Звезды серого неба

Изящные тонкие пальцы с безупречным маникюром блестят украшениями в свете множества маленьких ламп, расставленных по главному помещению апартаментов. Ее любимая кушетка поставлена так, чтобы Мэл могла с комфортом наслаждаться лучами закатного солнца, в летний сезон почти невозможно позднего, однако вечером светило скрыли облака, погружая прекрасный панорамный вид из больших окон в необычную для Пилтовера серость. Облачность всегда напоминала о куда менее цветущей родине, навевая меланхоличные размышления, но на этот раз холодные рваные клочки конденсированной влаги подкрались с юга, и принесенные ими мысли отдавали совсем другими эмоциями. Мэл недовольно щурится, поводит прикрытыми шелковым халатом плечами: столкнуться с угрозой масштабного конфликта на этой южной – беззубой, по презрительной оценке сославшей ее сюда матери – земле стало для нее неожиданностью. Она знала войну и не желала видеть ее вновь, смотреть на разоренные дома и заваленные телами улицы, на реки крови и свирепые, яростные лица вторженцев, что милостью победы становились освободителями. Она ясно усвоила совсем не тот урок, что до нее пыталась донести матриарх дома Медарда – в войне возможно победить, но никак не выиграть. Заун, неожиданно для каждого из членов Совета сплотившийся под рукой самозванного предводителя-химбарона, легко бросается перчатками и отнюдь не горит желанием втыкать меч в землю. Они требуют автономии и угрожают насилием, используя примитивную тактику запугивания, которая идеально сработает на размякших, не знающих серьезных конфликтов советниках и аристократах – она уже приносит Нижнему городу свои плоды. Феррос понесли потери и молча отступили, большинству домов нечего противопоставить даже расплывчатым угрозам Силко, миротворцы коррумпированы и неизвестно, как тяжело дастся Совету внутреннее расследование и приведет ли оно хоть к чему-то значимому: отстранение шерифа не добавит им ни единого очка лояльности тех, кто, вполне вероятно, кормился из его ладоней все эти годы. Око Зауна обладает множеством рук, и в каждой был зажат довод, не позволяющий легко отмахнуться, игнорируя его требования. Его правая рука держит поводок, ведущий к человеку, который был мертв уже больше года – и стоял напротив них несколько часов назад, живее всех живых. Часть человеческой природы, предпочитающая, чтобы мертвецы оставались в могилах, не обошла стороной и Мэл Медарду, однако в отличие от своего протеже, заметно потрясенного этим чудесным воскрешением, она испытала лишь досаду. Виктор, прячущаяся в тени блистательного Человека Прогресса лабораторная крыса, обвел вокруг пальца в том числе и ее, и Мэл не могла не признать, что чувствует себя уязвленной, пытаясь найти в прошлом проскользнувшие под ее броню уловки и не находя. Помощник Хеймердингера, вечно находящийся бок о бок с деканом Академии или своим коллегой, заунит каким-то образом проскользнул в Нижний город без их ведома, нашел выход на химбарона и начал работать на него. Силко пообещал умирающему жизнь? Самое простое объяснение часто оказывалось верным, но Мэл уже ошиблась в этом человеке однажды. Присутствие бывшего коллеги, влияние смерти которого на своего протеже она, очевидно, недооценила, стало для Джейса Талиса последней каплей – он стремительно терял в цене, ее самая смелая инвестиция. Некогда яркий и легко управляемый, он лишился той искры, что так ее привлекла, но до выпада с заключенной зауниткой и последующим спуском в Нижний город хотя бы оставался предсказуемым и послушным ее словам, потеряв в итоге и эти положительные качества. Силко крепко держал поводок со своим ручным изобретателем, когда она стремительно теряла управление – привязанность стала ее ошибкой. Молодой парень с восторгом и гневом в глазах, запальчиво отчитывающий Совет на собственном судебном слушании, смотрел на нее снизу вверх, и ей стоило оставить его внизу. Мэл переоценила здравость его суждений, приняв за оную талант и горячность – взяла в руки алмаз, и в попытке огранить перестаралась, заставив камень треснуть. Ей