Звезды серого неба

Он отнимает лицо от трубки иридоскопа и тупо смотрит на панель управления жилой средой, цепляясь глазами за рычаги и тумблеры, позволяя гулу вентиляции заполнить уши, ворваться в голову, стремясь утонуть в этом белом шуме, таком незаметном обычно – и потрясающе громком сейчас, когда он изо всех сил концентрируется на нем в полной тишине. То, что нужно. То ли ноги перестают держать, то ли мозг отдает сигнал так быстро, что он не успевает задуматься – валится на холодный бетонный пол, больно приземляясь на саднящую задницу, приваливается плечом к стальной панели и стукается о нее же головой. Пол кажется потрясающе твердым, основательным, таким, что легко поверить – внизу, под поверхностью, нет ничего, только метры, сотни метров такого же равнодушного, холодного бетона. Он опускает руки на пол, клацнув металлом пальцев. Ложится, сворачивается, пытаясь потерять себя, раствориться в этом гуле и холоде, растечься лужей по холодному ровному полу, перестать чувствовать, перестать думать, перестать существовать. Не быть – это так сложно, если действительно начать пытаться. Спящий Джейс Талис прижимает его к себе так тесно и душно, что он просыпается в попытках избежать этого дискомфорта. Кожа, волосы и простыни – все испачкано едва ли успевшими подсохнуть следами произошедшего. Между ягодиц особенно влажно и липко, стекает на промежность и втиснутое между ног смуглое бедро. Голые, грязные и вымотанные, они уснули в обнимку на разворошенной кровати. Попытка сжать задницу заканчивается прорывающимся между зубов шипением: натруженные мышцы саднят, и сильно. Джейс что-то чувствует во сне, реагирует на то, как он вздрогнул – ворочается, тянет еще ближе на себя, находит ладонь и переплетает их пальцы, утыкается лицом в макушку, второй рукой бессознательно гладит поясницу, задевая границы аугмента и кожи, будто успокаивая. Это совсем не помогает, даже наоборот – Виктор чувствует себя пойманным, спеленутым чужим сильным телом. В способной выдержать осаду мастерской, в собственной постели он все же умудрился оказаться в ловушке. Джейс – советник Талис – большой и горячий. Обвивает его руками, вжимает в себя с нехарактерной расслабленному сонному телу силой, топит в жаре, исходящем от медной кожи, таким же жаром дышит в макушку. Виктор жмурится и сжимается снова, сцепив зубы и не позволяя вырваться наружу даже вздоху: вся эта ночь – одна большая ошибка, и у него совершенно нет идей, как ее исправить. Выпутаться из объятий, не разбудив мужчину, выходит не сразу, но он справляется – подсовывает Джейсу свернутое одеяло, и тот моментально вцепляется в плотный комок, сворачивается вокруг и подминает под себя, наваливаясь сверху, вдавливает весом во влажные простыни, утыкается в него лицом. Виктор вздыхает, отступая от постели, и мелко трясет головой, стараясь отбросить любые эмоции, которые вызывает у него эта картина. Как только он принимает вертикальное положение, из до сих пор не способной сжаться задницы начинает немилосердно течь, густыми каплями пятнать напряженные бедра, и он должен избавиться от этого ощущения как можно скорее. Заунит непривычно тихо и аккуратно пробирается в смежную комнату, включает свет и залезает в медную ванну, чутко прислушиваясь к тишине в спальне, но не улавливает в мерном гуле вентиляции признаков пробуждения незваного гостя. Металл протезов и аугмента тихо бряцают о холодящую органические части его тела медь. Он не набирает воды, не включает печь – сначала нужно избавиться от... Сонное и расслабленное, несмотря на тревогу, сознание вязнет, и приходится усиленно сосредоточиться, чтобы облечь бесформенное понимание в слова: ему нужно избавиться от максимального числа последствий прошлой ночи. Конкретная формулировка заставляет почувствовать себя грязным, почти отвратительным, в особенности потому, что именно