Звезды серого неба

Упертый в каменный выступ в метре под его ногами ховерборд другим концом давит в подбородок, но это не причиняет достаточно неудобства для того, чтобы Экко отмер, выходя из своего задумчивого состояния, и сменил позу. С уступа в пятнадцати метрах над поверхностью этого уровня прекрасно виден развороченный вход в заброшенную шахту, и он смотрит в исчерченную когтями по краям черноту провала, пытаясь собрать мысли воедино, пока те хаотично разбегаются внутри его черепа. Согласившийся выслушать его полупаническое бормотание Абис выглядел слишком спокойным для того, кому всего несколько недель - или месяцев, в последний год время ведет себя странно - назад подручные Силко обещали отсутствие войны с пилти. Возможно, дело в том, что Абиса не было на мосту, но вот сам Экко был, и он до сих пор не уверен в правильности поспешно принятого решения, втянувшего Поджигателей в эту заварушку. Что бы ни обещал Силко через своих людей, для парня это выглядело, как война. Как безумие. Заломившая брови Паудер, стекающая с ее лица бешеная улыбка, заменяющее ее неуверенное выражение, тихий шепот прямо в ухо, будто их не разделяли двадцать метров пропитанного порохом, чаячьим дерьмом и обещанием насилия воздуха: «мальчик-спаситель». Он почти не помнит, как направил ховерборд вниз, прямо на спины миротворцев, не помнит, как занес руку с битой... Она напугала его - хрупкая девушка во главе озверевшей толпы людей с горящими безнадежностью глазами. Он слышал ее крики на подходе к мосту, срывающиеся, яростные и безумные, полные злого смеха, он видел ее лицо позже - пустое и осунувшееся, полное страха, но она продолжала. Стреляла по закованным в металл ноксианцам, стояла рука об руку с таким же хладнокровно-пустым Механиком... Заливала розовым вычурный пиджак химбарона. Он ни за что бы не подошел - увидеть Силко так близко и сдержать себя, продолжить помогать остальным уводить заключенных и перетягивать собранными с толпы зрителей обмотками раненых, одновременно успевая передавать по живой цепочке сотен рук топливо для огромного кострища... Хаос и кошмар, разделивший два города, обещавший только больше насилия и всего одна, хоть и ненормально сильная и быстрая девушка, которая стала его причиной. Экко зажмурился и потер глаза, выругавшись сквозь зубы из-за стертой с лица белой краски. Он хотел бы на нее злиться, хотел бы ненавидеть за это, за то, какую угрозу она привела в Заун, но отчего-то не получалось. - Шериф пилтошек запихнул ее в одиночку за то наше ограбление... Паудер не сомневалась, не маялась размышлениями и не спрашивала чьего-то совета: пришла к пилти и взяла месть голыми руками, так, будто та принадлежала ей по праву. Экко не мог не уважать ее за это, за то, что у той все-таки вышло задуманное. Не мог не злиться за то, что сама она препятствовала такому же шагу с его стороны, вцепляясь в одежду Силко тонкими пальцами. Малышка Пау-Пау, подруга детства, над которой временами зло смеялись названные братья, оказалась сильнее и талантливее его самого, удачливее даже. Это бесило, но ненависти все еще не было. Он ненавидел скорее себя за то, что понимал. Блеск отполированных гильз и шестеренок, вплетенных в длинные синие косы, отвлекает Экко от раздумий. Паудер здесь, бегом скрывается в глубине пещеры, где едва не умерла, во входе во временную тюрьму сожженного на виду у всех монстра, и он замирает почти на минуту, сжимая челюсти, не зная, следует ли дать знать, что они оба зачем-то пришли в это место сегодня. Он пришел сюда, он думал о ней, и она пришла сюда тоже - везение или неудача? Камень и земля еле слышно шуршат под подошвами ботинок, на руках фантомно чувствуется легкий, совсем птичий вес бессознательного тела, в ушах стоит гул двигателей и хриплое дыхание, пока их не сменяют врезавшиеся в память вопли боли... Это не то, о чем он думал, но то, что старался забыть. Голубая вспышка выбрасывает его из воспоминаний, касается плеча вскользь, отпихивая за границы входа, он вскрикивает, отпрыгивая как можно дальше в сторону, падая на землю и глядя на рушащийся свод и засыпающие вход камни, еще один, ужасающий и хриплый крик рвется из горла, едва мозга достигает осознание произошедшего, он тянет руку вперед, сам не понимая зачем, но вспышка не гаснет. Экко замирает снова, только чтобы расширившимися зрачками проследить, как сходящаяся волна восстанавливает разрушения так, будто ничего и не было. Два вздоха уходят на то, чтобы снова вернуть себе восприятие реальности – что это, Бездна побери, было?! – и, вскочив на ноги, рвануться внутрь, к источнику жуткого явления. - Эй, какого хрена? – выкрикивает он, заглядывая в пещеру. – Ты совсем рехнулась?! Паудер стоит в двадцати метрах от входа на развороченных путях для вагонеток и смотрит в ответ с пустым, спокойным выражением на бледном лице. Тонкая, вытянутая фигура с установленной на ладонях игрушкой, источающей знакомое голубое свечение. Экко подходит ближе, не понимая, что вообще он может ей сказать: так и не успел определиться, восхищен он ее недавним поступком или пребывает в ужасе, но случившееся только что напугало его без всяких «но». Повзрослевшая подруга детства соткана из сюрпризов и противоречий. - Спасибо за вчерашнее, - безразлично говорит она и вздыхает, худым пальцем поглаживая основание игрушки, цепляя какой-то мелкий узор. – Уходи, Коротышка – тут стоять опасно... - Что это? – хмурясь в ответ на неприятное, полузабытое прозвище, кивает он на игрушку. Паудер слабо улыбается: - Реститутивная обезьянка, это она... Не важно. - Что это было? – он крутит головой, осматривая испещренный трещинами свод пещеры, старательно отвлекаясь от всего, что лезет в голову совершенно некстати. – Я имею в виду, ты взорвала тут все, а потом была эта волна... - Реституция – возврат к изначальному, - так же безразлично поясняет девушка. – Разрушение без последствий. Тебя задело? Он мотает головой, накрывая рукой плечо – всего лишь ударился и стесал верхний слой кожаной куртки о камни, ничего серьезного. Просто штопать и покрывать пропиткой – снова. - Хорошо, - кивает заунитка, - на людях мы ее не проверяли. Он сглатывает, представляя, что должно твориться у нее в голове, чтобы добровольно взять в руки что-то настолько ужасное, захотеть разлететься взрывом на клочки и тут же быть собранной заново... Стоп, «на людях не проверяли» значит, что... - Тебя не задевает? – удивленно поднимает он брови. Девушка мотает головой, и он облегченно выдыхает почти против воли. - Зона поражения начинается примерно за полтора метра от центра, и... – она вскидывает на него глаза, и на миг в розовых с золотом радужках мелькает что-то странное. – Хочешь попробовать? Он вздыхает, наклоняя голову, не зная, что ответить. Хекстек, о котором он едва ли слышал и только вчера имел сомнительное счастье наблюдать. Технология пилти в руках Зауна – воодушевляюще и опасно одновременно, но стоявший на мосту Механик не дрогнул, демонстрируя не только Нижнему и Верхнему городам, но и невесть откуда взявшимся ноксианцам то, чем владеет. Это выглядело, как демонстрация силы, как спланированная от и до акция, завершившаяся