По ту сторону

      Сон после страстной ночи наедине с собой, с раскрытой порно-сценой вне матрицы идёт намного лучше — он просыпается в районе двух часов дня. Возможно, дело в его гиперфиксации и анализировании ситуации, что заняло большую часть ночного времени, и уснуть он смог только под утро. Впрочем, даже днём, когда свет в доме горит ясно, а парни ведут себя настолько непринуждённо, что ночная сцена кажется безумной фата-морганой из-за чрезмерно бурного воображения, он продолжает грузить себя мыслями.        «С ума сойти…».       Чонгук сидит на кухне, медленно смакуя только что приготовленную лапшу. Даже острота, которой он хотел себя немного отвлечь, не помогает нарушить концентрацию на зацикливании одного и того же.        «Они правда занимались этим. Чёрт, они правда… Да как так вообще?».       Он кладёт тяжёлую голову на раскрытую ладонь и облокачивается об стол.        «Не может быть… Как в это поверить вообще? Чтобы Чимин и Тэхён… Не может быть. Но я видел всё своими глазами, всё слышал».       Протяжный стон от долгих размышлений невольно слетает с губ.        «Они… Вместе? Встречаются? И давно? Они всегда хорошо общались, все одиннадцать лет. Когда их отношения стали такими? И никто не заметил? Или очевидного не вижу только я?».       Чувство досады от возможных предположений заставляет нервно кусать губы.        «Они любят друг друга».       Любят — очень чувственно и страстно. Друг друга. Вдвоём. Без Чонгука.       Он в эмоциях бьёт кулаком по столу. Последние остатки аппетита пропадают окончательно, он выбрасывает недоеденную лапшу и начинает мыть посуду, чтобы немного успокоиться.        «Как будто могло быть по-другому».       Его самого поражает собственная непосредственная детская наивность. Возможно-может-быть-наверное, он теплил какие-то надежды… На что? Стать с ними ближе? Признаться в собственных чувствах вслух и утонуть в порывах взаимной любви — именно этого эффекта он ожидает от своих слов? Скорее, желает. Безумно и действительно наивно. Логика, свойственная прямоходящим, говорит ему в симбиозе с чувствительным сердцем — никогда. Никогда, чёрт возьми, он не найдёт в себе смелости произнести безумные строчки вслух. Любовь и чувства, совершенно ненужные и чужие между ними, испортят всё. Первое — неловкость. Да, должно быть, очень неудобно принимать такие откровенные, резкие признания, особенно — когда озвучивается обоим. Второе — отторжение. Должно быть, этот исход предначертан и без заведомо полученных знаний о близкой связи между двумя одногруппниками. Он уверен, Чимин бы старался аккуратно намекнуть об ошибочных суждениях младшего, делая голос нарочито мягким, а глаза мокрыми — Чонгука. Тэхён, такой прямолинейный и честный, высказал бы все сомнения прямо в лицо, чтобы перерубить возможность подобных эксцессов на корню.       Вздыхает. Наверное, пока он называет свои многолетние чувства эксцессами, у него точно ничего не получится. Впрочем, подобное оскорбляет не так сильно, как должно — шансов у него ровно столько, сколько застать сияющие звёзды в ясный солнечный день. Неважен расклад, условия и обстоятельства — итог один. Он смирился с этим ещё тогда, восемь лет назад, и продолжает мириться по сей день, но увиденное прошлой ночью определённо оставляет болезненный осадок разочарования. В себе самом, грёбаной карме, несправедливости жизни.        «Они есть друг у друга. Всегда были».       Как только уборка остаётся позади, он мокрыми руками проводит по лицу и волнистым отросшим волосам, немного убирая их назад.        «Я им не нужен».       Зубы прикусывают блестящее колечко пирсинга.        «Но это было… Горячо».       Кожу на щеках трогает лёгкий румянец.        «Ви-хён… Ты чудовище».       Вздох слетает с влажных от слюны губ.        «Чимин-хён такой нежный и красивый».       