он сам все это и затеял. Расслабиться в холодной ванне, в ярко освещенной комнате, незакрытая дверь которой ведет в помещение со спящим, в сущности, врагом, сложнее, чем он мог представить. Живот поджат, расставленные по сторонам бедра напряжены, и достигнуть цели не получается. Виктор делает несколько глубоких вдохов и выдохов, насильно надувает живот, поглаживает руками бедра, стараясь расслабиться и не смотреть вниз – ощущений и без того более, чем достаточно. Между раздвинутых ягодиц мокро, едва отвечающее на команды мозга растянутое отверстие пульсирует, выталкивая из себя все то, что вчера он позволил в себя залить. К счастью – сомнительная формулировка, но все же он решает остановиться на ней – он все еще достаточно раскрыт, чтобы тело хотя бы не издавало мерзких чавкающих звуков в процессе. Это бы точно разбудило Джейса, он, сонный, вышел бы на свет и увидел его, и этого совершенно нельзя допустить. Виктор уже был унижен достаточно, не более чем пять часов назад жалко хныча и умоляя влить в него все то, от чего сейчас так рьяно пытается избавиться. Виктор чувствует себя помеченным, и эта мысль не слишком адекватным образом резонирует с тем, чем именно он занимается в этой ужасной позе и от кого пытается это скрыть. Через, по ощущениям, целую вечность липкий поток сходит на нет. Помыть ванну, набрать воды и нагреть ее не представляется возможным сразу по нескольким причинам и Виктор тщательно отмывается в холодной воде, используя за раз куда больше мыла, чем обычно, все еще избегая смотреть на собственное тело. Холодно до дрожи, но так даже лучше: стылый, пахнущий мылом воздух отрезвляет, яркий свет под веками тоже вносит свою лепту. Смыть с себя произошедшее, переодеться, очиститься и закрыться так, будто вчера это был не он. Помутнение усталого разума, не более. Плоть слаба. Выставить Джейса Талиса из мастерской сложно, ровно стоять напротив с демонстративно вздернутым подбородком сложно вдвойне – не после того, как все же осмотрел собственное тело, не после того, как в свете включенных ламп увидел крупные бледные синяки на талии мужчины, оставленные металлом бедер и коленей. Едва ли одетый, теплый от сна мужчина говорит с ним, пытается достучаться, а Виктор видит только синяки на его талии и следы от ногтей на плечах. Он спрятал отпечатки произошедшего на собственном теле, вымылся до скрипа, но это не помогает – на теле Джейса видимых последствий не меньше. Их диалог, жалкая пародия на нормальный разговор, сюрреалистичен больше, чем лихорадочные сны. Поток обвинений, которого от Талиса, в общем-то, вполне можно было ожидать, перемежается чем-то совершенно неадекватным. Он игнорирует эту часть, игнорирует достаточно, чтобы все же осознать – Джейс Талис действительно верит в то, что говорит. Виктор такой роскоши позволить себе не может: он лжет, раз за разом, и внутри просыпается застарелое отвращение к исторгаемой лжи, такой неприкрытой и безыскусной, что сводит челюсти. Пустой взгляд куда-то в захламленный листами железа и стали угол расплывается. Он думал, что избавился от расположения к этому человеку, думал, что Джейс Талис навсегда превратился в его сознании в советника Пилтовера, думал, что память о последних месяцах в его компании стерлась. Он лгал, и лгал самому себе – непростительная ошибка, и усталость его не оправдывает. Виктор все еще не потерял привычки слушать этого человека, относиться к его словам с большим вниманием, чем к словам незнакомца, чем к словам пилти. Винить во всем физическую близость было бы удобно – он ненавидит себя за то, что позволил этому случиться, за то, что захотел этого – но старательно разбирает прошедшие сутки по паттернам, силясь отогнать эмоции и оставить голову пустой и холодной, представляя ее подобной цеху, на полу которого лежит. Дело в привлекательности советника, в красивом теле