Звезды серого неба

- Если вы не откажетесь от своей политики, мне придется принять меры, - выдыхает Виктор, незаметно перехватывая шест удобнее. За спиной пренебрежительно фыркает огроменный вастайи. Ученый на его месте не был бы так уверен – на лице Паудер расцветает ухмылка, а ее глаза блестят растворенными в темном розовом золотыми хлопьями. - Мне угрожает сам мессия Зауна? – складывает на животе руки крупный мужчина, показательно расслабленно откидываясь на спинку странного шипастого кресла. – Так вот ты каков на самом деле, Вестник. - Если вы продолжите дергать пилти за усы, здесь некого будет спасать, - Виктор морщится под маской – он ненавидел политику «жертвовать меньшинством ради блага большинства» и надеялся, что его блеф пройдет. - Опять обвиняешь во всем нас? – вскидывается стоящий за плечом главы общины Экко. - Если он не лжет, в этом есть резон, - морщится представившийся Абисом, потирая седую бровь. – Однако с чего бы мне верить тебе, Вестник? Рядом напряженно, с вызовом хмыкает навязавшаяся с ним в этот поход Паудер – посещение общины Поджигателей оборачивалось неприятной стороной. Война группировок за территории и сферы влияния обходила стороной и дочь химбарона, и Синджеда, и Механика: они были вне этого, под перманентной защитой Ока Зауна, относительно свободные в своей работе, скорее сотрудничающие, чем подчиняющиеся своему покровителю. Однако и из сплетен на Линиях, и по оговоркам лоточника, что торговал любимым Виктором анисовым молоком на углу Променада, и из по обыкновению блещущих выразительностью ремарок Севики было ясно, что вертикали власти в Зауне не бывать. Химбароны постоянно грызлись между собой, за этим жадными чаячьими взглядами следили промышленники покрупнее, желая пролезть на освободившееся место в элите города, банды от мала до велика постоянно делили территорию, впрочем, никогда не вредя жителям и работникам – в чем смысл отбивать у конкурента бордель или лавку с приправами, если в процессе они будут разнесены вдребезги, а сотрудники убиты? Заун пел, Заун смеялся и танцевал, рисовал похабные картинки и философские изречения на покрытых копотью и пылью стенах. Он дрался и стрелял, выкрикивал пьяными голосами плоские анекдоты, стонал от наслаждения и в то же время выл от боли. Этот город был всем и сразу, переплетением лиц и традиций, языков и культур, какофонией звуков счастья и страданий, и он не желал контроля – он желал больше выбора. Когда-то Силко рассказал ему о свободе, после Жанна показала тех, кто просил о ней. Теперь настал его черед говорить с теми, кто желал исправить Нижний город, думая, что знает, как всем здесь будет лучше. С теми, кто был заражен самомнением пилти несмотря на то, что никогда с ними не встречался. - Я вижу три варианта, - вздыхает он, немного ухмыляясь исказившим лица от неприятного звука из динамиков людям. – Первый и самый неприятный – вы решаете мне не верить и продолжаете свои действия так, будто этого разговора вовсе не случалось. Тогда Силко открывает на вас охоту, хоть я и попробую выбить Экко и остальным неприкосновенность... - О, я жду не дождусь посмотреть, как будет выглядеть эта неприкосновенность, - кровожадно фыркает рядом Паудер, и он ее не останавливает. Виктор и сам уверен, что Силко развернется во всю мощь собственного гения, чтобы юные Поджигатели пожалели о своей просьбе. Однако... он и сам желает сохранить эту общину, так что предпримет все, чтобы фатального исхода не случилось. - Лично мне неприятен такой вариант, - спокойно продолжает он, - и я предпочел бы его избежать по многим причинам. Вы... создали нечто невероятное, удивительное, и это место, как и населяющие его люди и народы, должны остаться в безопасности. Дерево. Настоящее, огромное, многолетнее дерево, чудом выжившее на бедной минерализованной почве при недостатке воды и тянущее ветви к слабому, проглядывающему через Серое небо свету солнца высоко над ними. Это было не просто достижением – это было надеждой. - Остальные варианты требуют от нас прогнуться под Силко, не так ли? – хмуро спрашивает Абис. - Скорее воспользоваться полученной информацией и здравым смыслом, - в тон ему отвечает ученый. – Вам не нравится Силко и его дела... пускай, это никак не касается меня и благополучия Зауна. Вы уже напортачили, и ситуацию придется исправлять, но я ждал этого разговора перед тем, как пойти к нему. Вы можете продолжить свою священную войну, но уберетесь с территории Пилтовера и перестанете привлекать внимание миротворцев. Силко все еще не поможет, разве что согласится простить прошлые грехи, но зато вам помогу я – связи с Горнильщиками стоят дорого, согласитесь. - Каков третий вариант? – скрипнув зубами, спрашивает глава общины. - Вы резко включаете голову, - выплевывает Паудер. – И вспоминаете, кто вы такие. - Да что ты?.. – дергается ей навстречу Экко и получает несильный тычок шестом в грудь. – Эй, какого хрена?! - Угомонись, - осаживает его Абис. - Об этом я и говорю – вы действуете до того, как начинаете думать, - качает головой Виктор. – Раньше у вас не было информации, вы изолированы здесь, и я понимаю, почему все привело туда, где мы сейчас, однако... - Ты действительно веришь ему, Вестник? – спрашивает мужчина. – Веришь Силко? Паудер хмыкает и показательно дуется – как же, кто-то не в восторге от ее отца. Она и сама не