стоило провести больше времени с учеными на самой заре проекта, подцепить на крючки обоих, спаять их рабочий дуэт вместе шантажом и подкупом, привязать к себе, и только после расслабляться и собирать Gewinn, не прекращая держать руку на пульсе ситуации. Но она ошиблась, и к собственному неудовлетворению продолжала делать это до сих пор. Стратегия, выбранная ею для работы с Джейсом Талисом, дала сбой в момент «смерти» его коллеги, и Скай Янг не смогла заполнить эту брешь в, без сомнения, гениальной команде. Она заботилась о нем, открывала двери в залы и кабинеты тех, кто без ее протектората никогда не обратил бы внимания на пусть и гениального, но безызвестного молодого человека, создала для него имя – при посильной поддержке горделивой Кассандры Кирамман и декана Академии, не брезгуя и финансированием кровно заинтересованных в развитии хекстека Феррос. Человек Прогресса, молодой член Совета, ученый и визионер, с ее поддержкой прыгнувший выше головы для кого-то его происхождения, тот, кто вывел имя своего дома на качественной иной уровень социального положения... Он страдал приступами безразличия, слабел, портился, как оставленный на солнце фрукт, и это стало ее ошибкой: вывести его под прямые лучи светила общественного мнения, поставить, хоть и формально, рядом с собой. Ей не стоило позволять ему считать их равными, приближать к себе, приглашать в постель – скорее ради мимолетного интереса и удовлетворения собственного эго, чем из поощрения... Он не развился под ее чуткой рукой, не обрел силы и хитрости, не стал равным – лишь освоил манеры и научился талантливо прикидываться тем, кого она хотела видеть по правую руку. Красивый, яркий, не лишенный харизмы инноватор и ученый подгнивал внутри, лишенный некоего стимула, который она была не в состоянии ему дать – не в состоянии даже определить, и теперь не видела смысла стараться. Джейс Талис был хорош, очень хорош, безусловно достоин ее интереса и покровительства, но ему никогда не стоять с ней вровень. Человек, которого в действительности получалось, не кривя душой, счесть равным, слал пространные письма раз в сезон, подписывая издевательски-лаконичным älterer Bruder. Кино был именно тем, кто легко мог осадить ее эго, тем, кто всегда бросал вызов не ей самой, но ее способностям, блистательным, умным, хитрым и дипломатичным, таким же, как и она сама. Он так и не стал воином, постигая дипломатию к разочарованию матери и успокоению сестры – ей было приятно соперничать с ним, сравнивая достижения, видеть почти зеркальное отражение собственной личности, а не покрытого кровью и шрамами солдафона, о котором грезила Амбесса Медарда. Мать упорно возводила культ подобных себе личностей в собственной все растущей армии, игнорируя, что дети пошли в нее тем, что сама она использовала, но не ценила – редким талантом к управлению другими. Однако таких, как Кино и она сама, похожих на семейство Медарда людей в Рунтерре было наперечет – и ей приходилось работать с тем, что уже было в руках. Как и всем им. Мэл едва заметно хмурится, играя пальцами в бликах искусственного света: отпускать свои активы она не была приучена – из имеющегося непременно стоило выжимать максимум. Джейсу Талису нужен вызов, нужен новый ассистент – даже коллега, или, как он настойчиво говорил о не-мертвом Викторе, партнер, поставленный в равный ему статус – не менее гениальный, чем он сам. Человек Прогресса непременно должен вернуть прежнего себя, оправдать ее вложения, собственный статус и место в Совете, данные ему отнюдь не ради поощрения или вседозволенности. Однако подходящих кандидатов среди составленных Элорой списков не находилось, а аккуратно выспросить интересующее у декана Академии более не представлялось возможным. Оратором советник Талис был и вправду превосходным – она не бралась сказать точно, что именно смогло ненадолго зажечь в нем эту искру, но его обличительная речь в адрес непримиримо топорщащего усы йордла была по-настоящему вдохновенной. Хеймердингеру припомнили каждую попытку задержать исследования, прикрытую