Звезды серого неба

Честно говоря, последние месяцы, что Виктор собирался провести в Пилтовере, в сравнении с его обычным темпом жизни были похожи на отпуск. Он много гулял, выбирая достаточно подходящую точку для инсценировки «самоубийства» и последующего бегства в Нижний город, размеренно работал над хекстеком и алгоритмами матрицы для Орианны, отодвинув проекты для благоустройства Зауна на будущее. Ренни с безразличным пониманием отнеслась к задержке его переезда на новое место и начала работы на нее и ее команду, поставленные Силко задачи также отвалились сами собой из-за их разлада, Паудер неплохо справлялась со своими задумками в одиночку, и как-то так получилось, что у Виктора образовалось свободное время. Он успел забыть то, как предпочитал проводить его ранее. Предложения мисс Скай Янг, своей навязчивой надзирательницы, он не рассматривал. Его раздражал только кровавый кашель, слишком медленно сходивший на нет, и постоянные предложения Джейса найти для него лекарство. Виктор кривился каждый раз, когда был вынужден врать, кажется, искренне переживающему партнеру. Иногда он задумывался о том, чтобы рассказать Джейсу хотя бы полуправду, но его дружба с девчонкой-миротворцем моментально свела бы всю конспирацию на нет – Талис не имел привычки держать информацию в себе, и Виктора упрятали бы в застенки Стиллуотера несмотря на все его уверения в правдивости поддельных врачебных заключений и собственной скорой смертности. Джейс Талис был ему другом и хорошим коллегой, но его душевное спокойствие не стоило жизни Виктора, и потому последний продолжал лгать. Врал заунит, скорее всего, не очень умело, но жесткий тон в сочетании с резкими словами действовал на фрустрированный мозг «Человека Прогресса» достаточно эффективно, чтобы Виктор не беспокоился о подозрениях. Как ни странно, остальным членам Академии не были нужны его слова или подтверждения скорой смерти – оставленный в столе листок с особенно талантливой подделкой медицинских бумаг лежал непотревоженным уже несколько месяцев. Виктор писал его под диктовку Синджеда и сам впечатлился тем, как же он, оказывается, плох: объемное описание его диагноза огромными красными буквами орало «никакой надежды», и это было просто здорово – сам бы он вряд ли разродился чем-то настолько убедительным. Кровавый кашель и постоянные гримассы из-за медленно растущей боли в зафиксированном искусственным суставом колене были достаточной ширмой для его, на самом деле, не такого уж и поганого внешнего вида. Из-за уменьшившейся нагрузки Виктор стал если не лучше, то просто дольше спать, не отвлеченный фиксацией на множащихся задачах мозг периодически посылал сознанию сигналы голода и жажды, да и руки больше почти не тряслись от тревоги и мыслей о том, что в двери вот-вот ворвется отряд миротворцев с подписанным Советом приказом о немедленном аресте. Операция, слова Синджеда и договор с Ренни словно отрастили ему крылья: стоило подумать о том, что скоро все это шоу с двойной жизнью закончится, как Виктор моментально расслаблялся. Скоро он перестанет существовать – и начнет, наконец, жить. Его последний визит в Заун состоялся чуть менее двух месяцев назад: они решили, что лучше не привлекать к себе лишнего внимания миротворцев на мосту. Подключившаяся к компании заговорщиков Севика отмела несколько предложенных вариантов и, вытащив из алхимика все детали того, на что сейчас способно тело Виктора, помогла с планом перехода. Прогуливаясь по набережной с целью выбрать маршрут подхода от Академии или своего временного жилья до выбранной точки, Виктор с некоторой ностальгией посмотрел на мост – он еще долго не вступит на знакомые выщербленные каменные плиты. Он пойдет через плотину. Несмотря на просьбу Севики, Виктор, тщательно проверив, нет ли за ним слежки, все же наведался на предполагаемое место своего самоубийства – отсюда, оказывается, и вправду открывался отличный вид на Верхний город. Хорошее место, символичное: видна и башня хекс-врат на мысе, и кусочек шпиля Академии, и начало подъемников, ведущих к острову, где располагалась твердь Стиллуотера. Единственное, чего не охватывал панорамный вид – Нижний город. Заун, его родина. Место, ради которого он проделал весь этот путь, лгал, срывался и манипулировал... Место, где его ждали – работа, нация и дом. Ну, еще Паудер обещала показать ему