Звезды серого неба

Набивать гильзы – дело долгое и скучное, и даже гремящая музыка и периодически запускаемые в ущелье дымовушки не помогают. Кроме того, последних и не осталось больше: разбросанные по ее убежищу, сваленные в кучу под огромной измазанной краской картой снаряды теперь несут исключительно боевой потенциал. Набивать гильзы – скучная, но необходимая работа. Виктор и Док научили ее тому, что и такое тоже идет на пользу. Зануда. Запах мандаринов прогоняет навязчивые мысли не так хорошо, как сжатый в кулаке кулон, но сейчас ей нужны обе руки, и липкие от сока пальцы помогают сосредоточиться. Обнимающий ее под дождем у горящей фабрики Силко пахнет порохом и копотью, табаком и озоном взорвавшегося синего кристалла. Криво и все еще настороженно улыбающейся ей неделю спустя Силко пахнет тем же табаком, а еще парфюмом и мандаринами. Целая корзина, одиннадцать штук – только для нее. - Это полезно, - хрипловато говорит он, осторожно гладя ее по голове, пока она вгрызается в чуть горчащий бок, удивленно вскрикивая от проливающегося на язык сладкого сока. – Нет, его надо почистить, но если тебе нравится с кожурой, то можно и так. Она никогда прежде не ела других фруктов кроме кислых подгнивших яблок, которые можно было достать на Линиях – никто из них не ел. Мандарины были лакомством жителей Променада и пилти, чем-то для тех, кто и не посмотрит в сторону таких неудачников, как она. Лакомством, которого не бывает сразу столько, что аж живот лопается, и больше уже не лезет, но это ведь так вкусно, что она глотает даже косточки, не разгрызая: горько. Силко пахнет мандаринами, приносит ей еду и позволяет забраться в свою постель, когда ее будят кошмары: поначалу стабильно раз в несколько ночей. Хмурая женщина за его плечом не говорит с ней, только смотрит злобно, и она смотрит злобно в ответ. Силко смотрит настороженно и немного растерянно, но она не говорит с ним, она не говорит ему ничего с той самой ночи, когда они встретились, и он не требует отвечать. Силко находит для нее время каждый день, гладит по голове, убеждает, что на самом деле она – сильная, и кричащие из темноты образы уйдут, если она сможет их напугать. Она сильнее, она не Паудер, она – Джинкс, и им уже нечего ее бояться, но она не говорит об этом зауниту. Как раз ему стоит ее бояться: она ведь всегда все портит. Силко криво улыбается, когда она заговаривает – не с ним первым, а с тем слабым уставшим человеком, который в первую встречу объяснил ей, чем на самом деле был синий кристалл. С тем, кто рассказывает сказки и вытягивает из нее первое имя, с тем, кто легко обманывает ту, что родилась в ночь взрыва, с тем, кто вешает на шею металлический кулон и рассказывает о синей птице, с тем, в чьих желтых глазах горит теплый далекий огонь. - Я рад, что ты говоришь со мной, Паудер, - Силко снова гладит ее по голове, а Джинкс сворачивается внутри эфемерным голубым туманом. Кошмары по-прежнему ее не боятся, но человек с желтыми глазами помогает запереть их там, где они родились, и смотрит на импровизированный алтарь так, словно для него это тоже важно. Он тяжело опирается на трость, вздрагивает от прикосновений и далеко не сразу отвечает на неловкие объятия, зато помогает доработать «Мышелова» и никогда не отмахивается от чертежей. Он приходит редко, так, что в первые разы она даже успевает забыть его имя – Виктор. Он знакомит ее с Доктором, который учит ее работать не только со сталью, но и с живым – с органикой. Доктор пахнет терпкой горечью химикатов, Силко пахнет табаком и мандаринами, Виктор пахнет металлом и анисом, иногда – все чаще с каждым визитом – лекарствами. Все они пахнут порохом, потому что им пахнет она, Паудер. Джинкс пахнет озоном и прячется внутри. Старый дом в Сточных Ямах пахнет пылью, углем и отбросами – хлипкая постройка осталась заброшенной, но это не значит, что на нее не покусилась парочка тех, кому совсем нечего терять. Когда-то давно Вандер запрещал им пытаться найти его, они и не стремились – было страшно и очень-очень грустно, а по словам взявшегося опекать сирот мужчины, еще и опасно. Силко сопровождает ее сюда за руку, не ругается, когда она плутает в попытках вспомнить дорогу. Заходит внутрь, отдавая платок и советуя прижать к носу. Старый дом в Сточных Ямах пахнет парфюмом и табаком, влажный туман газовой взвеси касается лица дорогой атласной тканью. Она задумчиво хмурится и кивает, когда он