всегда с ним ладила, но их отношения были настолько приватными, что ни Виктор, ни даже Севика не могли и предположить причины очередной – всегда очень короткой – ссоры. Однако сейчас у химбарона и его дочери все было прекрасно, и Паудер была готова защищать Око Зауна перед каждым, кто посмотрит на него косо. - Я сужу не его слова, но его действия, - отвечает он, тщательно подбирая слова. – Он мне не друг и не семья, я не согласен с его методами, но мы разделяем одну цель и он эффективен в ее достижении больше, чем кто-либо мне известный. - Свободный Заун – утопия для молодых, – тянет Абис. – К тому же я не заметил, чтобы в последние десять лет мы получили хоть какие-то новые права и свободы из рук пилтошек. - Если бы нам была нужна революция, - хмыкает Паудер, но лицо ее нервное и застывшее, - думаешь, мы бы уже ее не начали? Оружия и тренированных бойцов теперь куда больше, чем в прошлый раз. Все присутствующие в комнате резко втягивают воздух, замирая – тема восстания, с которого минуло целое десятилетие, все еще свежа в памяти людей и куда ярче, чем перехват власти Силко. Как бы ни относились к Гончей Линий, его смерть не стала такой же трагедией, как то, что случилось на мосту, не говоря уже о том, что это была разборка между своими. - Скажем так, - решается Виктор, - если мы справимся... а мы справимся, вопрос только во времени и цене... пилти сами подпишут документ о независимом статусе Нижнего города, без войн и революций. Ни я, ни тем более Силко не попросим о помощи, я лишь молю – не мешайте. Если вы хотите помочь Зауну, то почему выбрали жечь дирижабли и отдавать наших людей в лапы пилти, обрекая их на Стиллуотер? Почему я не вижу на Линиях Поджигателей, пытающихся высадить деревья или раздающих излишки еды тем, кто не может сам позаботиться о себе? Вы думаете, скинув Силко и развязав войну за власть, наводнив Линии миротворцами, вы сделаете благое дело? - Деревья, Вестник? – хмыкает Абис. - Над водой и воздухом я работаю, - тушуется Виктор, случайно помянувший то, что волновало его самого, - а вот ваше дерево – настоящее чудо, прижившееся в невозможных условиях, и вы просто закрыли его здесь вместо того, чтобы попробовать сделать Линии чуть лучше. - Эгоисты прикинулись праведниками, - фыркает Паудер, - как это типично. - Силко убийца и психопат, - зло выплевывает Экко. – Думаешь, получив власть и независимость от Пилтовера, он не захочет большего? - Приструни его, - бросает Виктор главе общины, вздернувшему бровь, и разворачивается. – Я подожду твоего решения здесь. Под пристальным взглядом – он хочет в это верить, но окружающие видят только вечный белый холод визоров гладкой маски – вастайи отходит от закрытой двери, и Виктор со следующей за ним Паудер ступают на длинную винтовую лестницу. Им обещали возможность осмотреться, и он не собирается ее упускать – до сих пор он видел только середину кроны дерева, растущего в похожем на шахту углублении, вокруг которого жители общины построили свои дома и хижины, и теперь они молча спускались к площади перед корнями. - Ты правда думаешь, что оно сможет выжить на Линиях? – тихо спрашивает его Паудер. - Это возможно, - отвечает он и, на секунду отстегнув маску но не убирая ее с лица, отвечает шепотом. – Я хочу занять этим Доктора. Девушка бросает на него быстрый взгляд и кивает, продолжая спуск. Ни они сами, ни люди Силко так и не нашли Орианну. Люди на Линиях видели голема-девочку, но не могли сказать, куда она делась, и Виктор предполагал поломку или страх, чтобы не думать о худшем. Синджед старел и чах на глазах, и как бы они с Паудер не пытались его поддержать, алхимик выглядел человеком, который считал свою жизнь провалом. Единственное, что еще заставляло его продолжать существование, были поиски дочери, и Виктор не говорил ему о своих мыслях. Если он сможет получить саженцы для Доктора, это может стать отвлечением. Сам он спасался работой от эмоций и прострации, и подумав, решил, что и проблемы Синджеда потеряют в степени влияния на его жизнь, если тому будет, чем заняться. Виктор задумчиво шагал, продумывая, как именно преподнесет эту идею – если Поджигатели решат пожадничать, у него были свои способы получить желаемое, и Паудер сыграет в этом свою роль. Их привели сюда, завязав глаза и закрыв голову поверх, но... они уже были в шахтах воздуховодов, которыми пользовались люди общины. Юг и юго-запад системы шахт Кирамман, тот, что был заварен относительно свежими решетками, которые они не стали тревожить во время работ – те были отходниками, а не функциональной частью системы, но... похоже, кто-то очень хитрый воспользовался ими со своей целью. Если они захотят вернуться, это не составит труда. - Это... да как же так?! – восклицает Паудер, и Виктор замирает рядом, полностью поддерживающий возмущение. Ствол дерева вырастает прямо посреди колодца, давшего приют общине Поджигателей, основание ствола уложено на бетонный колодец или бак водонапорной башни, зарытый в землю с неизвестной целью. Вопрос полива отпадает сам собой, однако изображения на баке... - О, я знаю, что это был он, - злой тон девушки перебивается смешками, и Виктор хватает ее за плечи, притягивая к себе, стараясь предотвратить истерику, - это точно был он, мальчик-спаситель, ха! Мелкий, злобный... он знал, он точно знал, он это специально... Вик, он это