несколько новых развлечений сразу после того, как он встанет на ноги – буквально. Виктор осмотрелся, не проходя внутрь и старательно не задевая пыль и налетевший в смотровой проем мусор – здесь должны остаться только ведущие к обрыву следы. Он наметил, где стоит расположить трость. От мысли сбросить ее вниз он отказался после замечания Синджеда: у миротворцев могут возникнуть вопросы о том, куда же в таком случае делось тело, если текущий вниз поток воды не смыл железную палку. В подброшенной воображением картине даже была некоторая драма: ведущие вперед шаркающие следы, прислоненная к декоративному выступу в стене трость, пара капель крови у самого обрыва и тишина. Будто он не спрыгнул, заканчивая свое жалкое существование, а взлетел, отрешаясь от бренности своего больного тела. Если бы Виктор и вправду планировал самоубийство, он вряд ли нашел бы место лучше. Он понемногу избавлялся от личных вещей, сложив то единственное, что не доверил бы миротворцам, в бесформенную сумку, которую еще неделю назад утащил в Заун неприметный бритоголовый паренек, посланный Севикой. В оплаченной на два месяца вперед съемной квартире останется все – его одежда, гигиенические принадлежности, посуда и не связанные с заунскими проектами чертежи и записи. Он должен был бросить как можно больше, и теперь с тихой грустью водил пальцами по корешкам немногих выкупленных книг, зная, что они успели сослужить ему хорошую службу. Виктор читал каждую несколько раз, помечая интересные моменты карандашными приписками, которые пришлось просмотреть в спешке – не стоило ли вымарать некоторые подозрительные идеи. Это был еще один хороший вечер, полный легкой ностальгии по тем временам, когда он еще только направлялся в Пилтовер, переживая, заметны ли неровные ручные швы на подогнанной по размеру краденой форме. Он вспоминал и прощался, как настоящий самоубийца, и находил эти моменты невероятно трогательными. Он даже позволил себе спрятать ненависть к разоряющему его город Пилтоверу глубоко внутри, чтобы как можно полнее насладиться оставшимся ему временем в этом месте, полном равномерного ночного освещения, заставлявших его морщиться плакатов с изображениями «Человека Прогресса», ленивой праздности и звучащей откуда-то издалека классической музыки. Заун, что совсем скоро примет его в свои объятия, звучал по-другому. Какими бы ни были отзывы жителей Линий о Вандере, при Силко город менялся, и не только в худшую сторону. Стены домов и фибрик пестрели свежими граффити, стилизованными рисунками и кривыми фразами желавших высказаться безымянных художников, которым не хватало терпения начертить и вырезать трафарет. Тут и там звучала музыка, смешивая звуки улиц в какофонию, из которой вырывались отдельные слова на разных языках. Зауниты в своей массе хоть и считали себя в первую очередь заунитами, делились на группы по месту проживания, происхождению и видовой принадлежности, но никогда не отстранялись от себе подобных. Вайстайи мурлыкали с ноксианскими наемниками, на углу возле торгующей ионийскими благовониями лавки кто-то орал песни из Билджвотера, а у мордоворота, сторожащего вход в средней паршивости бордель йордлихи Бабетты были фрельйордовские татуировки на лице. Советница Шула, назвавшая Пилтовер убежищем, была так неправа, как это только возможно – настоящим убежищем был Заун. Здесь принимали всех: убийц и отщепенцев, изобретателей и людей искусства, воров и неудачников. Каждый мог занять пустующий дом в Ямах или койку в общинах на Антресольном, и никто и слова не говорил – все здесь проходили через это. И люди, глядя, как миротворцы постепенно исчезают из поля зрения, как появляется хоть и хреновая, но работа, и контрабандный – дорогущий! – алкоголь, веселели. Те, кому хватало ума или не хватало денег не подсесть на мерцание, высыпали на грязные улицы Линий, вдыхали полной грудью чуть очистившийся воздух, болтали, обменивались сплетнями и пели. Паудер даже говорила, что видела, как кто-то возле «Последней Капли» пустился в пляс хороводом, нестройно и пьяно подпевая звучащей в баре музыке из старенького проигрывателя. В этом был весь Заун. Грязный, цветасто-пестрый город отбросов Рунтерры, поющих о ненависти к настоящему и надежде на будущее, и каждый, кто хоть единожды присоединялся к грохочущей толпе, был частью его голоса. Голоса, поющего о свободе.

