь черепом к изголовью стула, чтобы Джейс не смог добраться до узла, чтобы развязать кляп. Наступает короткая патовая ситуация, когда они просто смотрят друг на друга, а руки Джейса лежат по обе стороны от лица Нафа. Я знаю, что не лучшим образом относился к тебе за то время, что мы знакомы, — хочет сказать Джейс, — и я знаю, что не лучшим образом относился к Виктору, но, пожалуйста, малыш, пожалуйста, ты должен мне доверять. Должно быть, что-то из его мыслей отражается в его глазах, потому что Наф в конце концов сдается, замирает, наклоняется вперед и позволяет Джейсу ласково обнять его на секунду, прежде чем убрать кляп. Наф не рыдает, как Ама, не зовет Виктора и вообще ничего не делает, кроме нескольких задыхающихся вдохов, чтобы наполнить легкие, а затем погружается в неловкое молчание, которое Джейс пытается мгновенно заполнить. — Эй, малыш, я держу тебя, ты в порядке, мы поможем тебе… Он бросает уничтожающе быстрый взгляд на Виктора. — Мы вытащим вас обоих отсюда. Виктор возвращает Ренате бутылку. Она отворачивается от него, чтобы убрать ее в ящик стола. Человек на улице определенно мертв — его сообщники, или убийцы, или кто бы они ни были, уже давно скрылись, оставив труп мокнуть под дождем и окоченевать. Она гадает, кем он мог быть и что он сделал, чтобы его череп полностью раскроили. Виктор вытаскивает из кармана шприц и бросается на нее.