Всегда был и есть. Но его моментами проскакивающая резкость и даже дерзость поведения кажутся напускным баловством по сравнению с тем, как он вёл себя в постели — покорно и послушно. Тэхён делал с его телом всё то, чего хотело возбуждённое сердце, а он не показывал мнимого сопротивления и не предпринимал попыток взять инициативу на себя, попросту отдаваясь ситуации. Пропущенные губами на высоких тонах постанывания продолжают вертеться в голове на репите, подобно назойливой музыке. Глаза скриншотом запечатлели перекатывающиеся в полутени мышцы на сильных руках Кима. Чонгук хочет слушать под ухом сладкий голос и таять в кольце объятий из крепких мужских рук.       — Прекрати, — говорит он сам себе.       — М? Что именно?       На кухню заходит Тэхён. Младший вздрагивает и даже пугается, волнуясь о неосознанном озвучивании собственных мыслей.       — А… Нет, ничего, хён, — он нервно улыбается. — Я так, самому себе. В облаках витаю.       — Далеко не улетай, — отсмеивается. — Ты весь день на кухне шаришься. Сготовил что-то?       — Нет, — но, честно, планировал. Изначально. Чтобы отвлечься. Но этот замкнутый порочный круг из мыслей отодвинул дела на последний план. — Я так поел. Наверное, надо что-то на ужин сделать?       — Давай, я помогу.       — Да я сам, — он старается не казаться подозрительным. Как, чёрт возьми, после увиденного смотреть ему в глаза? Они оба делают вид, что ничего не было, и сейчас это кажется не самой сложной задачей, но что будет потом? — Сам знаешь, не люблю, когда кто-то лезет.       — Эгоист, — Тэхён усмехается и садится за стол. — Я присяду? Мешать не буду, обещаю.       — Скучно отдыхать?       — Если только одному, — улыбается. — Чимин ушёл, сказал, проедет до магазина, прогуляться захотел.       — М-м.        «Мы сейчас дома одни? Нет, твою мать, ну нет».       Ситуация складывается совсем не в его сторону. Чимин, как единственная причина держать приличие и хранить молчание, отсутствует, и только они, две пары глаз, видевшее происходящее по ту сторону грани, остаются наедине друг с другом.        «Ты же промолчишь? Ты же ничего не скажешь, Тэхён? Не надо. Пожалуйста, молчи. Я ничего не видел, ничего не было».       — Ты сам как? Сделать что-нибудь? До ужина всё равно долго ещё.       — Поесть-то? Было бы неплохо.       — Мне не сложно.       — Спасибо.       Он решает себя занять хоть чем-то, лишь бы не смотреть Тэхёну в глаза. Он поворачивается к нему спиной, быстро что-то находит в холодильнике и снова предпринимает попытки сделать хоть что-нибудь — что-то, кроме самобичевания в потоке бесконечных терзаний.        «Ведёт себя, как обычно…».       Он заправляет влажные волосы за уши.        «Может, мне показалось? Мало ли, куда он там смотрел, было темно».       Дыхание сбивается.       — Всё в порядке?       — Да.        «Я зря себя накручиваю…».       Он берёт в правую руку нож и подмечает, как ладонь предательски начинает дрожать. Нахождение Тэхёна так близко нервирует. Физически напрягает. Морально — тоже. Старший, в действительности, не мешает ему, молча что-то набирает в телефоне и изредка поглядывает на Чонгука — он чувствует его взгляд спиной. Сердце бьётся, как загнанная в клетку птица, о хрупкие ненадёжные рёбра, кожа на лице краснеет, глаза бегают туда-сюда в поиске вещей, в состоянии заострить на себе основное внимание. Невозможно.       — Чонгук.       — М?       — У тебя руки дрожат.        «Успокойся. Успокойся, Чонгук, успокойся».       — Не совсем проснулся, наверное.       — Ты рано вчера ушёл спать.       — Долго не мог уснуть.       — М, — коротко тянет Тэхён и поднимается из-за стола. Волосы на затылке встают дыбом, всё тело покрывается мурашками. Чонгук чувствует, как Ким медленно подходит к нему, пока не прижимается к его спине так плотно, что он кожей ощущает чужое сердцебиение. Слегка наклоняет голову, касается губами уха и переходит на шёпот. — Из-за увиденного ночью? — тёплое дыхание обжигает кожу.       Ощущения — точно удары мощным разрядом тока. Смертельные. Состояние шока вынуждает его бросить нож. Звонкий шум холодного металла нарушает короткую тишину. Он немного поворачивает голову, чтобы оценить собственное положение, и резко срывается с места, отходя от Тэхёна на несколько шагов.        «Он был так близко!».       Лицо начинает позорно краснеть.        «Я выдал себя».       — Эм, — мозг начинает лихорадочно придумывать оправдания поведению. — Не понимаю, о чём ты.       — Правда? — Тэхён нарочито подделывает невинный голос. — Почему тогда шарахаешься от меня? — и идёт в наступление, приближаясь к загнанному парню медленным шагом.       — Ты… Ты странный, хён, — лучшая стратегия — взаимное нападение. — Твоё поведение смущает. Зачем так близко ко мне подходить?       — Разве мы не стали достаточно близки более чем за десять лет? Особенно после того, как увидел меня в таком уязвимом положении.       — Я ничего не видел, я…       — Я и Чимин.       — Хватит, хён. Не подходи.       — Мы трахались вчера.       — Ты несёшь бред…       — И ты смотрел на нас. Не знаю, как долго… Точно — до самого конца. Твои большие оленьи глаза… Разве я могу их спутать, Чонгук?       Они продолжают играть в охотника и жертву, пока его не загоняют в угол — спина находит свой финиш в виде кухонного гарнитура. Тэхён, несмотря на это, продолжает наседать. Он залезает ягодицами на столешницу и отворачивает голову, жмуря глаза. Последние остатки наивности с крестом на перевес верят в иллюзию и сюрреализм ситуации, не воспринимая происходящее всерьёз. Пока чужие тёплые губы не касаются шеи. Стон удовольствия сдержать не получается, как и прошедшую по телу дрожь. Это был короткий нежный поцелуй, вызывающий трепета не меньше, чем касания ладонями интимных мест.       — Приятно? — ласково шепчет Ким, теряя голос в медовой коже.       — Прекрати, — слова, как и действия, лишены фактического сопротивления. Приятно, чертовски приятно, ощущения не передать словами. Его душа, столь долгое время оплакивающая судьбу собственных безнадёжных чувств, ликует и расплескивает шампанское. Тэхён вжимается в его промежность бёдрами, целует и произносит сладострастным голосом заветные слова — да он, твою мать, мечтал об этом всю свою осознанную жизнь. Наконец-то человек, в которого он долгое время влюблён, уделяет ему внимание и дарит такие прикосновения, что закрывает гештальт.       Почти закрывает. В каждых подобных историях есть это противное «но»?       Но. Но.       Но. Тэхён — не единственный. Вторая половина сердца занята человеком, которого здесь нет, и он сомневается, что тот обрадуется, подобно Киму, разворачивающейся на кухне сцене.       Пак Чимин — живое олицетворение скромности, нежности, доброты и заботы. Мягкий, как самая первая игрушка, подаренная мамой, и сладкий — самый лучший десерт спустя годы голодания. И именно потому, что они близки, все знают другую, полностью противоположную ему сторону незаурядного характера. Это милое создание способно убивать. Его глаза наливаются кровью под эмоциями злости, голос меняется и становится ниже, а тело, в противовес этому, больше. Маленькие ладони дрожат в порывах что-нибудь ударить, и душа, для многих открытая и по-доброму искренняя, требует насилия.       Чимин убьёт его. Их обоих.       — Хён, стой, — Чонгук выставляет руки вперёд, немного отодвигая от себя грузное тело. — Стой. Чимин-хён…       — Да-а-а, Чимин-а, конечно, хорош собой, — он улыбается прямо в шею, младший чувствует растянутые в эмоции губы чувствительной кожей. — Милый, красивый. Строптивый, — усмехается. — И послушный, когда надо. Сам знаешь, как вы похожи между собой — ни ты, ни он не любите сдаваться. Но что особенного в моих прикосновениях и словах, что вы оба млеете, как сучки?        «Заткнись, заткнись».       В джинсах становится узко.       — Это называется любовью, так? — он проводит кончиком носа по тёплой от смущения коже. Слова из его уст летят вкрадчиво, но тихо, оттого более чувственно, интимно. — Я люблю его. Говорят, первая любовь — самая незабываемая, мы даже песни на эту тему пишем, так ведь? Но ты бы знал, какая эта чушь, Чонгук, — тёплое дыхание касается лица. Две нежные половинки касаются пунцовых щёк. — Что эта первая любовь весит по сравнению с ним? Мин-а… Идеальный, согласись? Душой и телом.        «Да…».       