***

Он погружался в работу с остервенением, достойным лучшего применения, только чтобы не отвлекаться, лишь бы не позволять себе нервничать, не травить себя осевшим внутри клеток ядом химтека, ставя под угрозу ждущую его вторую, окончательную операцию по внедрению аугментов. До запланированного дня побега осталось всего несколько дней, и каждый раз, оставаясь наедине со своими мыслями, Виктор считал – недели, дни, часы... Полное ностальгии созерцательное спокойствие покинуло его, уступив место нервному мандражу. В голове крутились мысли, одна другой тревожнее: что, если его заметят, что, если пилти обнаружили систему в его выходных и появлениях Механика в Доках, что, если все пойдет не по плану, что, если его ожидает холодная камера на самых нижних уровнях Стиллуотера, что, если придется бежать, что... Он яростно тряс головой и старательно погружался в исследования, пытаясь хоть своим вкладом в хекстек отдать Джейсу Талису долг за все лживые заверения, которыми он вынужден был отвлекать напарника от реального положения вещей. Напарника. Коллегу. Друга. «Партнера», хоть это слово и было лишь красивой ширмой – заунит не имел ничего против того, как Совет выставлял горделиво улыбающегося Талиса на всеобщее обозрение, выталкивал под свет софитов, в густой тени вокруг которого было так удобно прятать свои истинные цели. А Джейс... он разберется с этим, рано или поздно. Он бесспорно был некомпетентен в вопросах политики и рекламы, но не был глуп, и момент, когда Талис отследит каждую нить в окружавшей его паутине, был лишь вопросом времени. По крайней мере, Виктор верил в него. Жаль, его уже не будет рядом, чтобы насладиться ситуацией из первых рядов. Виктор надеялся, что коллега не будет слишком переживать, увлеченный своей новой, полной славы и достижений жизни. Он ничуть не умалял вклада мужчины в их проект и был уверен, что тот прекрасно справится с хекстеком в одиночку даже в присутствии всех светских отвлечений, особенно при наличии свободной пары исполнительных рук мисс Скай Янг, у которой без слежки за подозрительным заунитом также убавится обязанностей. С его уходом из Пилтовера ничего не изменится, и Виктор был по-своему рад этому: нелюбовь к пилти не значила, что он желает каждому из них проблем и мучений. Разве что немного. Новость об отправленной в отпуск мисс Янг он воспринял положительно, не позаботившись даже скрыть удовлетворенную улыбку – Джейс все равно не мог не заметить, как он реагировал на присутствие своей потенциальной замены и ее навязчивые попытки сближения. - Стоит все-таки разобрать ее заметки, - предлагает Виктор в ненужной попытке симулировать чувство вины перед девушкой. – Займешься? - Конечно, - Джейс с такой же натянутой благодушной улыбочкой кивает ему и тут же отворачивается в другую сторону от стопки. – Мисс Янг оставила нас на целых две недели, нужно уметь быть благодарными. Виктор хмурится и внимательнее смотрит на мужчину: - Думал, ты называешь ее Скай, - неуверенно уточняет он, сам не зная, зачем ему выяснять, не случилось ли чего-то между этими двумя. Джейс снова запускает руку в волосы и смотрит на него с наклоном, будто исподлобья. Обычно такое положение головы делало людей пугающими, но Талис выглядит скорее извиняющимся, и Виктор не может понять, в чем дело. Он редко правильно угадывал чужие мысли, если они не касались непосредственно его персоны или науки. - Называл, пока не понял почему нам ее навязали. Это... – Джейс сглатывает и смотрит на него с сожалением, - это было низко со стороны профессора. Жалость Талиса почему-то полосует по самооценке острее и глубже, чем такая же в глазах других пилти – тех немногих, кто соизволил хоть единожды обратить внимание на то, в какой форме он находился последние месяцы. В том ли дело, что коллега был искренен в своих эмоциях, Виктор разбираться отказывается. Он не терпел жалости, не деля ее на настоящую и поддельную. - Старые кадры обучают новых, Джейс, - он старательно контролирует тон, не желая устраивать очередной ни к чему не ведущий спор. – Это привычная политика Академии, - «в случаях, отличных от моего собственного». Хеймердингер не приставлял к нему старшего коллеги, сам объясняя Виктору, чего от него ждет, по ходу работы – и это устраивало