с четко очерченной мускулатурой, в блеске каре-зеленых глаз и щербатой улыбке, такой искренней после примелькавшейся фальши газетных снимков? В том, что такой, как Джейс Талис, захотел его тоже? Сладкая горячая волна, прокатывающаяся по все еще чувствительному телу, заставляет вздрогнуть и сжаться на твердом полу, прикусить щеку изнутри от отвращения к себе, к собственной природе. Плоть слаба, и постоянно напоминает о том, что он все еще состоит из нее больше, чем наполовину. - Я люблю тебя. - Мне жаль. Изнутри поднимается вина, подстегиваемая застарелой, забытой привязанностью, почти дружеским расположением, которое он был уверен, что успешно изжил – поводов было множество, куда больше, чем необходимо. Джейс Талис удивительно точно попал в самое болезненное воспоминание о покинутом Пилтовере: в выворачивающую внутренности ложь, в манипуляции, которые Виктор щедро рассыпал у себя на пути, двигаясь к цели под чутким руководством Силко. Он не был слишком хорош в этом, так и не овладел мастерством заставлять людей делать то, что ему нужно, в совершенстве, и, вероятно, допустил несколько ошибок. Джейс Талис ткнул его носом в одну из них, и теперь она могла принести куда больше проблем, чем просто разъяренный советник. - Я люблю тебя. - Перестань. Мужчина верил в то, что говорил, для него подобное признание, очевидно, не звучало той абсурдной чушью, какой слышалась Виктору. Его больше не хотелось использовать в своих целях, не хотелось получить за счет расположения то, что могло пригодиться Вестнику, Оку Зауна и самому городу. Джейс Талис верил в то, что говорил, и произносил слова с характерной убежденностью, такой, что мог при должном усердии заставить поверить в их истинность кого угодно. Этот человек был опасен для него до сих пор, и избавиться от его присутствия было большой удачей, а обещание вернуться висело перед лицом фантомным дулом ружья миротворца. Он призывал манипулировать собой, а Виктор только хотел, чтобы он ушел, исчез из его жизни, и даже обещание Талиса вернуть Синджеду дочь уже не казалось зауниту стоящим того, чтобы оставаться в мастерской. Кроме прочего, сочетание ума и власти в одном человеке попросту было опасным. Глупость, спесь и недальновидность большинства советников играла на руку планам Силко, и появление Талиса на пороге мастерской сильно увеличило осведомленность Совета. Если он поделится всем, до чего мог догадаться, тем, что вполне мог найти в мастерской и чертежах, пока Виктор отключился от... переутомления, это может пошатнуть ситуацию. Виктор переворачивается на спину, зажимая рот рукой и жмурясь – он не в состоянии поделиться произошедшим ни с Силко, ни с Севикой, которые точно помогли бы ему найти способ нейтрализовать осведомленность советника Талиса. Он может только молиться Жанне в надежде, что двухметрового крупного мужчину не заметили, не соотнесли с тем, кто пару дней назад сверкал шикарным костюмом с гербовыми наплечниками на мосту через пролив... Резкий звук сигнала о посетителе продирается сквозь сонмы пораженческих мыслей в миг, заставляет чуть ли не подпрыгнуть на полу и больно удариться затылком о бетон. Шуримские проклятья застревают в горле, рука с молниеносно подхваченной перевязью хекс-когтя опускается – Паудер приветственно машет рукой, повернувшись к внешней линзе иридоскопа. Сердце все еще стучит набатом в груди, а дыхание загнанное, но Виктор нажимает на рычаг, отпирая шлюз и отходя вглубь мастерской. Он не уверен, так ли хочет сейчас видеть хоть кого-то, но вошедшая заунитка без слов обнимает, утыкаясь лбом в грудь, и даже неприятное напряжение от прикосновения не мешает ему вздохнуть свободнее. - Дерьмово выглядишь, - бурчит девушка, и он невесело усмехается. - Как дела, птичка? Как Доктор? – голос почти не дрожит. Паудер молчит, не опуская рук, и он укладывает ладонь ей на