Связаны в Пограничье

Нираги не вернулся в свою комнату. Не пошёл к людям. Он просто шёл вперёд, не разбирая дороги, не думая о том, куда приведут шаги. Он не знал, сколько прошло времени. В ушах всё ещё отдавались голоса, будто застряли в голове. “Ты правда думаешь, что можно просто избегать этого?” Чишия. Сугуру сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он ненавидел этот тон. Ненавидел эту чёртову самоуверенность, с которой блондин произнёс эти слова. Как будто знал. Как будто понимал. Как будто имел хоть малейшее право говорить об этом. И Акира. Она молчала, но он видел в её взгляде то же самое. Знал. Видела. И самое худшее — он сам это видел. Смех вырвался из горла сухим, сдавленным звуком. Он опустился на ступени какой-то лестницы, обхватив голову руками. Пустота. Он не знал, что хуже — это ощущение или та ярость, что разгоралась внутри. Если бы злость могла выжечь всё, что он чувствовал, он бы с радостью позволил ей. Пусть сожжёт к чёрту. Пусть превратит его в пепел. Но нет. Она не сжигала, а только разогревала. Раздувала этот пожар внутри. И всё-таки… если бы он мог ненавидеть Чишию больше, чем ненавидел сейчас, он бы ненавидел. Но он не мог. Потому что он ненавидел не Шунтаро. Он ненавидел самого себя. *** Он снова пил. Глоток за глотком, пока горло не начало гореть. Пил, потому что это было лучше, чем думать. Лучше, чем чувствовать. Алкоголь не глушил боль. Но делал её… чуть менее реальной. Ему хотелось потеряться в этом ощущении. Исчезнуть. Размыть края реальности до состояния, в котором больше не будет ни Чишии, ни Акиры, ни этого чёртового чувства, сжимающего сердце. Но даже когда бутылка опустела, мысли никуда не ушли. “Ты правда думаешь, что можно просто избегать этого?” Голова болела. Он бросил пустую бутылку куда-то в сторону, не слыша, как она ударилась о землю. Тело ломило от напряжения. Разбитые костяшки ныли после последней драки, но боль была ничтожной по сравнению с тем, что разъедало его изнутри. Он ненавидел это. Ненавидел себя за то, что не мог просто… отвернуться. Просто выкинуть всё из головы. Но, чёрт возьми, как можно выкинуть то, что прижилось в тебе, как часть тебя самого? Он не хотел этого. Не хотел видеть. Не хотел знать. Но правда была перед глазами, и он ничего не мог с этим сделать. *** Он не помнил, когда именно впервые услышал это слово. Нет, не просто услышал. Услышал так, что оно засело в голове, пропитало кости, впилось в кожу и начало медленно разъедать изнутри. Наверное, это было в школе. — Ты чего, пидор? Смех. Чей-то голос. Громкий, режущий. Нираги помнил, что тогда ему было лет четырнадцать. Может, пятнадцать. В тот день он что-то сказал или сделал не так — что-то не соответствовало тому, как должен себя вести настоящий парень. Именно тогда он впервые увидел этот взгляд. Отвращение. Неразбавленное, сырое, как ржавчина на металле. — Ты ведёшь себя, как баба, — сказал кто-то. — Нет, как педик, — добавил другой. Смех. Смех, который вонзился в его сознание и остался там навсегда. После этого он начал наблюдать. Как говорят другие парни. Как смеются. Как ходят, как смотрят. Как не смотрят. И как смотрят на тех, кого называют этим словом. Он запомнил. И убедился, что никогда, никогда не станет одним из них. Было ли это страхом? Нет. Нет, конечно, нет. Он не боялся. Просто… ему было противно. От самой мысли, от намёка, от какого-то неясного, мимолётного ощущения, которое иногда, очень редко, всплывало в его голове. Нираги выжигал это чувство. Бил, если замечал его в других. Топтал, если видел слабину. Он стал таким, каким должен быть. Тем, кого не осмелятся назвать этим словом. Но тогда… Почему, когда Чишия говорил с ним, он не мог просто отмахнуться? Почему это цепляло его за живое, будто тот видел что-то, что он сам так долго скрывал? Почему в этот момент его тошнило не от Чишии, а от себя самого? Нираги сжал голову