заунита. Пожалуй, было бы оскорбительным учиться у снобов-пилти выполнению настолько простых задач. Однако не из уважения к ее способностям, а из простого нежелания проводить рядом хоть еще одну секунду Виктор не обучал мисс Скай Янг ни ведению дел бессменного декана Академии, ни основам хекстека. Этим либо занимался Джейс, либо она разбиралась в их записях сама – вполне посильная дисциплинированному разуму задача. Судя по копившимся на его столе чертежам и идеям, мисс Янг справлялась сносно, и это успокаивало – на его место не собирались брать чью-то бездарную родственницу, желающую получить месточко потеплее и поближе к яркой звезде пилтоверской науки. Будущее хекстека в относительной безопасности. - Не говори об этом так, будто ты просто собрался увольняться, - страдальчески отзывается Джейс, в который раз услышавший в его словах подтекст, которого там не было. – Это... это не одно и то же. Он снова сводит все их взаимодействие к одной единственной теме. Виктор столько раз говорил ему простое «нет», вежливое «пожалуйста, Джейс, давай не будем об этом» и даже резкое «отстань от меня с этим», но ничего не работало. Он знал, что Талис упрям как мул, но не ожидал, что коллегу заклинит именно на этой теме. Это раздражало Виктора, вызывало чувство вины и гадливости за свою ложь, и он злился лишь сильнее. - Итог все равно один, - грубо отвечает он, надеясь, что это поможет исчерпать тему хотя бы до конца этого рабочего дня. – Я не хочу говорить об этом. Ему осталось всего несколько дней до побега, и каждый из них – рабочий. Он еще успеет выслушать от Талиса предложения того, как именно можно использовать хекстек в экспериментах над органикой, но, видит Жанна, он не готов терпеть это постоянно. Он слишком погрузился в свои мысли, и аккуратно уложенная на плечо тяжелая, горячая ладонь вынуждает его вздрогнуть. Разозлившись еще больше, Виктор дергает плечом, сбрасывая ее и склоняясь над чертежами – он занят. - Я хочу говорить об этом, - тихо произносит стоящий за плечом Талис, и Виктор закатывает глаза, жмурясь от усталого раздражения то ли на Джейса, то ли на самого себя, то ли на расписание – по плану Севики он не может свалить из Пилтовера прямо сейчас, чтобы избежать очередной итерации этого разговора. – Я не могу просто смотреть, как ты угасаешь, Вик. Это невыносимо. В его голосе столько всего, что оно, видимо, душит Талиса – его тон надсадный, как у человека, который... который действительно переживает, по-настоящему не может смириться. Джейс Талис ему не лжет, он не притворяется кем-то другим, когда предлагает ему помощь – не он в этой комнате двуличный лжец. Виктор чувствует себя еще гаже, чем прежде, и даже не может обвинить в этом источник своих переживаний. - Так возьми отпуск, - грубо отвечает он, пытаясь хоть так отдалить Джейса от себя, оборвать это выкручивающее внутренности обсуждение своей фальшивой смерти. – Это все равно скоро закончится. «Přestaň, přestaň, drž hubu, prosím, to stačí!» - бормочет он про себя, до боли в веках зажмурившись, сжимаясь на стуле. - Не говори так, Виктор, - отзывается Джейс, - не надо. Ты же знаешь, что я не это имел в виду. Виктор упрямо дергает головой и склоняется ниже над столом, игнорируя его, жалея, что не может просто сорваться с места и сбежать отсюда, не появляться больше в лаборатории... Пусть Джейс лучше направит свои усилия на хекстек, а не на заранее обреченную авантюру и разговоры, от которых Виктор чувствует себя, как крепко выжатая вонючая половая тряпка. Мысль о том, что Джейс каким-то образом раскусил его и теперь просто издевается, не желает приживаться в голове. Только не он – он не способен на подобную подлость, этот прямолинейный пилти. Узнай Джейс о двуличии Виктора, о его второй жизни, сначала наорал бы на него, а только потом вызвал миротворцев. На стол рядом опираются чужие бедра, и Виктор возносит тщетные молитвы Жанне, склоняясь еще ниже над столешницей. - Я не могу смотреть, как тебе становится все хуже, и ничего не делать. Я не могу притворяться, что все в порядке. Не могу просто продолжать работать, Вик, - он хочет разораться, устроить безобразную истерику, лишь бы сбежать от этого. – Я... ты дорог мне. Пожалуйста, позволь мне хотя бы попытаться