жутким крещендо из сожжения гигантского трупа монстра, один вид которого обеспечил кошмарами половину города - интересно, кто-нибудь задавался вопросом о том, что это за ужас и где он прятался в их городе до сих пор? - но сам Экко знал и настойчиво объяснил после случившегося всем, кто согласился слушать, что все это оказалось роковым совпадением. Он, по нелепой случайности, получил нужную для этого вывода информацию раньше, возможно, всех остальных. Заун выглядел угрожавшим войной потому, что одной девушке с синими волосами было обидно за сестру. Какая нелепость - и настолько в духе всего, что он о ней знал! Заунитка перед ним совсем по-детски заламывает брови, это даже не Паудер, это малышка Пау-Пау, лучшая подруга из далекого детства, испорченного худощавой рукой с перстнем-печаткой с распахнутым глазом. Он уже видел этот взгляд – вчера. Экко, тихо выдохнув, кивает и осторожно подходит ближе. Руки у встающей прямо перед ним заунитки прохладные, ладони узкие и маленькие, и это потрясает – он знает, на что она способна, знает, что она куда сильнее его, но эта обманчивая внешняя хрупкость никак не хочет сочетаться с вживленным в вены могуществом. Убийца и ребенок сочетаются в одном человеке с тонкими пальцами и розовыми глазами. Экко жмурится на миг, позволяя повернуть ладони и установить на них игрушку, и тут же открывает глаза, опуская взгляд на потрепанную обезьянку с расчерченным непонятными значками корпусом. - Не дергайся, - предупреждает заунитка, делая еще один крошечный шаг навстречу и крепко обхватывая пальцами предплечье, залезая рукой под рукав куртки, - будет очень ярко. Пальцы второй руки каким-то неуловимо-хитрым движением проворачивают винт в спине обезьянки, игрушка хлопает металлическими тарелками по сияющему гранями голубому кристаллу, и он снова перестает дышать. Пещера вокруг них взрывается камнями и светом, разлетается под ударной волной, чтобы будто бы через миг собраться вновь, оставляя в воздухе лишь затухающие искры, похожие на светлячков, что селились в кроне Древа. Это ужасно, вид разлетающейся щебнем и тут же собирающейся вновь пещеры потрясает, а источник абсолютного контроля в руках пугает даже больше последствий. Он не понимает – не хочет этого понимать. - Как тебе? – с взволнованной хрипотцой спрашивает Паудер, вглядываясь в его лицо. - Я не... – он прочищает горло, вспоминая, как дышать, ожидавший, но все равно удивленный тому, что они остались невредимыми в этом маленьком круге посреди развороченных путей, которые сначала испарило взрывом, а потом срастило заново из невесомой пыли. – Я не очень понял. - Еще раз? – отчего-то взволнованно спрашивает Паудер. - А она, ну, не перегреется? – с опаской спрашивает подросток. - Хоть сутками запускай, - хмыкает заунитка и мрачнеет, отводя глаза. – Иногда, если совсем плохо, я так... Он кивает – дрянная тема, и ему не хочется в нее лезть. Паудер пришла в место, где едва не умерла, чтобы взорвать себя внутри, хоть и относительно безопасным способом. Никогда не чувствовавший тяги к смерти Экко все же осознавал, как мало нормального было в ее поведении. Осознавал и мало чем мог помочь – разве что не бросать ее с этим одну. У него почему-то не получалось ее ненавидеть, у него почему-то не получалось уйти. - Подожди, - он отпускает одну руку и лезет в карман, доставая хронометр и подкручивая управляющие колки. – Хочу засечь, сколько точно времени проходит до отката... Не то, чтобы ему действительно было это интересно – сердце все еще колотилось где-то в горле, игрушка все еще холодила ладонь. Паудер