специально, ха-ха! Ведь это же так весело! Весело-весело-весело, нарисовать мертвых рядом с теми, кто в этом виноват! - Тише, птичка, - динамики скрипят и он судорожно срывает маску с лица, не беспокоясь больше – если Экко, этот мстительный кретин, действительно захочет испортить им жизнь, то он легко растреплет о том, кем является Механический Вестник – а Паудер нужен не безжизненный синтетический, а настоящий голос. – Держи меня за руку, вот так, отвернись... - Так смешно, ха-ха-ха! – продолжает скатываться в истерику девушка. – Мертвый Вандер, мертвый Бензо, мертвый Майло, мертвый Клаггор, гребаная Вай и мертвая – обязательно мертвая, ха-ха – Паудер! Паудер, которая все испортила, мертвая-мертвая-мертвая, ведь ей же сказали, что она – Джинкс! Вокруг начинают собираться жители общины, но Виктору плевать на зрителей – он прижимает к себе трясущуюся в припадке девушку, одной рукой выпутывая металлическую птичку из шнурка и вталкивая ее в худую ладонь, сжимает поверх своими пальцами, зная, что необработанные острые края впиваются в плоть. Заземляют. - Держись за меня, птичка, держись, - размеренно, старательно спокойно шепчет Виктор в синие волосы, притягивая девушку к груди, опутывая руками так, чтобы закрыть ее от увиденного. – Он не знает, никто не знает и не узнает никогда, только если ты сама не захочешь... Ты хотела помочь, Пау, спасти, и только это имеет значение, слышишь? Он не может ее утешить, не может сказать, что сейчас они спалят это место дотла или хотя бы смоют рисунок, намалевав поверх привычные смешные рожицы – это не их место, не их собственность, и им не нужна ссора с Поджигателями, но о, как бы он хотел... - Что с ней? – доносится хрипловатый молодой голос из-за спины и Виктор поднимает голову, оборачиваясь, чувствуя, как тело Паудер окаменело в его руках. Экко – конечно, это он – стоит в нескольких шагах, настороженный и смотрящий попеременно то на замершую в его руках девушку, то на свое творение. Виктор сужает глаза, впивается в заунитку руками изо всех сил, сдерживая то ли ее, то ли себя. Паудер сильна, так сильна, что первого при всем желании у него не выйдет, но не выходит и второго. - Ублюдок, - шипит он, зло щурясь на удивленно поднявшего вечно хмурые белые брови Экко. – Ты хоть представляешь, каково это – винить себя за произошедшее каждый день жизни? Ты сбежал, спрятался здесь, как крыса, рисуя свои проклятые картинки, пока она... Если Абис все же послушает тебя и других кретинов, я лично прослежу, чтобы Силко тебя достал, и он сделает это с радостью! Да я тебя сам, сволочь... Экко сжимает кулаки и открывает рот, собираясь ответить, но их обоих останавливает та, из-за кого ситуация так накалилась. - Не надо, Вик, - вдруг совершенно спокойно говорит ему Паудер, поднимая на него лицо и отпуская ладони. – Я сама его сейчас прикончу, и старику не придется марать руки. - Эй, хорош, - басит стоящий неподалеку мужик. – Чё за драму развели, а? Виктор бросает на него полный ярости взгляд и тот затыкается, поднимая руки, но не отходит. Сенсоры аугмента у грудного отдела позвоночника детектируют небольшое изменение давления – за его спиной хищно возвышается закрытый пока клюв хекс-когтя, ментальная матрица которого среагировала на повышение стресса и приготовилась защищать хозяина. Виктор хмурится, стараясь дышать ровнее: они стоят здесь вчетвером, в широком круге зрителей – трое тех, кто потерял многое за один злополучный день, и четвертый, абсурдно лишний. - Я думал, что ты умерла, ясно?! – срывающимся голосом восклицает Экко, и оба вторженца замирают, поворачивая к нему головы. – Я не знал, что ты... тебя ведь и на Линиях видно-то только последние пару лет, а до этого... Я думал, что никто не выжил. Он все еще сжимает руки в кулаки, периодически распрямляя ладони и сгибая их обратно, залом бровей не только злой, но полный боли, и его взгляд теперь прикипел к Паудер, оставив стену с рисунками. - Так ты не искал меня потому, что думал, что я умерла? – удивленно поднимает брови Паудер, выворачиваясь из объятий. Виктор медленно опускает руки и отходит на шаг, не спуская с подростков настороженного взгляда в ожидании то ли по-настоящему разрушительного приступа истерики, то ли кровавой драки. - Он убил их, убил их всех, Бензо – нашего Бензо! – разорвали на части, а ты просто ушла с ним так, будто ничего не произошло! – срывающимся голосом бросается обвинениями Экко. – Я слышал о дочери Силко, но потом, когда я понял, что это ты... Да как ты вообще смогла?! Это он убил Вандера! - Ха-ха-ха, - Паудер хватается за живот, сгибаясь в приступе нервного смеха, взглядом шаря по хмурому лицу друга детства. – Силко – Силко? – убил Вандера, ха-ха-ха! Виктор нервно сжимает пальцы в кулаки и тут же расслабляет, протягивая руку к девушке и делая шаг навстречу. Та, будто почувствовав, выпрямляется, встречая его ладонь плечом, и с мертвенным спокойствием спрашивает: - От кого, по-твоему, ты меня защитил, а, мальчик-спаситель? Изумленно застывший Экко – первый человек в жизни Виктора, к кому хотелось применить силу не в попытке защититься, а нападая, выплескивая гнев. - Хватит, - отрезает ученый, повышая голос. - Ты тоже... как ты можешь с ним работать?! – запальчиво набрасывается на него Экко и тут же застывает, замечая наконец угрожающе щелкающий металлическими пластинами