беспокойством – часто вполне резонным – об опасности предлагаемых новшеств, бессменно занятые посты в двух ключевых институтах города и бесконтрольное влияние на молодые умы, присыпав поверх излюбленными цитатами о необходимости помнить прошлое. Мэл не вмешивалась: хоть сама она подала бы сказанное в куда более мирном ключе, добавить и вправду было нечего. В летописях Ноксуса отсутствовало имя города-переправы и лишь поверхностно отслеживалась его история – жителей Валорана куда больше интересовали рунические войны и собственные кровавые сражения за власть, пришедшиеся на тот же период. Ее немного удивила привычка пилтоверцев считать собственный город таким молодым, но тогда она, едва оперившаяся иностранка, отправленная матерью в унизительную бессрочную ссылку, сочла это неким переломным моментом, в который город обрел свое новое имя. Архив Академии пространно расписывал рунические войны и их последствия, сплотившие людей в перешейке двух континентов, и она удовлетворилась этой информацией, не став копать глубже – эта история никак не влияла на ее интересы, а после забылась вовсе. Чтобы всплыть со дна памяти под скрежет искусственного голоса того, кого она, как оказалось позже, знала в лицо – и сочла безынтересным. Мэл тепло относилась к иронии только если сама становилась ее проводником в мир. Итог заседания был предрешен еще до момента его начала. Сесил Б. Хеймердингер был обречен – он попался под горячую руку советников, униженных и разозленных прошедшей встречей, и даже его высокий статус и многочисленные заслуги не могли покрыть всего одну, едва ли имеющую значение в настоящем ложь. Все они были лжецами, все они в той или иной степени отстаивали в Совете собственные интересы и потакали личным амбициям, но всего одно правило соблюдалось ими неукоснительно – репутация людей, имеющих право сесть за этот стол, должна быть безупречна. Короткое, экстренное заседание не вмещает в себя и слова об ультиматуме Зауна, завершаясь решением о временном отстранении основателя города от всех занимаемых постов. Джейс Талис едва ли кивает ей, уходя из зала Совета одним из первых, и это неплохо – у нее еще нет решения для него. Изящные тонкие пальцы с безупречным маникюром блестят украшениями в свете множества маленьких ламп, расставленных по главному помещению апартаментов. В общем ансамбле ювелирных изделий на ее кистях выделяется массивное фамильное кольцо – единственная вещь с историей на ее теле, не герб, но символ. Такой же, как начертан вместо подписи в правом нижнем углу одного из принесенных Элорой писем. Она поджимает губы и откладывает листок – работа не ждет. - Леди Камилла передала конверт лично? – поднимает она изящную бровь, вскидывая взгляд на лицо помощницы. Элора кивает. - Я подозревала, что Феррос лишь создают видимость покладистости, но это... – Мэл задумчиво подцепляет ногтем плотный лист гербовой бумаги, - ...интересно, хоть и несвоевременно. - Госпожа, это – риск, - волнение на лице женщины заметно слишком хорошо. - В последнее время вокруг слишком много ненадежных союзников и неоправданных вложений, - кивает Медарда, - однако мне отнюдь не помешает узнать, что именно хочет предложить нам госпожа Феррос. В конце концов, ей должно хватить чести восполнить репутационные издержки и задержки в финансировании, понесенные исключительно по вине ее клана. - Конечно, - тонко улыбается Элора. – Вы предпочтете встретиться с ней за ужином? Мэл отвечает ей такой же улыбкой, позабавленная предположением – ей и правда иногда не хватает юмора в повседневных ситуациях. Кино часто замечал, что она начинает шутить и подтрунивать только тогда, когда ей становится скучно. - Чуть перед, Элора, - мягко отвечает она и вновь берет в руки конверт с гербовой печатью, - я не стану отказывать леди Камилле в чашке чая. И, будь добра, пригласи ко мне днем мистера Талиса – думаю, я знаю, что с ним делать. - Больше не хотите ждать? Пальцы стискивают конверт плотнее на короткий миг. - Боюсь, время поджимает нас со всех сторон, дорогая подруга. На этот раз ей написал не Кино.