***

Немногим ранее Джейс со спокойным недовольством наблюдает, как Виктор набирает в шприц очередную порцию своей определенно не контролирующей разум аугментации. Он нажимает на него. Небольшое количество капает с иглы на тыльную сторону ладони. Он протягивает руку к Джейсу и вытирает ее о его рубашку, позволяя руке немного задержаться. — Ви, — стонет он, хотя в его голосе нет ни капли искренности, — какого хера? Виктор пожимает плечами. Они под лестницей. Двое охранников сидят на полу, повернувшись лицом к стене, и переживают первые несколько минут действия довольно мощных доз нового аугмента Виктора. Дальше по коридору, если они не ошиблись, находится дверь в кабинет Ренаты. Джейс надеялся, что до этого не дойдет — до прямого столкновения с ней. В идеальном мире они нашли бы Аму и Нафа где-нибудь в темноте, тихонько забрали бы их и отправились домой, не дав никому понять, что они ушли, оставив Ренату и ее дружков слоняться по фабрике несколько дней, а может, и недель, прежде чем она поймет, что потеряла рычаги давления. Они с Амой проводили бы Виктора и Нафа домой, может быть, остались бы на ночь, и оба ребенка уснули бы на дерьмовом диване, который Виктор оставил для Нафа, а они с Виктором не сомкнули бы глаз до утра, наблюдая за входной дверью, два пылающих монумента вызывающей привыкание силе тревоги, ожидая, не придет ли за ними кто-нибудь. Когда дети проснулись, Виктор не стал бы предлагать им завтрак, и, когда они с Амой наконец приползли бы обратно наверх, Джейс потратил бы кругленькую сумму на то, чтобы сводить Аму в ее любимое кафе, после того как они вернулись бы домой и привели себя в порядок. Она могла бы заказать все, что захочет, что угодно — блинчики, наверное, или вафли, все, что угодно, в сиропе. Виктор осторожно кладет наполненный шприц обратно в карман. Флакон с аугментом опустошен примерно наполовину, его хватит еще на несколько инъекций, но при том, как они все спланировали, второго шанса у него не будет. — И ты уверен, что это сработает? — Абсолютно нет. — Ви… — Я предложил тебе план, — говорит Виктор. Джейс мечется, не в силах остановить нервное нарастание адреналина, стремительно несущегося по крови. Он проводит руками по лицу, взъерошивает волосы. Виктор следит за каждым его действием, словно это самое интересное развлечение, которое когда-либо было в его жизни. Знает ли он, что его лицо отражает это, задается вопросом Джейс. — Ты не смог противопоставить ему свой собственный, так что мы будем следовать моему. Честно говоря, Защитник, я не имею ни малейшего представления о том, чем все это обернется. Может быть, все пройдет замечательно. А может… не очень. План состоит в том, что Виктор идет и ведет ебаную светскую беседу с женщиной, похитившей его дочь, соглашается на все, что она хочет, чтобы заставить ее вывести детей, где бы она их ни прятала, и пока Джейс идет к ним, Виктор набрасывается на Ренату со шприцем контроля сознания. После этого… Ты уходишь, сказал ему Виктор, когда он впервые спросил. Что значит «я ухожу», ответил Джейс, и Виктор насмешливо закатил глаза, бросив на него недовольный, укоризненный взгляд, которым он всегда награждал членов Совета, когда они вели себя крайне глупо. Я хочу сказать, повторил он, ты уходишь. Забираешь Аму и Нафа и идешь домой. Ну а что насчет тебя? Что будет с тобой? осведомился Джейс. Виктор счел за лучшее не утруждать себя ответом. — Пожалуйста, просто… просто позволь мне пойти с тобой с самого начала. — Нет, — огрызается Виктор. Джейс скулит, тянется к нему. Виктор… не двигается. Руки Джейса скользят по бронированной талии Виктора. Было легко свалить вину на газ — Грей, — на это странное состояние бездумья, в которое Джейс погрузился с тех пор, как Виктор снял маску и вложил ее ему в руки. Он чувствовал, что пьянеет от вида лица Виктора. Как он мог провести почти десять лет с этим человеком, каждый день выставляющим напоказ свои великолепные, замысловатые, выразительные черты лица в их лаборатории, и не потерять голову, не сдаться, не сделать ничего с желанием, гноящимся в глубине его нутра. Должно быть, с его лицом что-то происходит, потому что внезапно Виктор насмешливо смотрит на него, закатывая глаза, пронзенные лунным светом ночного неба. — Не смотри на меня так, Защитник — твоя задача, твоя единственная задача — вытащить оттуда обоих детей. Рената — это моя проблема. — Но что, если с тобой что-то случится, Ви? — он слегка сжимает талию Виктора, словно пытаясь удержать его на месте. На самом деле, Виктор может выскользнуть из его рук, когда захочет, поэтому Джейса выводит из равновесия то, что он до сих пор не сделал ни единого движения, чтобы отстраниться от него. — У нее в рукаве припасена пара трюков, я в этом уверен. Ты можешь… ты можешь действительно пострадать. — Значит, ты позволишь этому случиться, — Джейс прикусывает язык, прежде чем ответить. Это будет нетрудно — он всегда позволял плохим вещам произойти с Виктором, а в последние годы сам был причиной большинства из них. Насилие было единственным известным ему способом прикоснуться к Виктору. До этого Джейс использовал столь же тонкую завесу науки. Но сейчас? Они так близко, настолько близко, что их груди соприкасаются с каждым выдохом, и Джейс постоянно натыкается бедренной костью на броню Виктора. Чем он заслужил это? Ничем, совсем ничем. Виктор поднимает руку, — ту, что из плоти, — и кладет ее на его бицепс. — Дети и их безопасность, Защитник, — это самое главное, — говорит Виктор. Сознание Джейса плывет, все его мысли затуманены и перемешаны. Как он мог отказаться от этого? Как он сможет отказаться от этого вновь? Не могут же они после этого снова разбивать друг другу лица о бетон? Даже ради шоу. Виктор подвергает свою жизнь гребаному риску, чтобы спасти его дочь, и поручает ему заботу о мальчике, который ближе всего к тому, что он может назвать сыном, — если Виктор хочет и после этого играть в смертельных врагов, конечно, хорошо, без разницы. Джейс будет лежать и принимать удары, принимать каждый гребаный удар. — Повторяй за мной, Защитник: дети и их безопасность — это самое главное. — Дети и их… и их безопасность — это самое главное, — вздыхает Джейс. Но не Виктор тот, кто отстраняется первым, а он сам. Он отступает назад, позволяя своим рукам упасть с талии Виктора. В непроглядной темноте Джейс с замиранием сердца наблюдает за тем, как Виктор с трудом пытается скрыть вспышку ужаса, промелькнувшую на его лице от осознания того, что Джейс больше к нему не прикасается. — Ты меня понимаешь? — Да, Виктор. — Ты обещаешь? — Обещаю.

***

Рената видит его приближающееся отражение в окне. Она поворачивается на каблуках, хватает Виктора за запястье своей аугментированной рукой и вырывает шприц из его пальцев. Рената спокойно кладет его на свой стол. Затем она лезет в карман Виктора, не выпуская его руки, и достает пузырек с аугментом. В полной тишине, не считая слабых, задыхающихся стонов Виктора, пытающегося освободиться, и приглушенных рыданий Амы, она читает этикетку, наклеенную на флакон. Ее брови взлетают от удивления. Она роняет флакон на пол. Когда он не разбивается от удара, она опускает на него ногу, а затем притягивает Виктора ближе, ближе, хватаясь свободной рукой за его лицо. — Ах, ах, ах — умный мальчик. Она бьет Виктора по лицу.