плечо, легко поглаживая поверх неизменной куртки. - Что бы ни случилось, ты справишься с этим, Пау, - совсем тихо говорит он, не уверенный, к кому из них на самом деле обращается. – И, если ты захочешь поделиться... - Я не хочу об этом говорить, - она мотает головой, не отнимая лоб от его груди, челка взъерошивается, рассыпая синие волосы по черной ткани, и это так по-детски смешно, что он мягко улыбается, стараясь принять эту новую для них скрытность. В конце концов, у него тоже были от нее секреты, и он только надеялся, что Паудер прячет от него что-то менее... опасное. Стены мастерской неожиданно давят, вентиляция загружает слух гулом, и хочется выйти отсюда, хоть немного времени провести вне этого места, дать себе передышку перед тем, как придется вернуться в спальню по крайней мере для того, чтобы содрать с места простыни и швырнуть их... лучше бы, конечно, сразу в огонь. - Пойдешь со мной забирать Блицкранка? – предлагает он, сглотнув. – Потом можем продолжить разбираться с перчатками... Его слова что-то задевают в заунитке – она сжимает руки на его спине крепче всего на секунду, но тут же ослабляет хватку и запрокидывает голову, упираясь подбородком ему в грудину. - Напихаем пилтошкам взрывных сюрпризов? – предлагает она без особого энтузиазма. - Замкнем каждую третью руну на соседние, - кивком подтверждает он, мысленно обещая себе провести бессонную ночь за последующим исправлением этого безобразия. Ошметки имени Кейтлин Кирамман и Джейса Талиса Силко вряд ли оценит. - Покрашу гальку в люминесцентный голубой и воткну в гнезда для хекс-кристаллов, - фыркает Паудер, расслабляясь, и трет глаз, тут же вздыхая. – Размазала, да? Он моргает, замечая темный след на тонком бледном пальце и такое же темное, тонким слоем окружающее большие розовые глаза. Почти красиво, только очень уж мрачно, слишком похоже на... Виктор хмыкает и с укоризненной насмешкой наклоняет голову: - Ты разорила Севику? - Вот еще, - неожиданно смущается девушка. – Она проиграла мне желание... Виктор закусывает губу, машинально приобнимая Паудер обеими руками – в каком же состоянии была девушка, что Севика согласилась посоревноваться с ней в стрельбе? Выиграть у дочери Силко в этом состязании не могли даже лучшие парни Финна. - Теперь я типа умею краситься, - фыркает Паудер, - но надо тренироваться. Так что пошли за Блицкранком, а потом я накрашу тебя. - Мне не пойдет, - с сомнением кривит лицо ученый – только макияжа на лице ему не хватало. И без того весь... разукрашенный. - Придумаем что-нибудь, - категорично мотает головой заунитка и отходит от него, направляясь к выходу. – Одевайся, пошли вызволять и отмывать от пыли члена жюри. Она усталая и задумчивая, грустная, и Виктор никак не может избавиться от мысли, что и он сам выглядит таким же. Они снова ищут утешения друг в друге, даже сквозь замалчивание и секреты, и это, пожалуй, именно то, что поможет ему выбросить из головы последние сутки, сосредотачиваясь на настоящем, на той тысяче дел, которые все еще необходимо закончить. Cевика закашливается и хрипло смеется, глядя на его лицо, но никак не комментирует. Виктор вымученно улыбается – он попросту заработался и забыл смыть с себя результат творчества Паудер. - Час моего времени все больше окупает себя, - хмыкает женщина. – Закончил, что хотел? Он неопределенно пожимает плечами, вертя в пальцах тонкую плоскую отвертку. У верстака Паудер кутается в куртку и обнимает пальцами металлическую кружку со сладким молоком – сегодня она не выпускает напиток из рук, едва ли помогая в работе, но он не спорит. Им обоим нужна молчаливая компания кого-то комфортного, хотя бы подобие рутины, и это действительно помогает, как и привычный анисовый привкус собственной порции. - Тебе стоит поговорить с Силко, - обращается Севика к девушке. - Он просил позвать, да? – поджимает губы