хекс-коготь. - Меня не контролируют мои эмоции, - сухо роняет Виктор, мысленно морщась от подобной натяжки. – И я не собираюсь перед тобой оправдываться. Оставь нас – ты сделал достаточно, чтобы мы поняли твою мысль. Он машет рукой за спину, указывая на рисунок. - Я просто хотел помнить, - глухо говорит подросток и опускает голову, коротко морщась и глядя на Паудер исподлобья. Та отвечает ему непримиримым взглядом и вздергивает нос. - Мы искали тебя, Экко, - сжав челюсти сообщает ему Виктор. - Мы хорошо спрятались, - рассеянно отвечает тот, не отрывая глаз от девушки. – Я не убрал рисунок, потому что думал, что ты... В общем, это не просто мемориал, а стена памяти – я все еще хотел тебя помнить. Виктор сглатывает – фраза подростка по неизвестной причине лезвием проходится по сердцу, и это непривычно. Однако он моргает и забывает об этом: главное, чтобы тот не смел еще какими-то необдуманными словами разозлить или расстроить Паудер. Она еще слишком нестабильна, им еще нужен мир с Поджигателями. - Ты был моим лучшим другом, - обвиняюще тычет в него пальцем Паудер. – Ты выжил, и ты спас меня, нас обоих, и я так обрадовалась, а ты вместо этого... Виктор мысленно кроет матом на родном языке Экко, Абиса и всю эту общину, зарываясь лбом в ладонь и с силой надавливая костяшками пальцев между бровей. - Вали-ка ты отсюда, сорванец, - скрипуче доносится из-за спины непривычный и привычный одновременно говор, - и так уже делов натворил, darebák. Ученый, до сих пор неотрывно следящий за доставившим ему сегодня столько проблем парнем, разворачивает голову так резко, что аугмент не просто щелкает, а почти хрустит. Подслеповато смотрящий на него невысокий, кряжистый пожилой мужчина – возраста Синджеда, никак не меньше – незнаком, и это только больше тревожит. Паудер осторожно сжимает его руку тонкими прохладными пальцами, подходя ближе. - Jak zajímavě se osudy proplétají, - хмыкает один из Поджигателей. - Он что, один из?.. - с настороженным восторгом спрашивает девушка. Виктор так же настороженно кивает, поворачиваясь к незнакомцу. - Mluvíte Shurimanem? - глупый вопрос - все же лучший способ начать беседу, чем молчаливое разглядывание. - Ne, předstírám, - хмыкают в ответ, добродушно щурясь. - Řekl jsem Abisuovi, kdo jsi - pomůže mu to souhlasit. Poddávat se hněvu je hloupost, řekl jsi to dobře. - Как ты понял, кто я? - спрашивает Виктор, закусывая губу от непривычного чувства - он так давно не говорил на родном языке. - Ты ничем себя не выдал, - спокойно отвечает ему мужчина с едва уловимым, но тем самым акцентом, и поднимает руку, указывая на Паудер, - но твоя подруга носит очень заметный кулон. К тому же твои слова о свободном Зауне и то, чем ты занимаешься все эти годы... Maska skryje přízvuk, ale ne osobu, chlapče. Шуримец манит их за собой, к крыльцу всего в нескольких метрах отсюда. Виктор настолько отвлекся, что потерял из виду Экко и крутит головой, ища и не находя. - Neboj se o něm, - окликает его мужчина. - Je to dobrý chlap, jen mladý a má trochu arogance. Паудер прислушивается к их разговору так, будто не было недавней попытки срыва. Виктор не учил ее языку - не видел в этом смысла, не знал, как, но она всегда прислушивалась к шуримскому так же внимательно, как и к заковыристым ругательствам Севики. - Kdo jsi? - спрашивает Виктор, вглядываясь в лицо незнакомца. - Nepamatuji si tě. - Jiří, - представляется заунит и шутливо раскланивается с ними обоими, благодарно хмыкая на заинтересованную улыбку заунитки. - Moje žena a já jsme opustili komunitu už dávno, několik let před katastrofou. Я и язык-то уже забывать начал, а как она померла, так и думал, что не поговорю теперь ни с кем, и зачем помнить... - Viktor, - отзывается ученый, не зная, как ему ответить. Поговорить на родном языке хотелось, но сказать ему было нечего. Воспоминания, как назло, в голове всплывали самые невеселые - шум и полные ужаса крики, сиплый посаженный голос матери, ее болезнь, кадрами разложенная в хронологическую ленту, жуткий символ увядания единственного близкого тогда человека, страх и бесплотные попытки заработать на лекарства, злые слезы, оставшиеся без ответа молитвы Жанне и жирный дым плохонького кострища. Знакомая мелодия из-под струн невесть откуда достанного Йиржи банджо врезается в память, перемалывая и вытаскивая из нее совершенно другой эпизод. - О, ты играешь? - с детским восторгом блестит глазами Паудер и присаживается на крыльцо рядом, скрещивая ноги. - Вик рассказывал мне сказки, но никогда не пел. Ученый немного хмурится, слушая длинный проигрыш - собственное пение без аккомпанемента казалось ему неловким в те времена, когда Голос Зауна еще не звучал на Линиях повсеместно, смешиваясь в многоголосое эхо, какофонией резонирующее и несущееся ввысь, чтобы истаять в газах Серого неба. Он поднимает голову и видит над собой листву, яркую и зеленую, здоровую, маленькими пучками пропускающую блеклые солнечные лучи откуда-то сверху, словно из другого времени. - Вижу отроков в белых одеждах, говорящих со мной на шуримском, - немного фальшивя, с легкой улыбкой напевает мужчина переведенную версию песни, что Виктор помнил из детства, - и в речах их любовь и надежда... - Protože Zhanna je stále s nimi, - не удерживается ученый и мелко улыбается в ответ, ощущая тяжесть синеволосой макушки на своем плече.