***

Джейс не смог бы ответить на вопрос о том, как сумел продержаться эти несколько суток и не сойти с ума, даже под угрозой жизни. На периферии мелькали огненные и электрические всполохи, в уши просачивался треск углей и плеск воды, а нос свербел от резкой жирной копоти и запаха химикатов, но он держался – выстроил стену в сознании, отделяющую то, что было необходимо держать под контролем, от того, что никак не желало его покидать. Звук затвора ружья одного из миротворцев и крики толпы; слова на разных языках и рев огня, пожирающего мертвую плоть, возможно, еще хранящую тепло тела, доставившего ее к погребальному костру; бой у подземного озера и загораживающая дверь в обитель сумасшедшего алхимика фигура в темном балахоне с горящими белым и, позже, золотым глазами; взбудораженный Совет и пародия на переговоры, закончившаяся унизительным ультиматумом и осознанием, что им лгали все их короткие жизни; ссоры и споры, временное отстранение главы Совета от всех постов и поиск замены, в котором он не желал принимать участия; обстоятельный разговор с покровительницей, Мэл Медардой, наконец разочарованной в нем настолько, чтобы бросить обвинения в неоправданных надеждах ему в лицо, и едва сдерживаемый в горле смех – как легко эта женщина обманулась, поверив, что он имел желание ей помогать; сборы и дорога в Заун. Он жалок и почти ничего из себя не представляет – Советник, Человек Прогресса и изобретатель хекстека. Дрянной политик, ни дня не желавший своего места. Говорящая голова, собственной улыбкой освещающая сильным мира сего широкий проспект, ведущий к увеличению и без того непомерно раздутых капиталов. Ученый и визионер, забывший цель своего главного изобретения и даже путь в собственную, заставленную баснословно дорогим оборудованием и медленно зарастающую пылью лабораторию. После смерти Виктора он потерял себя, и осознание того, что его партнер все это время был жив, по ощущениям сделало только хуже. – Почему ты не рассказал мне раньше, Джейс? – устало спрашивает Мэл Медарда, потирая переносицу тонкими пальцами с золотым маникюром. – Я... я устала убеждать тебя в том, что мы – союзники. Почему ты до сих пор мне не доверяешь? Она не хочет знать ответ на этот вопрос, и он повисает в воздухе. Они пытаются придумать способ противостоять Силко и его сепаратистским требованиям, но времени слишком мало: химбарон умело растоптал их стратегию, посеял раздор между членами Совета и отступил обратно на юг, небрежно назначив срок начала действия ультиматума заунитов, в серьезность которого верили меньше половины советников, но который ни один из них не хотел проверять на прочность. - Вы столько лет были друзьями, Джейс, - Мэл настаивает на необходимости поговорить с Виктором – и воздействовать на него любыми доступными методами, - не может быть, чтобы он не чувствовал вины за то, как поступил с тобой и всеми нами, сфальсифицировав самоубийство и передав хекстек Зауну. Силко, вероятно, манипулирует им – расскажи ему нашу сторону, напомни, сколь щедр был к нему Пилтовер и Академия... – «скорми ему все, что хочешь, но заставь помогать нам, а не химбарону» в вольном переводе. Ее настойчивые указания, дополняющие этот скорый, непродуманный, нехарактерно плоский для нее план, заставляют поморщиться – он и без того собирался спуститься в Заун с темнотой, но совсем не попытки перетянуть Виктора на сторону Пилтовера были главной движущей силой, толкающей Джейса на это небезопасное путешествие. Тем не менее, он кивает ей – с Мэл прекрасно работала стратегия «проще дать, чем объяснить, почему нет». В Нижнем городе жарко, но эта жара не пилтоверская, она влажная, липкая, воняющая выхлопами химикатов, аммиаком птичьего дерьма и гнилой рыбой. Здесь нет ни единой стройной линии, по которым так легко скользит взгляд наверху – сплошные изгибы и углы, хаос, испещренный карикатурами, рисунками и надписями так плотно, что глаза устают в первые же несколько минут. Слух нагружает бесконечный поток речи из множества глоток, громкой и бессвязной, злой, наполненной матом, похотливой и радостной. Заун