хмыкает, тонкий бледный палец цепляет тянущуюся от хронометра цепочку с карабином, закручивает, легко натягивая, и тут же отпускает. - Твои часы, - неожиданно тепло улыбается девушка и снова грустнеет, избегая смотреть в глаза. – Мне жаль, Экко. Мне очень, очень... Вот только... И я... Она всхлипывает, и он роняет хронометр, оставляя его болтаться где-то на уровне коленей, осторожно обхватывая рукой ее предплечье. - Я знаю, - он тоже отводит глаза, поджав губы. Все это жутко странно и у него до сих пор разрывает голову от противоречий, и думать о том, во что превратились их жизни из-за той проклятой наводки, совсем не хочется. Он подбирает хронометр и заканчивает настройку в тишине. - Запустишь? – предлагает подросток, кивая на занятые хронометром и игрушкой руки. - Давай тогда по-нормальному, - фыркает Паудер, постукивая ногтем по металлической спинке игрушки. – Один старт, четыре стоппера? Он кивает, давя грустную улыбку – она до сих пор помнит об этом. - Тогда старт на ударе, - сосредоточенно хмурится заунитка, закусывая губу и тут же отпуская, - первая отметка на взрыв, вряд ли будет даже доля секунды, но все же... Потом на окончание ударной волны и третья на схлопывание. - Ты уже с ней экспериментировала? - Нет, это же всего лишь игрушка, - вздыхает Паудер, поднимая руку и шаря по футболке под ключицами, будто желая за что-то схватиться и не находя, царапая ткань ногтями. – Просто Вик приучил... Засечь время правильно удается далеко не с первого раза: он все еще инстинктивно замирает с каждым всплеском незнакомой голубоватой энергии, но не отдает хронометр Паудер – зачем-то хочет снять данные сам. Та не возражает, запуская реститутивную обезьянку снова и снова, искры оседают на ее коже, путаются в волосах, пока они, застывшие, раз за разом взрывают пространство вокруг себя в тщетной попытке... Экко не уверен, что именно они пытаются замаскировать под эксперимент. Прошлое не взрывается, оно повисло в воздухе между ними, в безопасности от разрушений. Паудер, как ему кажется, успокаивается, с интересом следит за стрелкой зажатого в руке хронометра так, словно они действительно собираются фиксировать эти данные, так, будто после первого удачного эксперимента они собираются остановиться. Экко кажется, что само время застыло вокруг, и сами они застыли, навеки живущие в нескольких мгновениях от взрыва до обратной волны. Реституция – возврат к изначальному состоянию: что бы ты ни сделал, ничего нельзя изменить. Зацикленность длинной едва ли больше... - Четыре секунды, - непонятно чему кивает он, убирая хронометр в карман, - две на волну, две на возврат... - Сначала она только взрывалась, - хриплым, посаженным голосом отзывается Паудер, отворачиваясь и отпуская игрушку, обнимает себя руками. – Это Виктор сказал, что если добавить руны, то можно компенсировать эффект, ну и... вот. - Руны? – удивленно вскидывает брови Экко. - Ага, это как отдельный язык, - дергает головой заунитка. – Видел круги на Вратах пилтошек перед переносом? Ну вот это матрица, а закорючки внутри – руны. - Подожди, то есть, теоретически, можно сделать так, чтобы эта штука увеличила время действия или, скажем, обошлась без взрыва? Я хочу сказать, если сначала был только взрыв, значит, возможен и только откат? - Понятия не имею, - пожимает плечами Паудер. – Зачем вообще может понадобиться откат длиной всего в четыре секунды? Брызги крови на утоптанной тысячами подошв земле, влажный след окрашивает подвальное окошко. - Иногда, - он сглатывает, отворачиваясь, - этого может быть более, чем достаточно.