***

- Ты снова здесь, и ты снова просишь, - медленно проговаривает Силко, задумчиво вертя в пальцах бокал с чем-то горячительным. – Мне перестает нравиться эта наша новая... традиция, Viktor. Ученый опускает взгляд на лежащую на коленях маску. Он знал, что разговор с химбароном простым не будет, очень хотел струсить, замяться и подождать, получить хоть крохотную передышку от того бешеного ритма, с которым его жизнь неслась вперед, но Абис настаивал на официальном заявлении в кратчайшие сроки. Он снова пришел к Оку Зауна с идеями, просьбами и пустыми руками, без каких-либо результатов или хотя бы отчетов о прошедших испытаниях. У него не хватало времени, постоянно что-то отвлекало, нужно было сделать бесчисленное множество вещей, решить проблемы с теми и этими, поддержать Паудер и вытащить из апатии Синджеда... Силко не интересовали его оправдания. - Ты не имел права обещать ему мою благодарность, - продолжает химбарон, - но я могу это понять. Только из-за Паудер, Viktor, так что не смей более пользоваться этим фокусом. Мы не настолько близки, чтобы ты мог говорить от моего имени. Виктор сглатывает – то, что Силко почему-то упорно давит на него, желая возобновить их связь, нервирует. То, что он исключительно хорошо подбирает момент – стоит отметить, что в последнее время Виктор сам предоставляет ему одну возможность за другой – когда ученый не может прямо ему отказать, не опасаясь нарваться на последствия, нервирует вдвойне. Пожалуй, ему стоило впредь ограничить свои контакты с химбароном исключительно разговорами в присутствии свидетелей. - Я говорил с Маркусом, - тем временем начинает Силко, поднимаясь со своего места, - о нашей маленькой проблеме. Я получу своих людей назад в течение месяца, однако это не было просто, Viktor, и уж тем более не было дешево. Виктор замирает с прямой спиной на своем месте в кресле у широкого стола, глядя на приближающегося химбарона. Это будит слишком много воспоминаний, одновременно будоражащих и сковывающих, и он не может сказать, нарочно ли Силко играет с ним в эти ментальные игры, воспроизводя тот-самый-раз в переговорной после встречи с Ренни много лет назад, или попросту снова отдается своей любви к нагнетанию. - Эти люди и созданные ими проблемы стоили мне денег, - продолжает мужчина, - и немалых. Уничтожение двух поставок стоят мне репутации, всем нам, если быть точным. А теперь ко мне приходишь ты, не с результатами и достижениями, а с просьбой простить им эти прегрешения в обмен на обещание прекратить портить всем нам жизнь. Не считаешь, что это звучит несколько голословно? - Они не лгут, - размыкает губы ученый. – У них есть причины верить мне, верить в твою идею. Они спасли Паудер. - Один из них, - поправляет Силко. – Моя идея, Viktor? Неужели ты отказался от нее? - Ты знаешь, что нет. - Ты отдаляешься, - пожимает плечами химбарон и двигается ближе размеренным шагом, не смотря на него, будто прогуливаясь по помещению. – Независимый Механический Вестник, меценат, почти мессия Зауна, пророк техногенных улучшений, несущий благо людям на Линиях... Виктор думает, что почти готов к этому с тех пор, как Силко прошел за его плечо дальше – за эти годы он все же успел немного изучить своего покровителя – но моментально хватающие его за волосы и дергающие назад пальцы все же становятся неожиданностью, тонкая кожа на горле болезненно натягивается, а слух улавливает щелчки металлических сегментов у самого затылка. Это тянущее ощущение, посылающее мурашки вдоль аугмента позвоночника, эта резкая настойчивость на грани с грубостью и жесткая фиксация, заставляющая беззащитно открыть шею – запрещенный прием. Он рвано вздыхает, глядя на склонившегося над ним мужчину, что разглядывает его с тем же отстраненным любопытством, что и в самом начале их связи. - ...мне начинает казаться, что ты забыл, - торжественным полушепотом заявляет ему Силко, склоняясь к самому его уху, - как много у нас общего. - Я не забыл, - сдавленно отвечает он, приоткрывая губы, судорожно пытаясь сглотнуть. Прохладные пальцы, поглаживающие шею, ощущаются знакомо и смутно неправильно. Было бы глупо надеяться, что Силко забыл, как к нему прикасаться, забыл, к каким ласкам благодаря химбарону приучено тело Виктора, на что он будет реагировать вне зависимости от своего желания. Мужчина прикрывает глаза. Он жаждет плавиться от жара, но получает лишь прохладу, и, в отличие от едва ли сохранившихся в его памяти больших горячих рук, она настойчива. Силко легко надавливает ему на гортань, заставляя громко сглотнуть с жадным, гулким звуком, и движется ниже, проникая пальцами под ворот неизменного свитера, касается ключиц, теребя шнурок с подвеской. Виктор дергается в его руках, хватается за подлокотники кресла, но рука в волосах держит без боли, но настойчиво, не отпуская. Силко тянет горловину дальше, проходя пальцами по очертаниям шестеренки и цепляя сосок, заставляя Виктора рвано выдохнуть и дернуться на своем месте. Он встречается глазами с Силко и тут же отводит взгляд вновь – напротив так много знакомого жадного холода, что это выкручивает его изнутри, заставляя снова чувствовать себя отвратительно от того, как он хочет и нуждается, но в ком-то другом. Она становится почти нестерпимой, эта жажда раствориться в прикосновениях, уверенных и плотных, задохнуться от жара под весом куда более крупного тела, бесстыдно выстонать давно не произносимое имя, раскрыться, демонстрируя, как ему хорошо, вцепиться в крупные плечи, проминая мышцы, прильнуть и потереться... Прохладные, совсем неправильные пальцы вытягивают из ворота шестеренку. - Символы прошлого не стоит носить так близко к сердцу, - доверительно сообщает Силко и дергает на себя, разрывая шнурок. Виктор дергается, вытягивает руки, но не успевает поймать. Химбарон еще сильнее запрокидывает его голову и нависает, заглядывает в глаза, смотря жестко и непримиримо. - Я дам тебе время вспомнить, что ты принадлежишь мне, Viktor, - сообщает он и отталкивает его, моментально выпутывая руку из длинных волос на макушке. – Ведь только это заставляет меня потакать твоим капризам. Ученый коротко и быстро дышит, глядя на невозмутимо возвращающегося к столу мужчину, понимая, что любая попытка спорить или вернуть пропажу лишь усугубит его положение. - Ты можешь идти, - бросает ему химбарон, снова беря в руки стакан и делая небольшой глоток, - однако в следующий раз тебе лучше найти, чем меня порадовать. Виктор кивает и поднимается с места, как можно скорее цепляя маску на лицо. На груди, прямо под ключичной ямкой, непривычная, сосущая пустота, вопящая очевидное – Силко не откажется от него, но и не отпустит. Виктор крутил в пальцах копию утерянной шестерни, найденную в одном из ящиков стола, до самого вечера. Она была такой же, идентичной, но он никак не мог обмануться – эта шестеренка была пустой. Тем не менее, он все равно попытался повесить ее на грудь, перевязав узлом порванный шнурок, и... ничего. Дубликат полетел куда-то под кровать, а он, обмотав шнурок еще раз вокруг шеи, уткнулся в подушку, забываясь тревожным сном и обещая себе посвятить целый день отдыху – видит Жанна, он заслужил компенсацию.