помочь. Пожалуйста, не отдаляйся, я не могу... Это невыносимо, и Виктор сжимает пальцы в кулаки, стискивая кожу и впиваясь лунками ногтей в основание ладони так, что останутся болезненные красные следы. В груди свербит то ли от раздражения, то ли от ненависти к себе, но он старательно толкает это чувство глубже вниз, игнорирует. Попытки расставить все по своим местам – настолько, насколько это возможно в их ситуации с вечными тайнами и недомолвками – не помогали в предыдущие разы, но он пытается снова: - Джейс, я благодарен тебе за участие, но это излишне, - сухо отзывается он, не поднимая головы. – Я умираю, и ни ты, ни я, ни кто-то другой во всей Рунтерре ничего не может с этим поделать. Так что тратить на это силы и эмоции я счита... кх-х... Зуд в груди не был соматическим проявлением эмоций – всего лишь его обычный кровавый кашель, и это приносит странное облегчение. Джейсу Талису и его комплексу героя не сломить дух заунита, не свести его с ума чувством вины, и то, как бережно и аккуратно он удерживает и гладит его трясущуюся в спазмах спину, не заставит Виктора дрогнуть. Отнимая от лица спешно подобранный на столе платок – он сознательно оставляет испачканные кровью клочки ткани по всей квартире на случай обыска, и эта привычка частично следует за ним и на рабочем месте – он застывает, чувствуя чужую голову, прислоненную сзади. Джейс тяжело и рвано вздыхает раз, другой, но не отстраняется, и это до странности неловко, так, что Виктор мигом забывает раздражение и ярость. Раньше они двигались по выверенным путям, это действие выбивалось из сценария. Он не понимал. Виктор поводит плечами, но Джейс будто не замечает – не убирает от него ни рук, ни головы. Как ни странно, это положение заунита не раздражает и не напрягает, скорее обескураживает, оставляет удивленным, и он никак не может понять, в чем причина столь резкой смены настроения напарника. В конце концов, у него и до этого случались приступы в присутствии друга. - Джейс, – после приступа кашля голос хриплый, а во рту стоит металлический привкус. – Что ты... - Я не могу тебя потерять, - Джейс перебивает его, надсадно шепча ответ в заднюю сторону шеи, поднимая волну мурашек таким... неуместным, интимным даже прикосновением. – Не могу, Вик, я просто... В чем тогда смысл? - О чем ты? – растерянно спрашивает заунит. Он наклоняет голову вперед, избегая чувствовать чужое дыхание незащищенной шеей. То, что говорит Джейс, имеет еще меньше смысла чем то, что он делает, и это заставляет Виктора отбросить эмоции и сосредоточиться на анализе – наученный годами мозг действует по привычной схеме, перерабатывая ситуацию, разбирая ее на составляющие, анализируя и встраивая в картину мира. Однако Виктору, привыкшему воспринимать окружающих и, особенно, их реакции через зрение, не хватает данных, и, отложив платок, он хватается руками за столешницу и разворачивается на стуле лицом к нависшему над ним Талису. Это немного настораживает, но и только: крупный, сильный и здоровый человек, нависающий сверху, не угрожает ему ни физически, ни морально. Джейс Талис знаком, и смотрит с тем же виноватым взглядом, что и обычно при поднятии темы здоровья заунита, однако он так необычно близко, что Виктор даже не чувствует раздражения – только непонимающее, растерянное беспокойство. - Я... – Джейс делает попытку сказать что-то и тут же замолкает, оставляя Виктора без объяснений своему поведению. Мужчина выглядит немного больным: его все еще устроенные на плечах заунита ладони обжигающе горячие, на побледневшем лице горят редкие пятна румянца, а влажные глаза отличаются каким-то лихорадочным блеском. Возможно, ему стоило не обсуждать здесь чужое здоровье, а заняться своим, и Виктор почти успевает сказать ему об этом, когда случается совсем странное: - Виктор, - выдыхает Джейс и, прикрыв веки прямо смотрящих на него глаз, наклоняется ближе, прижимаясь к нему губами. Заунит застывает на месте, а его голова взрывается тысячей несвязных вопросов, ответить ни на один из которых он не в состоянии, неспособный даже сосредоточиться из-за накрывшего его с головой чистого, концентрированного шока. Джейс Талис целует его – даже объективная оценка происходящего не укладывается в голове, кажется нереальной, и он изо всех