заунитка. Виктор отслеживает выражения их лиц, не слишком понимая, в чем дело. У короткого обмена взглядами есть какая-то подоплека, но он слишком устал и погряз в собственных мыслях, чтобы пытаться разобраться или хотя бы спросить. Ему сообщат, если это станет важно. Паудер вздыхает и, залпом допив горячее молоко, отставляет кружку на железный стол с аккуратно разложенными, ждущими своего часа платами от ментальной матрицы Блицкранка. Виктор тихо цыкает и накрывает тонкие детали калькой, убирая посуду – не хватало еще, чтобы у его самого перспективного проекта закоротили мозги от сахарного пятна. Тот провел в автономном режиме больше суток, и пора было проверить точность калибровок. Снова. Он отвлекается, чтобы обнять уходящую девушку, и следит, как за ней закрывается внутренняя дверь шлюза. Севика снова фыркает, заставляя обратить внимание на себя: - Дерьмово выглядишь, - сообщает она очевидное. - Я это уже слышал, - вздыхает он, откладывая инструмент, и кивает на скрытое извечным кейпом плечо женщины. – Хочешь еще доработку? Та криво ухмыляется и шевелит объемным протезом под тканью. - Не доверяю я твоей магической херне, - признается она, обводя глазами застывшего в углу цеха Блицкранка с потухшими глазами, - а в остальном лучше уже, кажется, просто некуда. Предлагаешь встроить гранатомет? - Давай сразу аннигилятор на тебя повесим, - так же криво улыбается Виктор, бросая косой взгляд на брезентовую штору, укрывающую нишу с разложенными готовыми деталями оружия Силко. – Голубой и розовый... еще что-нибудь химтековое, и будешь переливаться ярче, чем вывеска игорного дома. - А ты забавный, когда заёбанный, - резко бросает Севика и тут же показывает зубы, обозначая шутку. – Так тебя задела встреча на мосту? Виктор тяжело вздыхает, прикрывая глаза, и смотрит мимо нее на вход в мастерскую. В гуле вентиляции чудится шипение газового резака, и это глупо – сплав дверей не взять обычным инструментом, уж точно не так быстро, но он все равно напряжен. - Нет, - односложно отвечает он. - Босс занят, - кивает на дверь Севика, сверля его внимательным взглядом серых глаз, - и я не вижу здесь ничего срочного... Пойдем, развеешься. - Не думаю, что это хорошая идея, - с сомнением откликается Виктор, машинально вцепляясь в кромку маски. Приподнятая бровь женщины бросает ему в лицо весь скептицизм этого мира. - Давай, скажи мне, что в таком состоянии ты сделаешь что-то путное. - Я способен работать в любом состоянии, - огрызается ученый и тут же вздыхает. Работать и лгать людям в лицо, очевидно. - Отказ не принимается, - заявляет Севика, - ты и без того задолжал мне пьянку. Так и быть, отведу тебя в приличное место... Переоденься, если не собрался рожей светить. Все, от кого он собирался прятаться под этой маской чуть меньше десятка лет назад, уже, должно быть, знают, кто он такой, знают, где его найти... Безопасность защищенной мастерской теперь кажется клеткой. - Хорошо. Уже через час они сидят в закрытой кабинке неприметного бара к западу от Променада. Севикины сигариллы горчат на языке, мутная настойка в стакане сильно отдает специями, а музыка, льющаяся откуда-то из-за барной стойки, не расслабляет, а только нагоняет напряжения. Виктор поводит плечами, закутанными в найденный в недрах самого нижнего ящика шкафа коричневый плащ. Перевязь с хекс-когтем он снимать отказался, а вот маску, посох и привычную сизую мантию в шестернях пришлось оставить в мастерской. Он выходил на Линии без маски, неузнанным покупал еду в лавках, но никогда не появлялся вместе с кем-то без привычно прикрытого металлом лица и уж тем более не ходил выпить в бар или клуб. Закрытые кабинки придавали некоторое чувство уединения – он не был уверен, что сможет ощутить себя уместно в толпе. Он молчит и разглядывает собственные прикрытые короткими перчатками кисти под пристальным