предлагает уничтожить это место – они взяли все, что она хотела оставить на память. Шахтерская куртка матери непривычно тяжело висит на плечах, такую же отцовскую без брезгливости прижимает к себе мужчина, тонкие сухие пальцы аккуратно прихватывают за поля серую каску с неработающим фонариком. В кармане свернуты два детских рисунка на почти истлевшей серой бумаге с видимыми отпечатками текста. Все, что у них тогда было – уголь и ворованные страницы – составит компанию потрепанной игрушке. Виктору куртка нравится, он криво и неловко улыбается ей, рассказывает очередную сказку и подсказывает, какие инструменты в какие карманы разложить, чтобы было удобнее. Док показывает как правильно запаивать металлом ампулы и армировать стекло, чтобы ничего случайно не вылилось и не побилось в карманах. Силко добывает откуда-то неприятно пахнущую мазь и помогает натереть коричневую поношенную кожу так, чтобы та заблестела почти как новенькая. Из карманов сыплются гайки, отвертки и колбы с реактивами, но он не ругается и даже помогает подобрать парочку. - Может, я и не понимаю ничего в том, что тебе нравится, - он криво, но искренне улыбается, глядя стекло на просвет, - но так ты будешь знать, что я с тобой. Я всегда поддержу тебя, и для этого мне необязательно разделять с тобой увлечения, Паудер. Силко пахнет мандаринами, оранжево-красный всполох в его правом глазу – как солнце и красная луна одновременно. Силко говорит, что однажды он уже умирал, и ей кажется, что именно такими будут глаза того, чья история понравилась Звездному Дракону. Два тяжелых оружейных обвеса, «Каруселька» и лента патронов оставлены в небольшом схроне неподалеку от пещер. Она теперь очень сильная, сможет утащить все это без проблем и даже поднять дополнительный вес – именно поэтому она здесь. В ней так много мерцания, что глаза и слезы теперь розовые, а в крови заметен знакомый перелив, но для запланированного этого может оказаться недостаточно. Доктора не должно быть здесь сейчас, она специально выждала момент, чтобы он ушел пополнить запасы сырья для мерцания, но он почему-то не покинул лабораторию. Пальцы подрагивают на спусковом крючке автоматического инъектора. Он заряжен тем самым бурым транквилизатором, от него всего лишь разболится голова, но это так сложно – нажать. - Я не стану препятствовать, если ты пообещаешь мне, что вернешься, Паудер, - сиплый голос из-под воротника заставляет зажмуриться и мотнуть головой. Ты даже уйти не можешь, слабачка. Кулон знакомой тяжестью оттягивает шнурок на шее. Он не помогает заткнуть Джинкс, но Виктор обещал, что теперь ее можно не слушать без всяких последствий, и это и правда работало. Вот только Джинкс была внутри, жила в ее голове, и без промахов била не только по мишеням, но и по мозгам. Джинкс умела делать больно – ей и самой себе. - Ты никому не скажешь, - она заламывает тонкие брови, давит концом инъектора в закрытую воротником шею, отводя глаза от закрывающих провал изуродованного рта влажных бинтов; внутренней силы в этом движении так мало, что она кажется себе жалкой. Ты и есть жалкая, малышка Пау-Пау, и нытье – твое единственное оружие. Ну давай, расплачься и никуда не ходи! - Я обещаю, что никому не скажу, - медленно кивает Доктор, тонкими пальцами невесомо трогая ее за плечо, отвлекая от криков внутри головы, - но ты должна вернуться, Паудер. Сколько тебе нужно? Огромная колба из укрепленного вплавленной проволокой стекла укрыта мешковиной, прячущей розоватый перелив концентрата. Дополненная емкостью ноша оттягивает плечи, неудобно бьет по бокам и спине: она неправильно распределила вес, не рассчитала, что придется пробираться ползком. Они с Виктором уничтожили удобную ступеньку, когда убирались из Пилтовера, но, если проползти по плотине дальше, можно будет спуститься чистенькими пологими крышами ближайших домов. Даже он бы теперь справился, что уж говорить о ней. О нас. Она мотает головой – не время. Сосредоточиться и без того сложно, столько всего нужно удержать в голове, ведь достать карту получится не везде и не всегда. Цель хорошо просматривается с берега, но вот путь до нее не так уж очевиден: ей понадобилось несколько часов, чтобы спланировать маршрут. Она не любила планировать, импровизация всегда давалась куда легче, но то, возможно, было влиянием родных мест. Сегодня придется действовать на чужой территории, до поры скрытно, и это, к сожалению, означало лишь