Чонгук не спорит. Тэхён озвучивает то, о чём он так долго думал всё это время.       — Как и ты, Чонгук-а. Такой хорошенький, — хриплый смех над ухом учащает сбитое дыхание. — Скажи, как тебе? Тебе понравилось то, что ты увидел?       Чонгук почти сдаётся. Он решает не увиливать от вопроса, трезво осознавая, что тактика «косить под дурачка» не канает ситуации.       — Д-да.       — Хорошо. Пожалуйста, говори со мной, — он трётся своей щекой об его мягкое нежное лицо. Запах мужского лосьона щекочет ноздри. — Слушаешь меня?       — Слышу и слушаю, хён, — вздыхает.       — Спасибо, — конечно, он умеет быть благодарным. — Что конкретно тебе понравилось? Поделись мыслями, малыш.       Да, конечно, он зовёт его так практически в любой ситуации, данное обращение используется чаще родного имени, и положение самого младшего в группе помогает не смущаться простого слова. Но в данной ситуации, когда их тела слишком близко, возбуждение начинает накатывать градус, а голос меняет шуточный манер на игривый, подобное отношение к себе воспринимается иначе.       — Мне… Гм, — сглатывает. — Мне всё понравилось. Вы оба… Вы оба такие сексуальные.       — Да-а.       — Вы целовались. Было… Громко. В-влажно? Ну… Ты трогал его.       — Конечно, — и сам, подобно сказанным словам, кладёт свои ладони на узкую талию и начинает медленно гладить. — Чтобы ему было приятно.       — Х-ха, — стон прерывает короткую речь. — Да, примерно так… Чимин-хён… Он наслаждался. Он такой, м-м, — и снова стонет, на сей раз — от собственных воспоминаний. — Т-такой…       — Давай, малыш. Говори, пожалуйста.       — Горячий. Открытый. Его голос… Хён, у него такой голос…       — Я знаю, — улыбается. — Мы вместе с ним столько лет… Какой он, Чонгук?       — Красивый? Странный… Почти женский. Потрясающий. Твой… Твой тоже, хён. Низкий и грубый, ну… Ты же знаешь, — и снова вздыхает, почти отчаянно, моля. — Ты знаешь, как мне нравится твой голос. Ты весь мне нравишься. Когда вы занимались этим, ты совсем другой. В жизни ты ведёшь себя не так… Даже на сцене ты ведёшь себя не так. Как и Чимин, он был таким п-послушным, — говорить подобные слова вслух граничит со стыдом. — Он был полностью в твоей власти. Ты владел им…       — Он доверяет мне, ну и раз на то пошло… Он ведь тоже мой хён, верно? Старшие должны уметь быть уступчивыми. Как и младшие — верными и послушными. Да, Чонгук?       — Да.       Слова — приговор. Пожизненный. Смертная казнь — голова с плеч. Сознание медленно начинает отдаляться от разума.       — Ты такой милый, — нежно шепчет Тэхён, проводя своей ладонью по влажным волосам. — И честный. Совсем не умеешь врать.       — Как и ты, хён.       — Не сказал бы. Или твоё сердце отрицает мою правду? — наклоняется ближе, медленно произносит твёрдые слова точно в губы. — Ты мне тоже очень нравишься, Чонгук. О-о-очень давно нравишься.       Неожиданное признание выбивает из него последние остатки воздуха. Сердце начинает биться в хаотичном ритме, сил лёгких недостаточно для нормализации дыхания, и он буквально задыхается в собственных попытках трезво осознать сказанное. Слова, сказанные так легко и непринуждённо, разрывают душу на части и заставляют глаза слезиться. Он трясёт головой, отгоняя наваждение, и не даёт слабым эмоциям взять над собой верх. Чонгук, оказывается, вообще слабохарактерный малый, раз позволяет сомнительным романтическим чувствам двигать его телом, несмотря на обстоятельства.       Обстоятельства в лице Чимина. Блять.       — Ты не врёшь?       — О таком нельзя врать.       — Это подло. Чимин… Я тоже его, ну…       — О таком непросто говорить, правда? — Тэхён успокаивающе гладит его по голове. — Ты знаешь, как разрывает меня? Признаться самому себе в чувствах к двум людям сложно. У меня есть Чимин, он хорошо заполняет одним собой это… Пустое пространство. Но это не отрицает и моих чувств к тебе. Я не хочу тебя обидеть.       — Ему будет больно.       — Мы поговорим об этом. Вместе. Втроём. Обязательно. Нам это нужно, — тёплые влажные губы касаются его собственных. — Но сейчас… Ты же хочешь, Чонгук?       