взглядом Севики, скрадываемым полутьмой и завитками табачного дыма. - Какого хрена с тобой происходит, Механик? – заговаривает женщина, и он почти вздрагивает от того, какой тяжелый тон она выбрала. – С тех пор, как... - Не надо, - обрывает он, вскидывая взгляд. - Нельзя пить с закрытым ртом, слышал такое выражение? – хмурится женщина, откидываясь на спинку стула. – Не хочешь, чтобы я задавала вопросы – говори сам. - Не думаю, что я хочу об этом говорить. По стальному блеску в ее глазах Виктор понимает оплошность – Севика умела вытягивать информацию даже из молчания, и упомянутое им «это» легко может сказать ей больше, чем даже ему самому. Он досадливо морщится, пытаясь исправить впечатление от сказанного: - Я просто устал. Никогда не думал, что попытка установить фильтры на химтековые производства вывернется такой стороной. Вся эта политика... я никогда не хотел в этом участвовать. - На самом деле, я удивлена, что ты не сломался, - хмыкает женщина, и лицо у нее такое сложное, что и пытаться угадать эмоции не стоит. – Оружие на хекстеке, то, что случилось с рабочими Феррос, Поджигатели и монстр Синджеда... Должна сказать, впечатляет – для такого, как ты. «Такой как ты» – лабораторная крыса, затворник, слабак? Он не хочет знать, что она имела в виду. В любом случае мнение Севики, заставшей его в таком состоянии не впервые, вряд ли комплиментарно. Она ценит его работу и вклад в общее дело, не против поболтать, но в сравнении с бесстрашной и всегда собранной зауниткой он и вправду проигрывает по всем статьям. Он создал для нее руку, но управляет ей она. - Не сломался... – самоуничижительно фыркает он, делая глоток обжигающей горло жидкости. – Только потому, что меня некому заменить – ведь все дело именно в этом, верно? Мы с Синджедом нужны Силко, поэтому ты с нами нянчишься, вот, как сейчас... - Ты делаешь для Зауна больше, чем ты делаешь для Силко, - хмурится Севика, глядя на то, как он закатывает глаза, делая затяжку. - Этот город, - выдыхает дым Виктор, - все ради него, верно? Все, что я делал столько лет, было ради Зауна, и я не жалею – Серое небо истончается, у нас есть вода и воздух, но этого, оказывается, так мало... Если я позволю себе сломаться, никто не подхватит мою работу там, где у меня не нашлось сил ее продолжить. Паудер... Паудер умна, она гениальна даже, куда способнее меня, но ей плевать на этот город. Это то, какими детей воспитал Вандер, его наследие, понимаешь? Она помогает только потому, что это важно для нас, а мы важны для нее. Она куда лучшая замена мне и в то же время никогда ей не станет... Это ли не смешно? Севика подливает настойку в его стакан, и он не возражает – в конце концов, перед ним лучшая кандидатура для того, чтобы выговориться, если не считать голые стены мастерской и Блицкранка. Ведь необязательно задевать именно тему прошедшей ночи, так? - Это – то, что тебе помогает? – поднимает брови женщина. – Не худшая цель. - Это – смысл моего существования, полагаю, - вымученно улыбается он, делая еще один глоток. – Если хочешь, можно назвать это целью. Наука, хекстек, Академия, Силко... Всего лишь пути достижения, на самом деле, и я очень давно определился, чего я хочу достичь. Все ради цели, отдать всего себя, потому что сам я, на самом деле, ничего не стою без того, что могу предоставить. Я даже не знаю, кто я такой, каков я: у меня не было времени и желания выяснить, все, что я делал, было ради этого города. Не подумай, что я жалуюсь – именно этого я и хотел. - Так в чем проблема? – беспечность в ее тоне кажется наигранной, но, возможно, дело в зажатой в губах сигарилле. Виктор вздыхает, задумчиво смотрит на стакан и делает еще один глоток. Заказать бутылку анисовой настойки специально для него – так может только Севика. Еще одна затяжка помогает собраться с мыслями, запереть на воображаемый замок то, чем