одно: еще больше скучной, но необходимой работы, которая, к счастью, уже осталась позади. Короткая остановка на пути к цели сама по себе – маленькая цель. Силко не расстроится, она ведь подслушивала их разговоры столько раз, знала, что этот человек для них полезен только по одной причине, и сегодня она с ней разберется. Шериф Пилтовера корчит свою крысиную морду, дергаясь в путах, но она обмотала его на совесть – ублюдку и пальцем не пошевелить. На виске поганого пилтошки темнеет кровь от удара рукоятью пистолета, и этот цвет отвлекает. Слишком мало, я выпущу ее всю! - А где же моя новая подружка? – криво улыбается ему Паудер, не слушая возмущенных криков сквозь сооруженный на совесть кляп, что едва ли влез в рот пилтошки. – Ты спрятал от меня свою дочурку, как это типично... Все вы, поганцы, считаете нас отбросами, не даете с вами играть... Думал, испортил мой план, шериф? М-м, если бы только у такой глупой меня был запасной! Вот беда, и что же мне с тобой делать? Пилти дергается в путах, мычит-кричит и бешено вращает глазными яблоками с бурой сеткой полопавшихся сосудов, и она тихо смеется, глядя на него пустыми глазами. Страх во взгляде мужчины радует их обеих, срезанный с формы шерифский значок отлично смотрится на вороте ее куртки, неаккуратно приколотый целым десятком булавок – чтобы трофей точно не отвалился. - Первое убийство, - чистящая оружие Севика бросает на нее косой взгляд, - первое осознанное убийство должно что-то значить для тебя. Оно должно быть не легким, а самозащитой или местью, чем-то, за что ты зацепишься, чем-то, что поможет не терять себя даже когда ты с ног до головы покрыта кровью... Она бы почти не беспокоилась на его счет, быстро пристрелила, наплевав на завет Севики, но помимо слов хмурой заунитки было еще две причины для разыгрываемого спектакля. Одна не требовала разговоров, вторая же, к сожалению, нуждалась в применении несуществующих навыков дипломатии. Давай, продолжай делать вид, что тебе не плевать! - Кто стрелял в Скай Янг, Маркус? – с деланой усталостью спрашивает она, дулом пистолета поправляя слишком большую для собственной головы шерифскую фуражку. – Ты ведь знаешь, кто это был, ты ведь это спланировал, так ведь? О да, видишь ли, никто и не додумался выковыривать из тебя имя, угрожая не положением, нет-нет, а твоими собственными кишками. Как думаешь, они удержат тебя крепче этой веревки? Как думаешь, моей подружке понравится новый декор ее комнаты? Думаю, оставлять записку, что папочка поучаствовал в процессе, будет лишним – она сразу все поймет. Сорванный кляп раздирает уголки рта мужчины, но она не дает ему даже вздохнуть, прижимая пистолет к тонкой коже под подбородком и наклоняясь, заглядывая в глаза. - Я стреляю быстрее, чем ты кричишь, шериф, - доверительно сообщает она, - и проверять не советую. Пробью тебе одно легкое, к примеру, и имя придется только сипеть... - Я нужен Силко, - сипит Маркус, пытаясь сглотнуть с запрокинутой до предела головой. – Убьешь меня, и никто не прикроет вас от Совета... Она тихо смеется, как над хорошей шуткой. Это и есть шутка, притом абсурдно-смешная: придурок до сих пор верит, что его жизнь стоит больше ломаной гайки? - Имя, Маркус, - сквозь улыбку шипит она, - и тогда, так и быть, я не буду навещать твою очаровательную дочурку... Неужели ты думал, что сумел спрятать ее от нас? Неужели ее благополучие стоит того мешка с дерьмом, который вышиб мозги одной из нас? Вот сейчас мужчина по-настоящему напуган, загнанно дышит, и она невесело хмыкает – надо же, есть еще хоть что-то во всей Рунтерре, что шериф ценит больше собственной задницы. Он называет три имени, и она скалится злее – Скай Янг не смогла бы выжить при любом раскладе, даже задержание не продлилось бы дольше единственного допроса. Маркус ничего не знал, и потому собирался избавиться от подставной подозреваемой. Скай Янг убили не за то, что она была шпионкой – ей всего лишь не повезло родиться в Зауне и забраться достаточно высоко... Другой человек, куда более ценный, успел сбежать – и это хорошо, это отгоняет от сердца липкий страх. Виктор обрадуется, если ты притащишь ему головы ублюдков. Хорошая девочка Паудер... Ненависть и презрение к привязанному к стулу человеку концентрируются в ее крови, тесня даже мерцание. Маркус смотрит на нее так же, Маркус, должно быть, смотрел так и на Вай. Сестрице повезло, если это вообще можно было назвать