***

Обрасти бытовыми вещами всего за год было невероятно, но вовлекшаяся в дело Севика – он занимался ее протезом даже тогда, когда несколько месяцев работал исключительно на Ренни – оказалась настоящей волшебницей. Виктор понятия не имел, где она откопала все эти вещи, но пара жилых комнат на верхнем этаже доставшейся ему от Силко фабрики были меблированы достаточно неплохо для Зауна. После они с Паудер, веселясь и отдыхая от мозгового штурма и монотонного конструирования, сплели несколько веревочных гамаков и переставили мебель, так что теперь Механический Вестник – вернее, его куда менее известное человеческое воплощение – обживался в условиях, которые и не чаял обрести. Одними из по-настоящему сибаритских элементов его интерьера были медная ванна, пробитый бок которой он залатал самостоятельно, и покрытое кривоватой амальгамой широкое ростовое зеркало, стоявшее рядом со своей товаркой – в импровизированной спальне для него не нашлось достаточно места. Именно это зеркало сейчас занимало его внимание – впервые за несколько месяцев Виктор решился вдумчиво осмотреть себя, и не то, чтобы у него не было на это причин. Конечно, его физическим здоровьем по-прежнему интересовался Доктор, но с некоторых пор эстетическая составляющая все чаще всплывала из глубины его сознания, однако оценивал себя он с привычной инженеру отстраненной скрупулезностью. Рост выше среднего, но не высокий, телосложение астеническое, хоть от нанесенной слабостью и болезнью худобы не осталось и следа. Едва заметный мышечный рельеф, скорее показатель стройности, чем спортивных достижений. Длинные конечности, вытянутые пальцы – целых семь штук, не считая аугментов! – такое же вытянутое, обрамленное стальными пластинами лицо с выделяющимися высокими скулами. Бледная плотная кожа без просвечивающих вен, россыпь родинок на торсе, шее и руках, и всего одна – на правой ягодице. Шрамы, бледные на бледной коже и оттого почти невидимые, кроме четкого разреза справа от грудины, подарившего ему возможность дышать полной грудью. Густые, отросшие почти до подбородка каштановые волосы, которые пора было подстричь или хотя бы начать забирать назад, и такого же цвета очерченные брови над желто-оранжевыми глазами. Не слишком широкие прямые плечи, застывшие в таком положении из-за поддержки стального аугмента позвоночника, от середины бедра – стальные анатомически верные протезы ног. Три из пяти пальцев на левой руке почти от основания заменены протезами, что уже несколько дней выполняют помимо утилитарных функций и оборонные – он встроил в них управляющий контур хекс-когтя. Непропорционально на его скромный взгляд тонкая талия, узкие бедра и круглые ягодицы... Его несколько раз называли симпатичным и приятным на вид, на него – скорее всего, по каким-то далеким от эстетики причинам, но все же – польстился целый химбарон, однако Виктор по-прежнему не видел в себе ничего привлекательного. Он был обычным, одним из многих, и вечно хмурое выражение лица отнюдь не способствовало быстрому расположению к себе окружающих... которые, честно говоря, его и не видели. Без защищающей его тело, скрывающей каждый сантиметр одежды Механика он чувствовал себя необычно уязвимым, однако никогда не видел отражения Механического Вестника в зеркале – только в стеклянных витринах или окнах, мельком, почти случайно. Предложи он сам себе интрижку, Виктор бы не соблазнился – собственная внешность не вызывала особенных чувств и уж точно его не привлекала. Он не знал, должна ли. Однако после посещения публичного дома и череды настойчивых намеков Силко он поневоле задумывался о том, мог ли кому-то понравиться именно внешностью, а не тем, что он мог бы обеспечить взамен, будь то деньги или возможность самоутвердиться. Эта мысль посещала его в нечастые моменты ленивого уединения, в основном по утрам после пробуждения, и он так отчаянно цеплялся полусонным мозгом за это безразличное «кому-то»... Кому-то конкретному. Кому-то, из-за кого он совершенно небезопасно отказывал человеку, не умеющему спокойно принимать отрицательные ответы. Кому-то, из-за кого два идентичных внешне кусочка металла отличались для Виктора так же, как солнце и красная луна. Кому-то, из-за ассоциаций с кем он уже больше месяца избегал любимых горячих ванн, несмотря на наличие возможности. Как раз такая исходила паром и запахом добавляемых в воду повсеместно на Линиях сушеных трав и соли – несмотря на техническую чистоту, ароматной воду Зауна можно было назвать разве что в саркастическом ключе. Химтековая печь исправно держала нужную температуру, и при наличии топлива Виктор мог пялиться на свое обнаженное отражение сколько его душе угодно, погружаясь в размышления, однако... возможно, сегодня ему как раз стоит перестать бегать от себя и позволить образам и фантазиям обрести форму и четкое изображение. Или осознать, что благодаря Паудер он оказался достаточно хорош в этом виде спорта и продолжить заниматься самообманом. Жар и запах трав окутал его сразу при погружении в воду. Мышцы постепенно расслаблялись, затянутые узлы вроде особенно неприятного под правой лопаткой переставали ныть, и он лениво продавливал точку излишнего тонуса пальцами, положив голову на бортик ванны и закинув ноги на края, сползая ниже – стопы не мерзли ни разу с тех пор, как сменились протезами, и это было замечательно. Он ни разу не пожалел о редукции собственного тела – оно много чаще приносило ему неудобства и боль, нежели приятные ощущения. Погруженный в воду по шею и нежащийся в приятном жаре, он лениво играл пальцами на поверхности воды, оттягивая момент – Виктор залез в ванну с определенной целью, но снова трусил, как и каждый раз, когда в его жизни возникал связанный с ее чувственной стороной элемент. Он не собирался больше бегать от себя, но что могут изменить двадцать минут расслабленного блаженства? Он сглотнул и закрыл глаза, позволяя рукам утонуть под собственной тяжестью и опуститься