сил пытается вернуть себе способность нормально мыслить. Безуспешно: Джейс отстраняется всего на миллиметр, прижимаясь сомкнутыми, мягкими и горячими губами чуть правее, к уголку губ, легко целуя снова. Он притягивает к себе замершего Виктора за плечи, продолжая покрывать сухими, мягкими поцелуями его губы, снова и снова, пока заунит все больше теряет нить связи с происходящим. Джейс почти падает на колени перед его стулом, так, что теперь их лица располагаются на одном уровне, опять прижимается к его губам своими, и Виктору еще сложнее – он с усилием отметает версию о неадекватном порыве коллеги, пытаясь сосредоточиться, осознать, хотя бы вернуть контроль над собственным телом, невесть почему отреагировавшим полным параличом, но тщетно. Синджед сказал бы, что его центральная нервная система получает слишком много незнакомых и непредсказуемых стимулов одновременно и заставляет его замереть, не выдерживая нагрузки. Сам Виктор не смог бы облечь содержимое своей черепной коробки в столь стройную и логичную фразу несмотря на всю свою гениальность и опыт работы с биоинженером, однако... Он ведь учил Паудер справляться с похожими состояниями. Она видела мертвецов, они кричали на нее, прыгали перед глазами, корчили рожи и... по ее словам, девочке становилось проще, когда она закрывала глаза – оставались только крики, с которыми она уже могла спорить. Виктор мысленно пожал плечами и закрыл глаза, решив, что этот подход ничуть не хуже, и оказался прав – оценивать собственные ощущения получалось куда успешнее, когда перед глазами не было чужого лица с прикрытыми веками и трогательно заломленными бровями. Он по-прежнему не мог облечь содержимое своей черепной коробки в стройную и логичную фразу, но... Он бы упомянул, что ему жарко – руки Джейса легко гладят его плечи поверх рубашки, медленно проходясь от локтей почти до изгиба шеи, его губы такие же горячие прямо на его губах, его торс так близко, как они никогда прежде не были, и весь этот жар передается Виктору в такой степени, что он чувствует себя поглощенным чужим теплом с головой. Только прохлада воздуха за спиной, пожалуй, удерживает его от того, чтобы растечься по полу лаборатории лужей расплавленной биомассы. Он бы упомянул, что губы у Джейса мягкие и приятные, не обжигающие, несмотря на повышенную температуру, а скорее... будоражащие? Это странное, но приятное чувство. Он бы, конечно, не просто упомянул, а проорал в голос о том, как он обескуражен. Мотивы коллеги, покрывающего его губы осторожными касаниями своих, были загадочнее механизмов работы хекстека – Виктор не понимал, а незнания он не терпел. Однако единственным доступным в данном ключе способом познания являлось... несколько неуместное действие, и он засомневался: Джейс вряд ли думал так же, как и он, он был расстроен и, кажется, смущен, и то, что Виктор воспринимает происходящее как нерешенную задачу вряд ли ему понравится, чем бы он сам ни руководствовался. - Я... Я не могу потерять тебя, Вик... – не подозревающий о его состоянии Талис шепчет ему в губы. – Ты мне так нужен. Он наконец отмирает, все же решив что-то сделать, и на пробу хватает плечи Джейса ладонями, отражая положение чужих горячих рук на собственном теле. Он придвигается к мужчине, всего на жалкий сантиметр, и приоткрывает губы, приглашая Талиса продолжить, поддерживая инициативу, и получает короткий выдох прямо в рот и ответное движение губами. Джейс будто смелеет, тянет его за шею на себя, совсем мягко и недолго, соскальзывая пальцами на воротник, и Виктор обхватывает его за запястья, удерживая – это было неплохо. Талис послушно останавливается, и заунит из исследовательского интереса тянется дальше, касаясь спины, продолжая отвечать на поцелуй. Это не сложно, он уже неплохо владел такими навыками, но впервые делал это с Джейсом. Он все еще не понимал, почему они вообще оказались в таком положении. Чужая спина такая же горячая, как и весь Джейс, и это удивительно – касаться кого-то с такой разницей температур. Пока руки Джейса аккуратно придерживают его шею и челюсть, Виктор исследует чужие лопатки, невесомо проходясь пальцами по плотной ткани жилета, ведет ладони выше, с интересом изучая переход от нагретой ткани к горячей коже затылка и коротким