делиться не стоит. Может, здесь, в проспиртованном анисово-табачном закутке бара, он найдет понимание. - Для моей «не худшей цели» мне не хватает силы духа, - обожженные алкоголем и табаком губы кривятся. – Я говорил, что не ожидал связи с политикой, и теперь... События все не прекращаются, рутина никак не наступает, и, когда на горизонте возникает новая проблема, я малодушно надеюсь, что ее решение обойдется без меня, что я могу сбросить с плеч хотя бы это, хоть что-то одно, но все всегда смотрят именно на меня, и я так... На самом деле, я так устал, и никакой отдых не поможет мне сбросить это с плеч – проблемы не остаются за дверью мастерской, они всегда здесь. Он тычет пальцем себе в висок и кривится – сквозь непривычно тонкую ткань перчатки звон стали о сталь слишком различим. Продолжение требует еще одного обжигающего глотка: так приятно, когда его по-настоящему слушают. - Все, что я делал, было ради того, чтобы больше никто не умер на моих глазах, чтобы Линии и Променад не полнились телами, которые всегда остаются на своих местах... Я тогда сбежал в Пилтовер, думая, что забуду, но каждую секунду я помню, что они все ещё там. Иногда мне кажется, что лучшей на свете идеей было бы выгнать всех из города и спалить его к Бездне, но... Neměl bych dost větru. Севика поднимает брови, безмолвно запрашивая перевод, но он мотает головой – с годами вера в Жанну так видоизменилась, вросла в само ядро его личности, что он не уверен, сможет ли объяснить заунитке, насколько это для него важно. - Если все действительно настолько хреново, - медленно говорит ему Севика, выдыхая дым прямо в стакан и наполняя его снова, - то ты неплохо прячешь это. - Ну, знаешь, полностью закрытое металлом лицо здорово помогает, - язвит он в ответ и ловит неожиданно понимающую улыбку. - Откуда в тебе это? – серьезно спрашивает Севика. – Нет, я примерно представляю историю, но... Подобные случаи чаще растят эгоистов. Виктор фыркает и неожиданно смеется, коротко и хрипло, горько – он ведь и сам почти успел забыть. Не костер, не гарь, не запах химикатов, не бельма глаз... Голос, улыбку, тепло рук. Чудовищно было так резко, в моменте осознать, что он помнит только ее болезнь, но не ее саму. - Мою мать звали Маркета, - в памяти осталась красная юбка из лоскутов и того же цвета платок, прикрывающий густую копну длинных, таких же волнистых, как и у него, волос всего на оттенок светлее, - и она... Она старалась если не научить меня мудрости, то хотя бы успеть передать так много, как получится. Она говорила, как же это перевести... Что-то вроде «помни: когда твои ноги ослабнут, вера иссякнет и дальше идти ты больше не сможешь – ты на полпути к цели». Пристальный взгляд Севики искажается полумраком, алкоголем и табачным дымом, и видеть в нем слабого, хромого и напуганного себя, который не знает, что ему дальше делать, неприятно. Он не хочет помнить себя растерянным и ничего из себя не представляющим ребенком. Виктор жмурится, стискивает на миг челюсти и продолжает: - Не думаю, что я вынес из этих слов то, что она хотела мне сказать, но я просто знаю, что моя работа никогда не будет закончена. Никакого катарсиса и восхвалений, почета и спокойной старости... На самом деле, ты помогла мне смириться с этим. Спасибо. - Что? – односложно спрашивает заунитка. Он коротко улыбается ей, так тепло, как только может. Такие улыбки получала только Паудер и, иногда... Это было давно. - Помнишь, что ты сказала мне в нашу первую встречу? – он дожидается лишь вопросительного взгляда. – «Делай, что должен – люди увидят», или как-то так. Если бы не ты, я бы не заметил ни этих рисунков, ни последователей, ничего – это все не имело значения, но теперь, как ни странно, оно помогает мне держаться. Я всю жизнь пытался сбежать от людей, и теперь именно они стали причиной, по которой я продолжаю. У Зауна