на плоский мягкий живот. Собственная кожа под водой ощущается необычно, и он проводит пальцами по ней, сравнивая физиологические ощущения с сигналами аугментации. Виктор чувствует ими, металлическими частями своего тела, но все же неуловимо по-другому, и это странное разнообразие, на котором он почти не концентрируется в обыденной жизни, заставляет его беззвучно хмыкнуть и прикрыть глаза. Собственное тело не вызывает у него никаких эмоций, кроме удовлетворения от внедренных изменений, так что смотреть – необязательно. В первую очередь он проверяет доступную ранее информацию: проходится руками по шее от местечка за ухом до ключичных впадин, очертив гортань, гладит грудь, пару раз задев пальцами сосок, вздыхает и хмурится, отгоняя воспоминания о конкретных прикосновениях, что хотелось стереть из головы и одновременно повторить с той же эффективностью. Сосредоточившись на мысли о том, что ни одна часть его тела, ни одна эрогенная зона не может и не будет принадлежать тому, кто ее касался, он спускается по животу ниже, переходя на внутреннюю сторону бедер, поглаживая там, где его касался отнюдь не Силко. Ощущения не обманывали – это действительно было приятно, особенно последнее. Он мало уделял внимания своим бедрам, как и его единственный многолетний любовник, и теперь с удивлением наверстывал упущенное, лаская тонкую кожу над кромкой протезов, чередуя нежные круговые движения кончиками пальцев с плотным давлением, пытаясь понять, что приятнее. Как и с шеей, это, кажется, зависело от контекста. Ему также нравились пальцы в волосах, но это было слишком связано с демонстрацией контроля, и он никак не мог обеспечить подобного ощущения самостоятельно. К тому же сжимать собственные отросшие почти до плеч волосы мокрыми руками в поисках удовольствия все же показалось ему слишком странным – он затеял это ради исследования, а не простой животной разрядки. Ее он мог предоставить себе и не вылезая из постели, попросту толкаясь стоящим от неопределенных сонных образов членом в матрас, укрытый слишком теплым для местного климата одеялом, закутанный в жар и смутные ощущения чужих объятий, которые никогда не были достаточно плотными, как бы он ни старался. Заунит давно знал, что ему приятны чужие интимные прикосновения, но желание прикасаться – отнюдь не деликатно – самому было непривычным и оттого странным, нуждающимся в анализе. Полученное на Линиях осознание, что человек, к которому по-настоящему хотелось прикоснуться таким образом, был всего один, вызывало тревогу. Виктор повторял себе, что они все равно никогда больше не встретятся, и потому возбуждаться от соответствующих фантазий – нормально. Однако его теперь почти полностью здоровый организм требовал возобновления сексуальной жизни, и он иногда оглядывался вокруг в поисках того, кто мог бы так же заинтересовать Механика. Он искал чужие черты в людях, избегая осознаний и озарений, желая доказать себе, что все дело в конкретных характеристиках, а не в человеке, ими обладавшем, однако выходило у него плохо. У Севики были подходящей ширины смуглые крепкие плечи, но она была женщиной, к тому же невероятно саркастичной, и Виктор, пристально понаблюдав за этой частью ее тела, отмел подобный вариант. Линии пестрели крепкими мужскими фигурами, как и община Горнильщиков, но кузнецы были исключительно рабочим контактом – как, в некотором роде, и саркастичная Севика – и интересовали его только в приложении к собственной деятельности. Что же касалось незнакомцев... в каждом было что-то отталкивающее, каждый раз новая черта, и это отвращало его даже от возможности попытать счастья. К тому же страх получения физического вреда никуда не делся: Виктор не собирался заниматься сексом не снимая хекс-когтя, а без него он был почти беззащитен и помнил об этом каждую секунду. Ему, похоже, нравились мужчины крупнее и сильнее его, и в присутствии такой угрозы он вряд ли смог бы достаточно расслабиться. Кажется, для пробуждения его либидо требовалось некоторое количество прикосновений, а для появления желания превратить фантазии в реальность – уровень доверия, который он вряд ли мог себе позволить с едва знакомым человеком. Это удручало. Чувство диссонанса ушло, оставив за собой вереницу проблем, не таких существенных, но все же чувствительных и часто мешающих жить. Он в очередной раз как мог отказался от возобновления связи с химбароном и знал, что сделает это снова: Силко только добавил поводов, забрав у него объект связи со своими иллюзиями, демонстрируя власть и контроль, упиваясь их неравенством. К тому же, после осознания, что Виктор тоже может желать прикасаться к кому-то, сама идея спать с другими людьми казалась ему неприятной. Заун, в котором культура борделей и случайных связей процветала на каждом углу, породил в лице Виктора крайне переборчивого отщепенца, аномалию, возжелавшую конкретного человека. Он не думал, что способен хотеть касаться, что ладони и губы будут саднить, что все его тело будет изнывать от желания прижаться, почувствовать жар, получить ответную реакцию на долгожданную близость. Организму Виктора придется довольствоваться фантазиями и собственными скромными возможностями – плечи Джейса Талиса останутся в Пилтовере вместе с щербатой улыбкой, красивыми глазами и сильными руками, которые могли бы... Он так и не почувствовал их на своем теле, но те несколько минут, когда он был так близок, будоражили его сознание, выворачивали мозг наизнанку, перегружая сенсорную систему попытками представить, как бы это ощущалось. Заунит вздыхает, поглаживая бедра плотнее и осторожно проходя ладонью сбоку от паха – его собственные руки были подконтрольны и послушны, предсказуемы, а ему так хотелось ощутить на себе чужие, широкие и горячие, действующие вне его понимания и способные удивить. Желаемый жар был даже горячее исходящей паром воды, он додумал его, выкрутил и изменил, превращая в почти нестерпимое, пышущее голодом и жаждой