волосам. Шевелюра Джейса мягче на ощупь, чем всегда казалась на вид, и он с любопытством зарывается пальцами в удлинненные пряди на макушке, ловя губами очередной вздох мужчины и удивленно замирая на миг, услышав сдавленный стон. Конечно, он не дурак и не ребенок, и понимает, зачем обычно люди целуются, но... их с Джейсом история не соотносилась с подобными интенциями и порывами несмотря на однозначно компрометирующее положение, в котором они застыли посреди незапертой лаборатории. Однако он размышляет об этом меньше секунды прежде, чем решить, что он – не против. Джейс его друг и коллега, но его приятно целовать, его интересно касаться, все происходящее захватывает Виктора не как исследователя, а как мужчину, хоть ему и нужно, несомненно, куда больше, чтобы почувствовать физическое возбуждение. Но руки сами тянутся, и он гладит Джейса поверх одежды, касаясь чуть плотнее, увереннее. Он переводит ладони на его лицо, обхватывая челюсть и с восторгом отмечая, как двигается рот целующего его мужчины. Это приятно, очень приятно – чувствовать горячие губы на своих губах, руки на голой коже, тепло чужого, крупного тела рядом, слушать тихие вздохи, на которые Джейс Талис оказывается удивительно щедр. Виктор тянет ладони вниз, оглаживая крупную широкую грудь поверх жилета, и Джейс вздрагивает, накрывая его ладони своими, прижимая ближе, не отрываясь от губ. Это... интересно. Виктор послушно вдавливает пальцы в плоть, сминая ткань, наслаждаясь реакцией. Он подается вперед и снова угадывает – Джейс целует его жарче и ближе, прижимается всем телом и даже стонет в поцелуй, отчего по спине Виктора ползут мурашки, но у него нет ни единой свободной толики внимания для анализа ощущений – он занят, стараясь не потерять чудесный жадный ритм, коснуться языка Джейса своим, потереть немного, одновременно сжимая пальцы на груди еще крепче, стараясь выяснить оптимальное давление. Джейс отрывается от его губ и приникает к шее, целует неожиданно трепетно и аккуратно касается языком места над кромкой воротника. Виктор едва дышит над ним после долгого поцелуя, но удобнее наклоняет шею, позволяя – он знает, что ему нравится такое, и он гладит Талиса по плечам, поощряя. Горячий рот не успевает вылизать его шею так, как Виктору бы хотелось, но Джейс снова приникает к его губам в жадном, почти нуждающемся движении, и это тоже очень хорошо. Большие ладони гладят его руки от плечей и до запястий, перебирают волосы, как он сам делал до этого, мягко обводят лопатки... Виктора прошивает осознанием от макушки до копчика – что он творит?! Стоит Джейсу прислушаться, как он заметит глухой ритмичный отзвук насосов, заменяющих Виктору легкие. Опусти он руку с лопаток ниже, и сможет даже через ткань жилета и бинты нащупать врезанные в позвоночник металлические болты. Сдвинься он влево или реши погладить больное колено – нащупает под штанами и обмоткой экзопротез сустава... Поцелуй из приятного и даже будоражащего опыта превращается в угрозу за тот миг, что Джейс тянет пальцы к пуговицам на его вороте. Если бы дело было только в одежде, Виктор смог бы смалодушничать, позволить себе сполна насладиться этим новым способом взаимодействия в их маленькой команде из двоих человек, но... угрозу таила в себе не нагота, а расстояние, и он поспешил увеличить его как можно быстрее. Оттолкнутый назад Джейс неловко и чуть ли не напуганно замирает в той же позе на коленях, пока Виктор на своем крутящемся стуле на колесиках утыкается спиной в кромку стола позади. Он задевает один из винтов в позвоночнике и едва удерживает шипение и гримасу боли на своем лице – вместо них наружу просачивается собственное сожаление от прерванного поцелуя, и он кисло кривит губы. Для Джейса это, очевидно, не было просто интересным опытом: он, как умел, показывал, что хочет помочь Виктору выжить, удержать его от скорой смерти. Как тактильный человек, он, скорее всего, не найдя нужных слов после нескольких попыток, перешел к действию, и это... определенно сработало бы, не будь Виктор тем отвратительным лжецом, которым являлся. Виктор возвращается к тому же, с чего они все это начали – к отвращению к самому себе. Джейс при всей своей гениальности не мог помочь тому, кто хотел умереть – в конце концов, у него даже