везением. Брошенная, одинокая, клеймённая, но – хотя бы живая и даже почти в своем уме. Шериф переоценил собственную важность: она только что получила от него последнее, что он был способен предоставить Зауну, а чуть погодя лишит его и миража полезности. Посмертно. Ублюдок за годы выпил у них достаточно крови и точно заслужил все то, что она собирается с ним сделать. Пусти, я хочу! Она сделает это сама. Но в огромном доме пилтошки так тихо и спокойно, за толстыми каменными стенами и плотно закрытыми окнами их не услышит даже разгуливающая у ворот охрана, и это все так нелепо и так будоражит, что она не отказывает себе в возможности еще немного поиграть. - У меня, знаешь ли, очень трагичная история, - доверительно сообщает она шерифу, склоняясь еще ближе. – Моих мамочку и папочку пристрелили, представляешь, Маркус? Прямо из вот такого ружья, как стоит у тебя в коридоре... Я, кстати, позаимствую – ты же не против? Представляешь, такой был неудачный день: дым, пожар, все красное и горячее, порох и искры, ха-ха... А над всем этим облаком – блестящие башенки Пилтовера. Ты был там, шериф, видел это? Достойное зрелище. Кляп молниеносно возвращается на свое место – ей больше не нужны его слова. Мужчина в путах кажется непримиримым, способным принять свою участь от ее руки, но она не глупа и способна заметить гадкое отвращение и тень животного страха на дне его глаз. Крыса, в конце концов всего лишь трусливая крыса – Силко давно научил ее различать таких. - И нам было нечего кушать, - притворно вздыхает Паудер, корча умилительную мордочку под звенящий в ушах смех, - а так хотелось... И, вот беда, простое детское желание пожрать наконец-то вдоволь обернулось тем, что мою милую сестренку – ладно, признаю, она не подарок, но все же – запихнули в тюрьму на долгие годы, а я даже об этом и не знала. Ну подумаешь, пришили шерифа, ты и сам-то не слишком спорил, а, Маркус? Такая, конечно, трагедия... Если бы только в ней было кого винить. Джинкс скалится где-то за ее спиной, и она скалится тоже. Холодная худая рука на ее плече почти такая же, как ее собственная, но – другая. Четыре руки, одна задача, малышка Пау-Пау. Плёвое дельце... Кончай его. - Пока? – строит она грустную мордашку, приставляя пистолет к потному виску ублюдка-пилти. Поганец умудряется дернуть головой за миг до спуска курка, и они обе раздраженно рычат, рассматривая результат выстрела, который по задумке должен был быть единственным. Она ведь никогда не промахивается. - Нет, чтобы сделать все проще, - ворчит Паудер, приставляя пистолет к покрытой кровью голове с развороченной левой стороной лица, не обращая внимания на предсмертные хрипы, - но ты захотел шоу, Маркус... Вечно ты все портишь. Второй выстрел выходит не в пример чище, он совсем тихий, куда тише даже стандартных глушителей на вооружении у парней Финна – в создании оружия она на голову превосходит любого заунского инженера. Если, конечно, не считать их совместное с Виктором детище... Привязанное к стулу тело не вызывает таких эмоций, как еще минуту назад живой шериф. Просто очередной труп, она видела сотни и даже получила возможность разделать парочку под чутким руководством алхимика. Дотащим и устроим сцену? - О да, - натянуто фыркает Паудер, опуская руку и неотрывно глядя на развороченную неаккуратным выстрелом часть лица. Пальцы не дрожат, никто не кричит, она удивительно спокойна. «Что-то, за что ты зацепишься» было успешно найдено. Джинкс злорадно скалится из-за спины, нетерпеливо сжимает подрагивающие от предвкушения пальцы сквозь ее плечо. Холод и разговоры – все, что у нее есть. Пока. Ты обещала. Она глубоко вздыхает, карикатурно морща нос от запахов крови и пороха, и кивает, поднимая ладонь к груди. Язык проходится по зажимаемой между зубов острой металлической кромке фигурки, что она никогда прежде не снимала. Пальцы все же подрагивают, распутывая завязки на шее. Обмотанная черным шнурком синяя птичка отправляется в подшитый с изнанки карман. Из груди прорывается смех, хриплый, тихий, болезненно-сумасшедший. Шрамы под татуировками болят, болят руки и ребра, зудят до криков, но Джинкс не кричит, даже, наверное, не чувствует – перья лезут и опадают только с Паудер. Джинкс – электрический взрыв и голубой туман, холодная устрашающая сила с до предела растянутыми в безумной улыбке губами. Она движется тенями, прячется в них так, как годами пряталась в ее собственной. Паудер