кричит, поет и стонет, врывается в уши жестким битом из открывшего двери клуба, исторгающего в переулок пьяную парочку, собирающуюся, судя по их виду, совокупиться прямо здесь, не обращая внимания на зрителей. Джейс морщится, отводит взгляд от ряби местного колорита и утыкается в землю под ногами, старательно дышит носом – он впервые спускается сюда в маскировке, и она не предусматривает пилтоверский респиратор последней модели, блестящий хромированными деталями. Торс обтягивает старая безрукавка с масляным пятном, случайно оставленная на самом дне шкафа с незапамятных времен, поверх наброшена рабочая куртка отца, бережно хранимая долгие годы и выбранная лишь потому, что он обязан был найти что-то подходящее местному колориту, остаться незамеченным. Рабочие брюки и ботинки он измазал дорожной пылью, надеясь, что и так сойдет, но теперь понимал, что по-прежнему выделяется – не хватало обмоток или цветастого принта, некоей сумасшедшинки, которая виделась ему в каждом попадающемся на пути зауните. Глаза все же приходится поднять – Вай и Кейтлин описывали ориентиры, и они, к сожалению или к счастью, отнюдь не расположены под ногами. Джейс бредет по Нижнему городу, старательно вглядываясь в разноцветные, хаотично расписанные стены домов и участки породы. Он с самого начала, вероятно, свернул не туда, и это неудивительно – вряд ли последователи Механического Вестника задумывали схему указателей так, чтобы их кумира легко мог найти кто-то, пришедший с той стороны пролива. Шестерни и стрелки, болты и гайки легко прячутся на фоне множества не относящихся к Механику фраз, разнообразных цитат и пошловатых рисунков. Джейс блуждает, следуя указателям, пока не натыкается на темный, неаккуратный рисунок трехрукой, закутанной в мантию фигуры со светящимися из темноты капюшона глазами. На противоположной стене, будто издеваясь, трафаретные буквы «Все, что нам нужно для счастья – власть над этой планетой» и приписанное неровным неоновым зеленым «шаверма с бутылкой пива». Он нервно хмыкает – хаос Зауна составил бы конкуренцию самой Бездне, но, он должен признаться, отвлекает от самоуничижительных мыслей, позволяет на миг забыться в этой пестрой цветастости, какофонии голосов и звуков музыки и не думать о том, что на самом деле советник Джейс Талис понятия не имеет, что ему делать. Он проходит мимо уличных музыкантов – парень с гитарой что-то мямлит под нос, и Джейс не слышит слов в общем гуле Линий, но стоит ему минуть парочку, как в уши врезается надломленный, на разрыв женский голос, тянущий неожиданно резонирующее: - И запах сандала как запах скандала, пустой этот город – тебя в нем не стало, - под надрывный звон гитарных струн поет заунитка. – Мы страны делили все поровну вместе, но в них без тебя мне неинтересно. Зачем мне теперь красота? Я без тебя – сирота... Джейс замирает на секунду и ускоряет шаг, цепляя взглядом очередную стрелку в окружении шестерней и сворачивая в переулок, сбегая от этого голоса, голоса Зауна – он больше не хотел слышать того, что этот город пытался ему сказать. Это более не отвлекает, а заставляет думать, глубже погружаясь в липкую апатию, двигаться кругами, все же спускаясь, как по спирали с маленьким шагом окружностей – неумолимо монотонно, бесконечно репетативно. Всегда – вниз, без шанса остановиться и попытаться изменить направление, выйти из колеи. Он идет по путаным указателям, отмахиваясь от навязчивых мыслей о том, что Антресольный уровень просто водит его по кругу, цепляясь за стены и с усилием борясь с желанием вдохнуть поглубже плотный воздух, получить передышку – слишком опасно. Среди статуй божков и фривольных, дотошно детализированных и все же расплывающихся по краям изображений едва прикрытых расписным шелком тел ему встречаются рисунки шестерней и валов, портреты разной степени расплывчатости и даже одна весьма примечательная статуя, указывающая чем-то вроде посоха прямо на угол очередного здания. Перед тем, как продолжать свой путь, Джейс обходит статую по кругу: высокая фигура скрыта изящно изогнутым плащом из куска чуть поеденной коррозией