была назначена дата. - Ты не представляешь, насколько ты опоздал с этим, Джейс, - с горькой улыбкой говорит он замершему на полу Талису. – Слишком поздно. Он спешно подбирает прислоненную к столу трость и убирается из лаборатории, стараясь игнорировать написанные на лице мужчины эмоции. Виктор прислоняется пылающим лбом к кафельной стене уборной, старательно жмурясь, выкорчевывая из сознания это лицо. Пара средних по силе пощечин также не помогает – у Джейса Талиса все еще покрытое румянцем лицо с пылающими щеками и такой же красной шеей, заломленные брови над блестящими распахнутыми в недоверчивой обиде глазами и влажные приоткрытые губы, которые еще минуту назад так приятно обхватывали его собственные. Пожалуй, единственное, что Виктор может сделать со всем этим беспорядком, это не разговаривать с ним о произошедшем, игнорировать любые не касающиеся работы слова и не позволять к себе прикасаться. И не думать о том, как сильно хотелось наплевать на последствия и вернуться в лабораторию к оставленному там Талису и проверить, насколько далеко тот мог зайти в своих порывах. О том, как приятно оказалось обхватывать широкие сильные плечи и жадно отвечать на горячие поцелуи. О том, как сложилась бы его жизнь в Пилтовере, решись Джейс задействовать свои методы убеждения в самом начале их совместной работы. Он все равно бы ушел, так что все это - не важно.

***

- Пс-ст, - доносится сверху громкое свистящее шипение. Виктор задирает голову, оборачиваясь, и с ухмылкой оглядывает две синие косы с вплетенными гильзами и шестеренками, такие тяжелые, что даже на этой высоте ветер не решается их потревожить. - Прилетела за мной, птичка? – хмыкнув, спрашивает он, нервно передергивая лопатками. - Эй, я даже не опоздала, - игриво хмурится Паудер. – Готов? Хватайся! Он осторожно переваливается через ограждение, на секунду повисая на огромной высоте и тут же перебираясь на спрятанный за блокирующей вид на Заун стеной выступ. Паудер, свисающая с веревочной лестницы, с неожиданной для подростка силой хватает его запястья и дергает вверх, помогая уцепиться. - Подожди, я тут кое-что придумала, - говорит она и вытягивает с крыши дамбы что-то вроде шеста с нанизанным на него коротким топориком. – Смотри! Она дважды ударяет по небольшому выступу, кроша его края так, чтобы там могла уместиться разве что кошка. Шум проливающейся рядом воды глушит звуки, а гомон чаек довершает какофонию - чтобы быть замеченными, им пришлось бы орать в полный голос. - Обратный путь отрезан, - ухмыляется она, убирая орудие обратно и подтягиваясь на перекладнике вверх. Виктор нервно улыбается и тянется следом, проклиная исправно функционирующее, но все еще больное колено. Он проживет с этой болью еще несколько часов, а потом... потом Доктор примется за него всерьез. Они с Паудер аккуратно ползут по неосвещенной крыше дамбы в тишине ночи на звуки музыки и гомона Доков. Виктор тащит на себе больную ногу, стараясь не тревожить сустав, но справляется достаточно сносно – Паудер приходится его ждать всего дважды, и она даже не отпускает едких комментариев, ставших столь привычными зауниту за годы их знакомства. Спуск с дамбы вниз им обеспечивает та же лестница с якорями-кошками на концах, и он злобно шипит от боли, но продолжает упорно цепляться за перекладины и ползти, про себя проклиная настоявшую на этом варианте Севику на родном языке. Однако он ничего не говорит поджидающей их внизу крупной женщине, старательно придавая своему лицу такое же выражение невозмутимого спокойствия, что видит у нее. - Добро пожаловать домой, Механик, - говорит она и протягивает ему маску. Он спокойно затягивает на затылке ремни, принимает от нее плащ и закутывается в него с головой, собираясь уничтожить униформу Академии сразу же, как достигнет пещер и переоденется в свой заунский комбинезон. Они с Севикой пристраиваются за весело подпрыгивающей Паудер и медленно, так, чтобы сустав не слишком его беспокоил, идут по направлении к пещерам. Мосты сожжены, бывший заместитель декана Академии Виктор прекратил влачить свое жалкое существование, а опирающийся на крепкое смуглое плечо Механик аккуратно переставляет ноги, считая шаги к своей новой жизни. Бедро сквозь ткань брюк покалывает крупная шестеренка.