***

Он множество раз наблюдал, как люди выпускают стресс и ярость в криках и разрушениях. Ему всегда казалось это глупым и бесполезным, и теперь, попробовав, он не испытывал ничего, кроме неловкости. Улетевший в угол ящик с инструментами предстоит поднять и вернуть на место, разложив разлетевшиеся по полу ключи и отвертки, а надсадный, вымученный вой только саднит горло, совсем не помогая справиться. Он разочарованно помотал головой, добрел до самого темного и удаленного от входа угла и осел там, скрючившись и сжавшись в комок, вжимая пальцы в металл маски до боли, лишь бы не растерзать скрытое под ней мягкое лицо из плоти и крови. Виктор не может сказать, что именно заставляет его снова возвращаться в этот угол, снова ощущать себя так погано, снова тянуться ногтями к щекам, но он знает точно, что предпочел бы не чувствовать этого вовсе. Приятные чувства стоили негатива только для тех, с кем случались чаще раза в десятилетие, и отношением к этой группе лиц он похвастать не может. Предательские эмоции не подчинялись ни логике, ни носителю, раз за разом выворачивая его наизнанку и заставляя возвращаться к сожалениям о собственной человеческой природе. - Не человек, а функция, как же, - сипло произносит он так, что синтезатор голоса искажается техническими помехами. – Функция такой sranje не страдает. Отвратительно: он не может кричать и швыряться вещами, но и работа сейчас не кажется достойным отвлечением. Но он должен продолжать, сейчас это важно, как никогда, и Виктор мысленно разрешает себе всего пять минут молчаливой замершей в углу истерики прежде, чем подняться. Столы укрывают десятки незаконченных чертежей и набросков – все, что он когда-то счел слишком опасным и разрушительным, все, что в мирное и спокойное время не должно было увидеть свет и чьи-либо руки кроме его собственных, все, что по-хорошему давно стоило уничтожить, но он зачем-то прятал в запертый архивный ящик. Паудер – о, Жанна, его маленькая синяя птичка с дрожащими от пулеметной отдачи руками – претворяла свои и чужие кошмары в жизнь, он же тщательно каталогизировал и прятал подальше, мечтая, что никогда в жизни не обратится к этому архиву. Разве что чтобы разобрать собственный посох и похоронить его здесь же. Тяжелый, обитый броней сапог легко и почти грациозно убирается со спины монстра, не задевая ощетинившиеся острым армированным стеклом остатки колбы с химтеком. Высокая и крупная, покрытая шрамами темнокожая женщина с лезвиями в наручах и тяжелым удлиненным копьем в пальцах мельком смотрит на обезглавленное чудовище Синджеда, поднимая глаза над занявшимся огнем и впиваясь взглядом в визоры маски. Виктор не реагирует – он устал, перегружен и едва ли одушевлен, на его плече висит Паудер, а в руках зажат мелко вибрирующий от мощи заряда посох, но женщина смотрит в глаза, остается стоять напротив, пока подожженное тело с застрявшими в плоти и шерсти гарпунами забрасывают досками и тряпками, заливают напалмом. Этот взгляд напугал его, легко читаемое происхождение женщины добавило поводов для беспокойства: он так погрузился в конфликт городов, что забыл об этих северных соседях. Ноксус – нация фанатичных экспансионистов, знаменитых в первую очередь безжалостностью своих многочисленных армий. Виктору не хотелось думать о том, что значит для Зауна появление ноксианцев в Пилтовере, но мог примерно предположить, что не сможет остаться в стороне. Первое, что приходило в голову – война на уничтожение, и заунит гнал от себя эти мысли, судорожно перебирая черновики. Они должны суметь себя защитить – и перед этой задачей его собственные эмоции не должны иметь значения. - Ты пришел, - усталость едва заметна в неизменном сиплом голосе из-под воротника. – Будешь задавать вопросы? - Скорее попрошу тебя исправлять мои собственные догадки, - отвечает Виктор, сняв маску с лица и закрепив на поясе, и криво, измученно улыбается алхимику. Почти не пострадавший - не считая кислотных подпалин, царапин и вмятин на корпусе, которые он еще найдет время выправить и зачистить - Блицкранк толчется снаружи пещеры, вход в которую для него слишком мал. Голем полурадостно-полуоблегченно