руками, зажмурившись. Это всё чушь. Чушь, которую нужно выбросить из головы. Просто выбросить. Но чем сильнее он старался, тем громче звучал в ушах тот детский голос: — Ты чего, пидор? *** Он не мог дышать. Грудь сдавливало, будто кто-то сжал её железными тисками. Он пытался гнать эти мысли. Пытался забыться в драке. Пытался забыться в алкоголе. Ничего не помогало. Оно всё равно возвращалось. Разъедало. Разрушало. Нираги с силой ударил кулаком в стену, чувствуя, как кожа на костяшках лопается, но даже это не отвлекло его. Он не понимал. Не понимал, почему это не проходит. Почему Чишия до сих пор стоит перед глазами. Почему его голос врезается в сознание. Почему даже сейчас, когда он в очередной раз пытается утопить себя в ярости, внутри остаётся пустота. Нираги задохнулся, чувствуя, как его тошнит. Он никогда не был таким. Никогда не был слабым. Но почему же теперь он рушится? Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Нираги сидел на полу, прислонившись к холодной стене, обхватив голову руками. Он хотел исчезнуть. Просто перестать быть. Потому что он больше не знал, кто он такой. Потому что всё, что он строил — этот образ, это самоуверенное, грубое, жестокое «я» — теперь рушилось. А за ним… Не оставалось ничего. — Сугуру, ты слышишь себя? Этот голос. Он пронзал его, даже когда Шунтаро не был рядом. Нираги стиснул зубы, едва не рыча от злости. Какого хрена? Почему даже сейчас, даже здесь, он не может просто взять и стереть его из своей головы? — Ты боишься, что если признаешь это — пусть даже себе, — то всё, чем ты был, окажется ложью. «Закройся». — Но ты ведь уже знаешь ответ, верно? «ЗАКРОЙСЯ!» Нираги с яростью врезал кулаком в пол. Но голос всё равно звучал. Он не мог его заглушить. Не мог заглушить себя. И тогда отчаяние поглотило его полностью. Он хотел избавиться от неё. От этой грязи. От этого клейма. От того, что его сжирало изнутри.  Он смотрел на свою перевязанную руку. Ему было больно даже вспоминать как выглядел этот ожог.  Нираги смотрел на себя в зеркало, не узнавая того, кто был перед ним. Рассечённая скула. Разбитая губа. Красные, воспалённые глаза. Он походил на тень самого себя. Руки дрожали, когда он поднял лезвие. Оно блестело в тусклом свете ванной, отражая его искаженную гримасу. Он не помнил, как оказался здесь. Всё, что было в голове, — это ненависть. Ненависть к тому, что внутри. Ненависть к тому, что он узнал о себе. Ненависть к тому, что Чишия увидел это первым. Нираги стиснул зубы и прижал лезвие к коже. Он вырежет это из себя. Сотрёт. Уничтожит. Громкий стук в дверь. — Нираги! Акира. Она была здесь. — Открой дверь. Её голос звучал ровно. Без паники. Но он не мог. Он должен был закончить. Лезвие скользнуло по коже, оставляя за собой красную полосу. Но этого было мало. Он сжал его сильнее, вдавливая в плоть. Если он срежет, то сможет… — Нираги, я не уйду. Она не била в дверь с криками. Не умоляла его остановиться. Не говорила, что ему станет лучше. Просто была здесь. Тишина. Только его тяжёлое дыхание. Он смотрел на свою руку. Кровь стекала вниз, капая в раковину. Лезвие дрожало. Он мог бы… Но… — Ты ведь не этого хочешь, верно? Он закрыл глаза. Сжал кулаки. И почувствовал, как что-то внутри рушится. *** Дверь ванной открылась медленно. Нираги не смотрел на неё. Не смотрел на себя. Раненая рука пульсировала, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что горело внутри. Стыд. Глухой, давящий, разъедающий изнутри. Акира стояла рядом. Не пыталась его коснуться. Не спрашивала, что произошло. Просто была. Он прошёл мимо, ни разу не подняв глаз. Чишия ждал. Развалился на диване, перелистывая книгу, как будто всё, что происходило, его не касалось. Но когда Нираги проходил мимо, он бросил короткое: — Жив? Нираги замер. Не ответил. Не мог. Но и не пошёл дальше. Он стоял. Секунду. Другую. А потом… сделал крошечный шаг. В сторону, откуда звучал голос.