всегда была на свету, она едва может видеть в этой темноте, но Джинкс, красуясь, вырывает для нее самые впечатляющие картинки. Деревянные мостки под тяжелыми, обитыми металлом ботинками, с каждым шагом приближающаяся громада черного камня – место, о котором Вай может говорить только свистящим шепотом, место, в которое она ворвется криками и взрывами, чтобы стереть из него первую часть названия, украсть эту тишину. Подвешенное над воротами тело на веревках, исписанное разноцветным «ЛЖЕЦ» поверх формы. На изуродованном неудачным выстрелом, залитом свернувшейся кровью лице не хватило места для надписей, и она чувствует чужое бешенство сквозь зудящее на коже онемение. Джинкс не разделывала тела, не училась различать живых и мертвых, и для нее труп шерифа почти равен шерифу. Массивные двери распахиваются от удара ногой – как же удобно быть сильнее. - Сдавайтесь, и никто не пострадает! – радостно скалится Джинкс, вытягивая тонкую руку и наставляя пистолет на рассевшегося за гигантским столом борова-вастайи. Тот лишь фыркает и нажимает какую-то кнопку под столешницей, заполняя все помещение воем сирен – куда хуже, чем даже оповещающая сигналка в мастерской Механика. Тишину убила не она, и это злит их обеих, объединяя не только телом, но и мыслями. - О, спасибо! – облегченно смеется Джинкс, выстрелом прошибая насквозь мозги не успевшего даже вскинуть ружье жирного тюремщика. – Не хотелось бы нарушать обещания... Все сюда, ёбаные пилтошки, я пришла играть! Гром выстрелов и пороховая взвесь – общая стихия. Металлическая дубинка проходится по решеткам камер, лязгает сталью о сталь, привлекая внимание тех, кто и без того вскочил на ноги еще с первого звука сирены. Лица, много лиц, смазанные черты, провалы ртов и внимательные, настороженные глаза. Всегда серые глаза. - В городе новый шериф, господа отбросы и отщепенцы, - заявляет она и снова заливается смехом, хрипя в конце от забившего горло пороха. – Пора по домам! Руки на плечах, множество рук, но она дергается и уходит от прикосновений. Всегда обмотанные бинтами руки с короткими пальцами и сбитыми костяшками. Руки, что привели Джинкс в этот мир. Добрая сотня людей перебежками движется по плавучим мосткам к северу, некоторые прихрамывают, кого-то тащат на плече. У кого-то в руках ее бывшие дымовушки, с недавних пор начиненные гвоздями и металлической крошкой в нагрузку к химикатам и красителю, кто-то подобрал оружие трупов и оглушенных, кто-то сверкает фиолетовыми венами и розовыми радужками глаз. За спиной трупы, за спиной огонь, за спиной мертвая тишина, на воде вокруг мостков – едва заметная рябь от тонущих в глубоком заливе остатков фуникулера. Стылый каменный мешок наконец-то оправдывает свое название. - Последний забег! – хрипло восклицает она, поднимая руку и указывая направление. И они бегут за ней, толпа людей с розовыми волосами, забинтованными руками и серыми глазами на размывающихся лицах, и в уши каждого ветер шепчет заветное «домой». Картинка больше не четкая и фрагментированная, а смазанная и скорее прерывистая: Джинкс устает или отвлекается, их бросает одну в другую, смешивает, выламывает и перекручивает прямо на бегу, окруженных воодушевленно кричащими бывшими заключенными, ревом пожелавших получить дозу мерцания заунитов с нижних уровней тюрьмы, выстрелами и выкриками разрозненно преследующих по берегу миротворцев. Мост близко, вокруг все залито светом подозрительно быстро принесенных прожекторов, должно быть, там ждет блокада, но взгляды каждого бегущего все чаще оборачиваются к южной стороне пролива, к сотням и тысячам глаз, неотрывно следящих за их побегом. Огонь горит в их руках, огонь горит в ее – их! – сердце, огонь же очистит проклятое место, которым больше никого не напугать. Кожа снова зудит и чешется, но теперь ощущения не тревожные, не болезненные – из их рук рвется оперение, сине-розово-фиолетовое, точно такое, как и должно быть. За спиной растут крылья, руки превращаются в крылья, колени, кажется, удобно выгнуты назад, и она бежит так быстро, что почти летит. Она бежит, они бегут, успевают сразу и везде, отстреливаются и швыряют снаряды под ноги и прямо в тупые рожи шокированных миротворцев, вгрызаются ногтями-гвоздями в мягкие пухлые щеки неженок-пилти, следуют за мелькающей в испуганной серо-белой мешанине чаячьих перьев крохотной синей птичкой. Ветер забивает уши, или это грохот выстрелов, его