стали, падающая на лицо тень вблизи оказывается сплошным металлическим листом – первое встреченное отображение Вестника, не имеющее точек-глаз. Джейс может увидеть только высовывающиеся из-под накидки предплечья и голени, неестественно тонкие и покрытые резьбой и соскобами, изображающими структуру аугментов. Он касается схематичной системы насечек, зная, что Механический Вестник выглядит не так – его голени обуты в сапоги, руки затянуты в перчатки, а тень от глубокого капюшона не скрывает металла светящейся диодами маски. Джейс знает, кто он такой. Механический Вестник, возглавлявший похоронную процессию с телом Скай Янг на руках, был Виктором. Механический Вестник, разящий пришедших за алхимиком-Ревеком людей хекстековым оружием неизвестной Талису природы, тот, кто кричал ему в лицо «ты не понимаешь наш гнев», был Виктором. Механический Вестник, еще вчера стоявший за спиной Силко и говорящий на незнакомом языке, бросающийся в советников обвинениями во всех возможных грехах, был Виктором. Джейс жмурится от сочетания неприятных мыслей и долбящего прямо в виски электронного бита из чьих-то окон. Чем дальше он идет, тем невыносимей становится Заун. Здесь воняет, все громкое и бросающееся на стороннего наблюдателя, будто пытающееся заполнить все органы чувств, проникнуть внутрь, переварить и уничтожить, и он, вероятно, слишком пилтоверец, чтобы справиться с этим, но... Он должен – ему больше некуда идти. Спираль ведет по кругу и вниз, и он послушно остается в колее. Указатели приводят его к относительно широкой улице, по сторонам которой построены одинаковые коробки фабричных зданий с заколоченными или заложенными бетонными блоками провалами окон. Строение, к которому он вышел – такая же фабрика, но фасад изрисован шестернями, аугментами и... о боги, неточным, но вполне узнаваемым отображением хекстековых рун. Здания вокруг пестрят куда меньше, трафаретными надписями и кривыми червячками букв с потеками краски заявляют о превосходстве техники над плотью, а на углу здания неподалеку нашел место гигантский ростовой портрет не человека, но символа этих слов. Все это место отдает нездоровым трансгуманизмом и едва ли вяжется с его воспоминаниями о партнере, но, как показала практика, тот Виктор, которого он помнил, имел не так много общего с тем, кем он был сейчас. – Что насчет замены большинства частей тела? Как у того Механика. Этот город переварил его, изменил под себя? Джейс вздрагивает, но тут же злится и с преувеличенным старанием делает глубокий вдох и расправляет плечи, стараясь не морщиться от химической вони – чем бы ни стал Виктор, у него все еще были те же глаза. В отличие от явно приспособленных под жилые цели или фабричную работу окружающих зданий блок, принадлежащий Вестнику, не имеет ни лестниц на крышу, ни дополнительных входов. Единственная дверь, вернее, прочный металлический шлюз прячется в тени под погашенным цветным фонарем с намалеванными поверх неизменными шестернями. Неподалеку, почти напротив входа на устроенном из залитого цементом битого кирпича и камней крыльце сидит заунит лет пятидесяти с шрамом на щеке. В его руках зажато потрепанное банджо, и Джейс, приглядевшись, вздыхает – одна из рук не имеет ничего общего с плотью. - Эй, Шига! – окликает музыканта высовывающийся из оконного проема фабрики наискосок голосистый бритоголовый детина. – Сыграй чего повеселее! - Кто музыку заказывает, тот и платит, - со смешком, но не менее громко отвечает ему сидящий и, переводя взгляд острых, изучающих глаз на Джейса, неожиданно подмигивает. Талис неопределенно качает головой, стараясь не поворачиваться спиной к музыканту и не выпускать его из вида, и двигается к двери шлюза. Металл выглядит толстым и прочным, фонарь негостеприимно погашен, из-за глухого запора не доносится ни звука, на поверхности вечер давно вступил в свои права и через пару часов передаст бразды правления ночи, но он здесь не для того, чтобы считаться с чужим режимом сна. Не теперь, когда Виктор выглядит совсем здоровым, а от самого Джейса, кажется, осталось едва ли больше, чем оболочка.