Хочет — безумно, совесть не позволяет ему признаться в этом. Мысленно он соглашается со всеми условиями происходящего — на слова не находит сил, говорить нечего, да и, честно, не хочется. Чонгук смотрит на него молящим взглядом, просит взять его в узды, успокоить. Перед таким испытанием, как Ким Тэхён, тело сдаётся, колени подгибаются, и он действительно начинает падать — точно так же, как и фанаты в последние минуты концерта. Старший успевает его подхватить, приподнимает и снова усаживает на столешницу, прижимается своими бёдрами к его и целует. Длинный ловкий язык скользит через раскрытые губы, властно и настойчиво проникая в чужой податливый рот. Чонгук тает, течёт в плотном кольце рук, отвечает взаимно дико и страстно, у двоих — от нетерпения, от жажды. Чон закидывает ноги на торс мужчины, прижимается к нему промежностью, чувствуя, как чистое бельё мокнет. Так легкомысленно и наивно, жалко и глупо, но сдерживать себя не получается — как бы ему не хотелось казаться перед старшими братьями непристойным, подобно старой скале, сейчас, когда мечты начинают осуществляться, а влажные фантазии перестают быть таковыми, его решительность рушится карточным домиком. Тэхён такой большой, такой горячий, сильный и уверенный в себе, что душа и тело сами, без трезвого осознания, безоговорочно ему доверяются. И он действительно доверяет — становится гибким, послушным, целуется сладко. Но дикость из кошки не вывести, а потому он периодически кусается, сталкивается своими зубами с его. Хочется немного покапризничать по цене ожидания длиной в восемь с лишним лет.       Они целуется долго, грубо, с чувством. Одновременно с этим Тэхён начинает по-новой исследовать тело младшего руками, задирая вверх белую майку, и поглаживающими движениями трогать напряжённый рельеф живота. Короткий громкий вздох, грудь трясётся, кожа под ладонями становится горячей и влажной. Такой нагой, услужливый, откровенный. Старший возвышается над ним и начинает стягивать с Чонгука свободные синие джинсы, не томит и не бросается в ритм страсти — делает всё размеренно, спокойно. Его уже трясёт. Его руки дрожат, но он, превозмогая все эмоции, помогает Тэхёну стянуть с себя штаны вместе с нижним бельём — и всё. Абсолютно нагой перед ним. Задранная майка удобно держится на плече, открывая взору часто вздымающуюся грудь и потвердевшие от возбуждения соски. Мышцы на прессе сокращаются, выдавая нервозность. Набухший член пульсирует и дёргается, прося к себе прикоснуться. Тело откровенно и выдаёт с потрохами все мысли и эмоции.       — Ты такой красивый, — хриплый голос Кима провоцирует стон. — Подкаченный, в идеальной форме. Твоя тату так подходит твоим сильным рукам, — он проводит кончиками пальцев по обрывным изображениям татуировки. — Ты можешь спокойно завалить меня.       Конечно, он может. И завалить, и по наглой довольной роже дать, и вырваться из чужих лап — не обделён талантами, твою мать. Но он не хочет. Он не хочет прекращать эту пытку над самим собой, желая быть пленённым и доверенным в уверенные, умелые руки. Хочет быть, как старший хён — покорным и послушным, как дрессированная псина, и скулить от прикосновений к телу без сопротивления. Единственное, что могло его остановить от поглощения неги возбуждения — совесть, которая проиграла эту битву с самого её начала.       — Не хочу.       — М-м-м, тебя устраивает моя форма власти?       — Да, — произносит он на выдохе. — Меня всё устраивает, хён. Хочу, как Чимин… Хочу быть полностью твоим, — он поднимает глаза, их взгляды встречаются. — Оппа.       — Чёрт, чёрт, Чонгук.       Он старается. Старается понравиться и угодить — всё, чтобы короткие минуты, выделенные на удовольствие друг другом, окупились сполна. Времени у них, действительно, не очень много.       — Чимин…       — Мы поговорим об этом. Обещаю.       — Он может войти.       — Отвратительная ситуация, скажи? — Тэхён усмехается. — Я не хочу заниматься с тобой сексом вот… Так. Здесь, на кухне. Ты заслуживаешь лучшего, — коротко целует в губы. — Но раз мы с тобой оказались в такой ситуации, отступать назад нельзя. Побалуемся. Немного. Будет быстро, — улыбается. — Но тебе понравится.       Чонгук доверяет — целиком и полностью. Понимание, что следующего шанса может и не быть, а остатки совести где-то под корой дадут свои ростки, побуждают действовать дальше. У них нет права на ошибку, как и найти возможность хоть немного отвлечься. Нет. Широкие гладкие ладони оглаживают бока, нежно проводят по груди, чувствуя почти физически биение чужого сердца, подстраиваясь под ритм, потому что у него оно разрывает ударами грудь точно так же. Одна рука продолжает ласкать верх младшего, а вторая перемещается на пах, сжимая стояк крепкой хваткой. Томные постанывания наполняют дом шумом. Чонгук знает, как он выглядит в чужих глазах: отсутствие сексуального опыта с мужчинами выдаёт его с головой, но даже так Ким не собирается его жалеть, действуя сразу напористо и уверенно. Подкупает.       — Ты по… Потрясающий, хён, м-м.       — Твой голос, малыш, так ласкает.       Обменивания комплиментами заканчивается новым поцелуем — влажным, властным и одновременно чувственным. Они обмениваются ядовитым керосином и травятся без всякого на то сожаления. Вязкая слюна заполняет рот, и Чонгук чувствует, как капли предательски подступают к уголкам рта. Жидкость начинает стекать по подбородку, которую старший ловит пальцами, растирая по щеке. Грязно, грязно, грязно. Он стонет точно в губы, отдавая в тело вибрации, и с глубоким вздохом отрывается, когда кислорода стало не хватать.       — Не глотай. Давай, — он подставляет к подбородку раскрытую ладонь. — Сплюнь.       Даже такие небрежные действия кажутся нереально возбуждающими. Он послушно кивает, раскрывает широко рот и даёт вязкой слюне стечь на длинные пальцы.       — Молодец. Ты такой послушный, Чонгук-а, слушаешь своего хёна.       Природная черта доминировать аннулируется покорным желанием подчиняться, конкретно — только ему. Тэхён растирает между пальцами слюну и подносит к сфинктеру, немного растирая и очерчивая границы.       — Х-ха…       — Ты уже делал так?       — Н-нет, м-м.       — Что, даже интересно не было?       — Я, а-а-а, — протяжно тянет младший, когда чувствует проникающий внутрь палец. Тёплый и влажный. Новые ощущения не кажутся приятными на первый взгляд, лицо невольно морщится в правдивой реакции. — Ха, ха…       — Потерпи, милый, — бархатный голос хёна успокаивает и помогает не чувствовать душащее чувство неловкости. Он аккуратно вводит указательный палец и начинает двигать им, постепенно растягивая. — Всё хорошо. Говори со мной, Чонгук. Ты так долго оставался безответным… Бедный, бедный малыш, — губы прижимаются к шее и начинают оставлять на чувствительной коже влажные поцелуи. Прикосновения к эрогенной зоне возводит ощущения в абсолют, и его снова начинает трясти. Приятные до тремора действия вводят тело в припадок. — Разве одиночество не заставляет делать прочие непотребства?       — М-м, м-ха, — движения рукой провоцируют новые стоны. — Я-я, а-а, ха! Я… Делал, м-м, на ваши фотографии. Но не, х-ха, так.       — И что ты чувствуешь?       — Странно, — вздыхает. — Но Чимин-хён был в восторге вчера.       — Просто подожди. Не думай. Отдайся процессу. Отдайся мне.       Он так и поступает, заставляя себя отключить мыслительный процесс хотя бы на несколько минут и полностью концентрируется на ощущениях. Жарко. Горячо. Душно. Когда ощущения внизу становятся привычными и менее болезненными, тело, видимо, расслабляется, и он добавляет второй палец, также продолжая аккуратно, но активно разрабатывать узкий проход. Приходится немного потерпеть, чтобы после почувствовать и пропустить через себя те самые эмоции, доводящие вчера Чимина до конвульсий. Прикосновения к члену и пальцы в заднице делят удовольствие на двое, и тело буквально разрывает от приятных ощущений в двух местах одновременно. Он ёрзает на одном месте от недержания, потеет и теряется в звуках, начиная самостоятельно, самого того не замечая, насаживаться на ладонь.       — Тебе приятно, — не вопрос — утверждение.       — Д-да-ах, — закатывает глаза. Ладонь у Тэхёна широкая, а пальцы длинные, практически полностью заменяя собой ощущения от члена. — Д-да, оппа, очень приятно.       — Я так хочу тебя трахнуть, — рычит. — Это вполне в твоей манере, Чонгук.       — А?       — Издеваться над людьми. Не давать того, что они хотят. В самом деле, эгоист, — улыбается. — Но такой милый. Ты очень милый и красивый.       В противовес милой улыбке и комплиментам, он ускоряет движения руками. Кожа на члене краснеет, вены набухают и начинают пульсировать, отдавая импульсы в головку, из которой медленно начинает течь предэякулят. Ладонь растирает естественную смазку по всей длине, движения из-за влажности становятся быстрыми и более плавными, аккуратно оттягивая кожу. Хлюпающие звуки смущают, вся шея с грудью покрываются красными болезненными пятнами.       — Что тебя смущает? Мы уже зашли с тобой так далеко…       — Я не верю, н-не верю, мх-х, — воздуха становится недостаточно, и он отчаянно пыхтит, пытаясь донести свою мысль словами. Сложить буквы во что-то односложное становится невозможным. — Я-я-х, я… Я так сч-частлив. Мне очень хорошо, ха-а, а-ах. Ещё, ещё, оппа. А! Ха, ха, д-да! Да, да, да!       Наслаждение граничит с безумием. Наблюдая с постепенно нарастающим чувством удовольствия и, наконец, полным доверием, Тэхён добавляет третий палец, и Чонгука накрывает. Полностью. Ощущения — точно введённая под вену игла с белым порошком на конце, его всего начинает колошматить и трясти, когда длинные пальцы долбят по простате. Быстро, быстро! Они входят так резво, так легко, с характерными звуками, вводя сильнее в краску. Он чувствует, как пальцы внутри него гнутся, давят на стенки ануса и оттягивают их, но даже с растяжкой они заполняют собой всё свободное пространство. Костяшки бьются о ягодицы, пальцы толкаются по-максимуму, что кажется, ещё немного и в него войдёт целая ладонь, заполняя одними лишь пальцами всё доступное пространство. Он уже рвётся хрупкими лоскутами — перед глазами стена плывёт, а новые, совсем новые ощущения заставляют душу трепетать. И непонятно, от боли это или от того, насколько это, блять, ново и круто. Чувство на душе не поддаётся боли. Чонгук ощущает её, но не обращает внимания, чтобы Тэхён не останавливался, чтобы не начал переживать. И боль эта сомнительная — не столь трагичная, сколько сладкая, приятная, терпимая.       — С-се-ейчас, оп-па, я уже… Ха! А! Ах!       — Кончай, малыш, давай. О-о, тебе так хорошо.       Темп увеличивается, противный скрип кухонной мебели становится громче, а стоны приглушённее. Чонгук со всей своей силы воли затыкал себе рот ладонью и кусал кожу, норовясь разорвать тонкие ткани и упиваться собственной кровью, лишь бы стало легче. Внутренности начинают ныть, прикосновения к члену ощущается почти болезненно, но он даже не старается держать себя в руках и отдаётся рабом хозяину наслаждения, громко и обильно кончая. Дырочка начинает сокращаться и сужаться вокруг пальцев, по-прежнему находящихся в нём, и это чувство наполненности и близкой связи со старшим делает его сентиментальным. Горячая сперма обжигает торс и крепкую ладонь. Тэхён убирает свои руки от тела и слизывает с пальцев солоноватую белёсую жидкость.       — О, о, чёрт, хён, пожалуйста, — он физически не может устоять перед этим зрелищем. Чонгук обнимает его за шею и целует в попытках поймать солёные капли на чужих губах. Усталость наваливается грузом на тело, и потому поцелуй получается развязным, ленивым, но таким сладким и спокойным — помогает выдохнуть после нескольких минут напряжения.       — Хорошо…       — Да, — слова летят точно в губы, снова теряясь в медленном танце.       Наверное, именно в такие моменты эмоции берут верх над рациональностью. Возможно, это не всегда должно нести за собой приятные последствия в лице простой будничной романтики. Может быть, стоило быть немного осмотрительнее и скромнее, чтобы заметить на себе одну пару уставленных на них глаз.