призывающих. Ха-ха-ха, Жанна, это мы идем! Блокада на мосту получает пулеметную очередь под ноги еще до того, как они достигают схода северной стороны. Пилтошки не двигаются, но выглядят напуганными – они умудрились встать между людьми, которым нечего терять, и разгневанным Зауном. Идиоты поплатятся за это, но все же... Хорошая же шутка... - Не люблю повторяться, - запыхаясь, выплевывает Паудер и растягивает губы в сумасшедшей хищной улыбке, вскидывая пулемет и мимолетно скучая по оставленному в ущелье «Мистеру Акулке», что разнес бы тут все с одного выстрела,  - но все же... Сдавайтесь, и никто не пострадает! За спиной горит Стиллуотер, дорога к нему залита кровью и мерцанием, усеяна гильзами и ошметками корпусов бывших дымовушек – им, столь близким к дому, давно нечего терять. За спинами ощетинившихся дулами ружей миротворцев – сотни и тысячи глаз, рисованных и настоящих, сотни и тысячи рук, сжимающих оружие. За спинами миротворцев тьма, смотрящая в ответ, и из нее медленно выплывают семь силуэтов, упертых ногами в мерцающие химтеком доски. У того, что завис на вершине импровизированного треугольника, голова белая, птичья, и птичка совсем другого цвета коротко мажет синим крылом по маске. Скулы сводит, Джинкс неожиданно сбегает, сворачивается внутри плотным клубком, оставляя ее одну. Улыбка гаснет, брови сами собой изгибаются вопросительно-болезненно: «выбирай, мальчик-спаситель». Уставленные в лицо оружейные дула подрагивают, пулемет в руке холодит крепко сжатые на рукояти пальцы. Всего мгновение. Она убьет их всех, если понадобится, но источник жажды крови всех и каждого спрятался в груди, бросив ее одну. Ритмичный металлический звон и вскрики нескольких людей за спиной заставляют повернуть голову, устремляясь взглядом к бегущим навстречу людям в красно-черно-сером облачении. Первыми в глаза бросаются массивные металлические щиты с ребристой поверхностью, словно... - Ноксус! – сдавленно выкрикивает заунит за ее плечом. Несколько вещей случаются одновременно. Взвывают химтековые двигатели, пневматика ухает и щелкает, выплевывая сети и растяжки в спины загораживающим мост миротворцам. Некоторые из обряженных в синюю с золотом форму успевают выстрелить, но она ждала этого, и она быстрее – поворачивается, играюче уходя с траектории и ловя всего лишь одну пулю по касательной. Щека взрывается болью, что до сих пор брала на себя Джинкс, но Паудер только морщится, тут же расширяя глаза, поворачиваясь к подбирающимся ближе ноксианцам в боевом облачении. Откуда они здесь?! - На мост, живо! – хрипло и отрывисто командует она не успевшим еще растерять запал бывшим заключенным. – Давайте, быстрее! Два небольших шага вперед, чтобы уйти с дороги бегущих, и уверенно сжатый в руках пулемет. Ноксианцев удается лишь немного придержать, пока мимо бегущие люди прорываются сквозь путающийся в сетях жалкий остаток отряда миротворцев. Прожекторы светят в спину, мигают от проносящихся мимо людей, за спиной гудит и ревет то ли толпа, то ли двигатели ховербордов, но гул крови в ушах заглушает все, даже грохот выстрелов. Люди в красном и черном медленно, но уверенно движутся вперед, возле уха пролетает копье, но она ни на миг не опускает оружие, поливая неожиданных участников градом из пуль. За спиной Поджигатели и бывшие заключенные справятся, однако между ними и этой неизвестной угрозой – только она. Жанна, почему внутри так пусто, почему вдруг стало так страшно? - Отходи! - выкрикивает кто-то за спиной, голос молодой и незнакомый. Осторожный шаг назад, еще один и еще, предплечья гудят от отдачи, где-то в глубине сознания возникает и тут же прячется мысль о необходимости добавить в ручку пулемета амортизатор. Патроны скоро кончатся даже с учетом дополнительной ленты, ловко подсоединенной прямо к доводчику с правого бока, а обе руки заняты, и достать одну из оставшихся – всего двух! – бомбочек не представляется возможным. Сквозь выстрелы и крики, сквозь гул и шум в сознание прорывается страшный, гортанный, полный злобы и первобытной ярости рев прямо из-за спины, прошивает сознание насквозь, сковывает ледяным ужасом, заставляет тревожно встрепенуться даже затихший туман в груди. ВНИЗ!!! Пролетающее над головой огромное тело обдает смрадом старой крови и звериной шкуры, скрежещет когтями по мостовой и ревет еще громче, так, что закладывает уши. Пулемет выпадает из рук, повисает на ремне и больно бьет по бедру, а она смотрит