ощущение, давящее на грудь, необходимое. Виктор сползает в ванне еще ниже, погружаясь в воду почти по подбородок и удобнее закидывая ноги на бортики – так, чтобы представить, что это не вес мутной пахнущей травами воды придавливает его к медной поверхности, а чужое тело навалилось сверху и прижимает так, что сложно дышать. Собственные ладони нагреты водой, горячие, но не обжигающие, недостаточно большие, но он может работать и с этим – жмурится еще сильнее, до боли в веках и кругов перед глазами, хватает ртом воздух, оглаживая пах, проходится рукой по не оформившейся эрекции, обводит мошонку и скользит ниже, дразня сжатый анус. Пальцы на ногах поджимаются с механическим тихим перестуком – ему нравятся эти прикосновения, он привык их любить. Виктор точно знает, как именно сделать своему телу так хорошо, чтобы перед глазами взрывались звезды, однако едва ли способен на это самостоятельно, да еще и в таком положении, и ему придется найти такое сочетание необходимого с возможным, чтобы максимально приблизить желаемый эффект. Жар поможет – он уже помогает, вымывая из головы все мысли и ассоциации с привычной прохладой, оставляя только необходимые ощущения гладящих рук, изучающих его тело так, будто делают это впервые и просто слишком удачливы, попадая по всем нужным точкам. Член крепнет в плотной хватке горячих пальцев, такие же оглаживают соски и сжимают левый чуть крепче, чем необходимо, будто бы случайно, но спина все равно выгибается, заставляя Виктора неудобно упереться затылком в бортик и рвано выдохнуть, подставляясь. Он тут же сгибается, неловко и мелко толкаясь в собственный кулак в погоне за давлением и скольжением, которым щедро делится с ним вода. Он хотел бы открыть рот, произнести что-то поощрительное для воображаемого любовника, но не имел привычки делиться и не смел, смущенный представлением о том, каким жалким кажется со стороны. Хватает бесстыдства только жадно обвести языком губы и распахнуть их в тщетной попытке получить стимуляцию, тут же закусывая располневшую от жара нижнюю – хотя бы так. Рука поднимается с груди и надавливает на гортань, обхватывает шею, дергая его наверх и тут же отпуская, все же путается в волосах, но это не приносит желанных ощущений – массаж кожи скальпа приятен, но это так бледно в сравнении с ощущением от второй руки на члене, что он выпутывает пальцы, оставляя эту затею. Движения тесно сжатого кулака на члене ритмичны, медленны и неумолимы, точно такие, как ему нравится, такие, что могут выдавить из него слабое хныканье, если продолжатся слишком долго, и он ждет этого, усиленно заменяя собственные узкие ладони чужими, широкими и нестерпимо верными, жадными, подрагивающими от желания доставить ему удовольствие. Он бы с благодарностью принял это – толкнулся в кулак, выгибаясь, подался вперед и притерся бедрами, показывая, как ему хорошо. Еле слышно застонал, реагируя на легко ущипнувшую сосок руку, отогнул бы голову к плечу, встречая потирающие за выделяющейся мышцей пальцы. Он бы с удовольствием слушал сбивчивый от возбуждения шепот, рассказывающий ему, как он желанен – не просто инструмент, а сам Виктор, такой, какой есть, голый и выгибающийся в сопровождении четких щелчков аугментов... Фантазий и жара много, очень много, он впервые пробует что-то подобное и не ожидает, как легко будет оказаться перевозбужденным и жаждущим разрядки. Он ослабляет хватку на члене, закусывая губу, и тянется второй рукой ниже, аккуратно сжимая мошонку, перекатывая ее в ладони и тихо поскуливая – это тоже приятно, так опасно и интимно, нежно и сладко. Виктор проводит большим пальцем по головке, трет щель уретры, чтобы убедиться в том, что и без того знает: скольжение в руке обеспечивается не только водой, он и сам влажный, всегда такой, стоит правильно прикоснуться в нужных местах. Если бы он увидел его таким, он бы захотел его? Представляя, как гладящие его тело ладони становятся еще более жадными, Виктор тихо постанывает, опуская руку еще ниже, приподнимая бедра и сгибаясь сильнее. Металлические пальцы жестко, настойчиво проходятся по анусу, будто требуя впустить, но он не может – не в воде, не так... «Ну же, Вик, дай мне это» - шепчет его подсознание знакомым голосом с интонацией, которую он никогда не слышал, и это зажигает какую-то связь в его голове, настолько яркую, идеально сочетающуюся с окружающим жаром и контекстом происходящего, что он рефлекторно сжимает руку на члене и насаживается на толкающийся внутрь кончик пальца. Виктор распахивает рот и стонет в голос, задыхаясь и резко водя по члену плотно сжатым кулаком – это неожиданно жестко, почти на грани приемлемых ощущений, но заставляет кровь вскипеть, а грудь выгнуться в попытке получить еще больше стимуляции, так, будто в него толкались далеко не пальцем, и это ощущение жжения здесь не потому, что ему остро не хватает смазки, а потому, что в него толкаются чем-то заметно большим и, о Жанна, таким же горячим. Он хнычет, вращая бедрами и толкаясь в собственный кулак, моля свое воображение дать ему еще немного. Позволить представить, каково это – получить столько жара и давления не только поверх себя, но и внутрь, растянуться, открыться так, как никогда прежде, и принять это с благодарным стоном, полным чистого блаженства. «Ну же, Вик, дай мне это» - старательно воспроизводит он случайную галлюцинацию, плотно оглаживая головку и пытаясь протолкнуть палец глубже, как сделал бы это нетерпеливый жадный любовник. Оргазм выходит громким, непохожим на остальные, совершенно несдержанным – таким, какой он бы позволил себе только с одним человеком. Виктор стонет в голос, несколько коротких звуков, один за другим, пока он не ослабляя хватки водит по члену, изливаясь в горячую воду, хныча, когда ощущений становится слишком много, но не прекращает, пока еще в состоянии терпеть стимуляцию – так ему тоже нравится. Он бездумно пялится в потолок, выключив нагреватель и лежа в остывающей грязной воде.