есть его Око, но для меня этот город – каждый из тех, кто нашел в нем дом. Ему больше нечего сказать, ответа он не дожидается, и они оба прячут глаза в стаканах и дыме. Севика разливает новую порцию и, заткнув бутылку, отставляет на пол под его вопросительным взглядом. - Для первого раза хватит, - поясняет она и хмыкает, укладывая голову на подставленную руку. – Думаю, ты в достаточной кондиции, чтобы воспринять мои слова. - Будешь мне мозги на место ставить? – ухмыляется он, понимая, что и правда пьян – странное чувство. - Не знаю, надо ли, - заунитка отвечает такой же ухмылкой, - не поломать бы чего. Но вот, что я тебе точно скажу, Механик, нет, Виктор – ты все-таки человек, как бы ты ни пытался отмахнуться от этого факта. Ты нихрена не умеешь быть человеком, но это ничего не меняет, только выматывает и заставляет, как я вижу, сомневаться в себе. Ты не производственная линия по изготовлению протезов, не воплощенная цель и не механоид с программой, а пытаешься вести себя как сочетание этих вещей. - Стратегия работает уже четвертый десяток лет, - он неловко приобнимает себя за плечи. - Нихрена она не работает, раз ты едешь крышей, - тычет в него пальцем женщина. – Научись расслабляться, не важно – табак это, шлюхи или выпивка... Ты жил среди пилтошек несколько лет и прекрасно понимаешь, что вокруг нас постоянно происходит полный пиздец, и ты прав – возможно, ситуация улучшится, но ему не будет конца. Это Заун, наш город был рожден таким, и мы переняли это с первым вздохом. Тебе придется научиться справляться с этим, научиться давать себе тот отдых, который по-настоящему сработает, отпускать ситуацию хоть иногда, иначе... Честно говоря, это просто невероятно, что ты до сих пор не сиганул в шахту. - Каждый рождается с дырой в груди... – задумчиво бормочет он, моргает, наткнувшись на вопросительный взгляд, и поясняет. – Что-то вроде притчи из ионийской книжки, я однажды брал в Академии. - Интересные предпочтения, - хмыкает Севика. – Так что там с притчей? - На самом деле каждый рождается с дырой в груди, - по памяти пересказывает Виктор, - и страстным желанием ее заполнить. Кто-то заполняет ее делами, кто-то религией, некоторые даже запихивают туда других людей. Но, если бежать навстречу ветру, получится очень красивый свист. - И в чем смысл? Ветер стал его религией, пел в ушах и заполнял сосущую пустоту в груди, но вряд ли ионийские философы знали о Жанне. - Понятия не имею, - пожимает он плечами, опрокидывая остатки алкоголя в рот и жмурясь. - Я никогда не переставал тебя любить, хочешь ты этого или нет, - сначала неуверенная, щербатая улыбка все больше растягивается, начиная напоминать сумасшедшую. – Я никогда не перестану. Он мотает головой, зажимает рот и жмурится только сильнее. Пилтоверский советник ушел, и Виктор позаботится о том, чтобы он вернулся только однажды – с Орианной. - Пойдем, - трогает его за плечо успевшая подняться Севика, - провожу на первый раз. - А тебя ничего уже не берет? – криво усмехается он, чуть покачиваясь. - Детская порция, - пренебрежительно фыркает женщина и придерживает его за плечо. Севика оставляет его у дверей мастерской, машет рукой на прощание и уходит куда-то вглубь, к Линиям. Виктор следит за тем, как открывается шлюз, тут же выбрасывая разговор из головы – он пьян и устал, хочется лечь и проспать до утра, возможно, в обнимку с купленной по дороге бутылкой воды. Он тяжело и медленно поднимается по металлической лестнице, раздевается, швырнув одежду на пол, и валится на разворошенную кровать, заворачиваясь в одеяло. Привычный анис, привычный же запах собственного тела, мыло, алкоголь и... Он утыкается в подушку лицом, зарывается носом, пытаясь поймать ускользающий запах. Что-то свежее и одновременно теплое, отдаленно знакомое. Последнее, что приходит в голову – он помнил, каков этот запах на вкус.