с ужасом на того, кто выпрямился во весь гигантский рост на северных сходах с моста, прямо между ней и ноксианцами. Чья-то рука дергает на себя, выдирая ее из-под траектории очередного копья, ловит, обдает запахами табака и парфюма, через который пробивается мандариновое узнавание. Безоружный Силко помогает подняться, пятится, прикрывая собой и отталкивая на мост, дальше, к середине и на юг, к дому. Она послушно цепляется за него, отступает, неспособная сказать и слова, прерывисто дышит с приоткрытым ртом и во все глаза смотрит на разрывающую ряды мощными лапами-руками фигуру зверя, чья свалявшаяся клочковатая шерсть видна в свете немногих оставшихся прожекторов. Руки хватают ее, дергают дальше, назад, еще назад, и это тот же табак и что-то алкогольное с примесью пыли, хлопает на ветру плотная красная ткань накидки. - Быстрее, назад, - хрипло командует знакомый голос. Силко помогает отойти, вцепляется в нее руками, ощупывая, вымазывает руки и одежду в порохе и крови, но не замечает, гладит по прижатой к груди голове. Перед глазами мелькает металл и свет визоров, бело-голубой, правильный, и так хочется сказать, что она отомстила, но Вестник идет дальше, а она может только пытаться не расплакаться от страха в руках отца. Она так надеялась, что больше никогда его не увидит, и даже эта вовремя подоспевшая помощь не помогает справиться. Ей страшно до онемения, до хрупкого льда на кончиках пальцев, до облаков пара изо рта. Монстр, зверь ревет и крушит, ноксианцы не отступают, а перед залитой искусственным пилтоверским светом бойней черным росчерком замер человек с посохом. Паудер всхлипывает, задыхаясь от страха и чувства вины – не хочется выть и смеяться, хочется спрятаться, свернуться в клубок в безопасности и, парадоксально, докричаться до той, от кого так долго пыталась избавиться, той, что замолкла внутри. Все должно было быть не так, все не могло обернуться так плохо, но нет сил думать – кусочки мыслей пожраны страхом. Потом придет время думать и корить себя, потом придет время для чужого смеха внутри головы и тысяч вопросов, но сейчас... Сейчас она может только смотреть. Мост блестит чем-то масляным, отражает белый свет прожекторов так ярко, что неподвижно застывший посередине Виктор кажется еще темнее, словно покрытым поглощающей свет краской, и посох в его руке такой же темный, закрытый. Хочется закричать, утянуть его сюда, на юг, в безопасность, но она может только смотреть, оглушенная ревом и звоном стали о сталь. - С возвращением, - сипло говорят прямо на ухо. Виден только залитый бутылочным зеленым реагентом глаз, выглядывающий из-за воротника. Внутри вспыхивает мелочная обида и сразу гаснет, залитая чем-то теплым – Док сделал то, что счел нужным. Как и она сама. Худой, высокий, словно изломанный силуэт безоружен. Синджед – она никогда не называет его так, ведь это не имя – шагает вперед, расставляя в стороны покрытые незаживающими сочащимися ожогами руки, лишенные бинтов. С тонких пальцев срываются вниз красные капли. - Это он во всем виноват! – ревет навеки заменившая доброе лицо жуткая морда, оголяя полную острейших клыков пасть. – Возмездие... возмездие все ближе. Она вырывается из обхватывающих рук, дергается к нему, хватает за запястье соскальзывающими от крови пальцами и дергает на себя со всей силы, падает вместе с Доком на мостовую, отползает назад, утаскивая ослабленного ученого за собой. Тот вяло сопротивляется, глядя вперед, на обернувшееся в свете прожектора чудовище. Внутри толкается горечью – слабо, устало, из последних сил. Это не он... больше нет. Она отказывается быть слабой. Вечно бахвалящаяся Джинкс слишком мала против этого кошмара, она и сама чувствует себя маленькой и ничтожной несмотря на плещущееся в крови мерцание, но отпихивает Дока с моста и рвется вперед сама, на подгибающихся ногах шагает к замершему силуэту посреди масляного блеска. Все собранное потеряно по пути, нет ни мерцания, ни патронов, ни другого оружия. Это только она, но она все еще идет вперед, чтобы встать между чудовищем и теми, кто дорог, рядом с тем, кто важен. - Это нормально – защищать тех, кого любишь, - Виктор смотрит сквозь пространство всего секунду, но она замечает его взгляд, - даже если они не просят этой защиты. Он стоит там один, черный силуэт трехрукого человека с зажатым в ладони посохом. Залитый не смеющим его коснуться искусственным светом, один – перед всем Зауном, лицом к лицу с приближающимся к нему монстром, что ревет от боли и ярости беспрерывно, но продолжает ползти на обрубках конечностей, расплескивая кровь и топливо. Монстром, бросившим остатки непонятно откуда взявшегося отряда ноксианцев ради того, чтобы... Тяжелый вдох, такой же тяжелый выдох, но она выпрямляется рядом, глядя на медленно надвигающуюся на них тушу. Это уже не человек, не взбунтовавшийся результат эксперимента – чудовище из самой Бездны, калечное и изуродованное, но все еще живое и жаждущее крови. Навеянные страхом, нежеланные слезы текут из раскрытых глаз, но она не дрогнет. Так легко найти оставшиеся в карманах куртки бомбы и зажать пальцами сразу два кольца, вынимая заряды. Виктор – Вестник! – успевает первым: под мелькнувшим всего на миг лучом из хекс-когтя вспыхивает отражающая свет жидкость, заливая часть моста перед ними огнем. Сзади знакомо шуршит – кто-то растягивает «колючку» за их спинами. Получивший зарядом с шрапнелью прямо в морду монстр воет-скулит, но продолжает двигаться. Это страшнее всего – она точно знает, что живое не способно продолжать двигаться с такими повреждениями. Что на самом деле циркулирует в ее крови, если часть материала была взята у него? Она хрипло вскрикивает, когда незамеченное ранее тяжелое металлическое копье пробивает голову чудовища, выходя в горле и пригвождая его развороченную взрывом морду к горящей мостовой. Паудер ловит взгляд залитых кровью и страшным красным свечением глаз, и внутри все ухает, переворачивается, скрежещет и воет, сплавляя ее во что-то новое, покрывая перья на руках и дым в груди жутким налетом. Дым в груди тает, и за ним ничего нет, просто пустота без грамма облегчения. - Прости меня, - неслышно выговаривает она через искаженный плачем рот, глядя, как, повинуясь щелкнувшим пластинам посоха, перед ними разворачивается мерцающий голубым энергетический заслон, - прости... Пулемет на плече внезапно весит тонну, собственные колени не держат, и она хватается за худое предплечье в попытке устоять на ногах. Вестник недвижим, даже не поворачивает головы, глядя вперед. Она тоже смотрит, замечает, как лязгает металл, перерубая шейные позвонки монстра и человека. Одной ногой уперевшись в тушу, против них, на той стороне моста, на той стороне огня стоит крупная женщина почти без доспеха в чем-то, напоминающем оставленные в мастерской хекстековые перчатки, но с полукружьями острейших лезвий на концах. Стоит и спокойно смотрит, но взгляд на подсвеченном языками пламени лице такой, что по позвоночнику пробегает настороженный холод, заставляя упереться стопами в мостовую и сжать кулаки. - Гарпун, - отрывисто и громко командует механический голос, - и топливо. Она понимает, о чем он – оборачивается сквозь слабость и кивает расплывающемуся от слёз силуэту Севики. Та, кажется, кивает в ответ, но Паудер замечает это только краем глаза, возвращаясь к странной женщине. У нее седые объемные волосы, изрубленное лицо и черно-красная одежда – Ноксус, но почему? Женщина не препятствует, молниеносно выдергивая копье и убирая ногу с поверженного монстра, когда гарпун подтаскивает его ближе к югу, в самый центр ленивого невысокого огня. Воздух наполняет запах паленой шерсти, ветер треплет языки пламени и уносит вонь с собой. Вестник опускает заслон и кивает – в огонь летят первые доски и тряпки, плещется химтековая отработка, закрывая труп и заставляя его заняться трескучим пламенем, что растет между ними и северным берегом, и, кажется, вот-вот лизнет само небо. Она стоит там, пока от огромного спешно собранного кострища не остается один лишь жирный пепел – Вестник проследил, подбавляя температуры выстрелами лазера из хекс-когтя, чтобы от монстра не сохранилось даже осколков костей. Он ушел, так и не взглянув на нее, а слезы все лились, и не было им конца. Прохладные пальцы касаются лица, и она вжимается в худое тело, трется щекой с запекшейся кровью о дорогой костюм – он все равно испачкан, а ей это так нужно... Силко вздыхает, обнимая в ответ. Она жмурится: Виктор даже не посмотрел на нее, она ведь хотела как лучше, и это все проклятые ноксианцы, и теперь и Силко откажется от нее, все откажутся, а она ведь просто хотела как лучше... - Ты все сделала правильно, - произносит мужчина, и она замирает в его руках, - я горжусь тобой, Паудер. Розовые слезы незаметны на дорогой бордовой ткани, и она позволяет себе разрыдаться по-настоящему.