воет привычное обращение и мигает визорами глаз, когда Виктор обещает заняться им чуть позже. Заунит бесконечно рад, что Доктору не понадобилось пустить в утиль его самый многообещающий проект. Он не позволит навредить своему детищу, и механоид останется последним, чью модификацию в оружие ученый согласится рассмотреть. Но сейчас он ждет снаружи, а сам Виктор осматривается в несколько опустевшем интерьере главного помещения лаборатории в пещерах. Доктор дает ему на это время - как всегда. Виктор не хотел понимать мотивы пилтоверского ренегата, но, кажется, просто успел за годы узнать его достаточно, чтобы делать это задним умом, практически против собственной воли. Он говорит, и Синджед лишь смотрит в ответ, время от времени болезненно морщась – темы, к сожалению, далеко не из приятных. Зауниту даже странно осознавать, что его догадки оказываются верными если не в деталях, то в общем контексте. Доктор знал, что его чудовище, в котором от Вандера осталась разве что пара крупиц мотивации, не мертво, знал, что оно рано или поздно вырвется из заточения, и он собирался быть к этому готовым: работал тайно, скрывая новый проект, соединивший в себе все их наработки по контролю эмоций. Полученная токсичная жижа неподходящего назначению жемчужно-белого цвета была настолько едкой, что ее применение даже на крысах не дало никакого результата кроме летального, но потребляющий химтек и мерцание в равных дозах монстр выдержал достаточно, чтобы выполнить свою задачу. То, что осталось от Вандера, должно было поспособствовать прорыву Паудер, и взамен Синджед обещал ему месть – возможность разорвать самого алхимика на куски. Виктор спас своему первому наставнику жизнь, сам того не осознавая: он попросту не догадался проверить, что происходило у него за спиной. - Она захотела уйти, и я знал, что не смогу остановить ее, - мерно, безэмоционально объясняет алхимик, - однажды я уже пытался. Но я не боялся, Виктор – я знал, что в моих силах помочь ей вернуться невредимой или восстановить позже. Один или с твоей помощью, но я бы справился. Паудер бы ни за что не пострадала, и я готов был поставить на это собственную жизнь. Заунит сидел на стуле возле пустого и, кажется, даже начавшего покрываться пылью хирургического стола и тупо смотрел на местами поеденную коррозией сталь, сжимая в пальцах маску. Доктор пугал и восхищал его одновременно, гений и безумец, чудовище худшее, чем все, что выходило из-под его руки, и в то же время любящий – по-своему, очень в духе не родившего его Пилтовера, но выбравшего его Зауна, но бесспорно любящий – отец. Отец, что, не ограничившись Орианной, выбрал себе еще одну дочь, и, кажется, не прогадавший. - Мне жаль, что она не пошла с этим ко мне, - размыкает он губы, тут же морщась от того, сколько горечи проливается в голос из самого сердца. – Мне жаль, что она была в этом одна. - Она выбрала быть в этом одна, - спокойно несоглашается Синджед, - да и ты бы не справился. Виктор пожимает плечами – может, и так. В нем на удивление было слишком мало присущей заунитам жестокости к миру вокруг, он не тянулся к насилию и даже избегал его, едва ли находя в себе достаточно рационального, чтобы смириться с его вынужденной необходимостью тогда, когда не видел других путей даже после часов размышлений. Паудер была другой, лучше него во многом. Гениальнее, приспособленнее... Слава Жанне, удачливее. - Ты все еще хочешь, чтобы Орианна вернулась? – спрашивает он. Доктор хмурится – эмоции едва ли хорошо читаются на его голом, поврежденном лице, но Виктор справляется. - Я хочу поговорить с ней еще раз, - отвечает алхимик, вынимая из кармана часы и вглядываясь в выцветший рисунок на внутренней стороне крышки, - объяснить все и убедиться, что она будет в безопасности. Если она не захочет оставаться со мной, это должен быть ее осознанный выбор. Я не смог удержать ее однажды и не вижу смысла пытаться снова. - Доктор, я... – Виктор поджимает губы и болезненно хмурится, но находит в себе силы продолжить. – Возможно, это я стал причиной, по которой она сбежала. Перенос был полным, но матрица не была пуста, и я не провел необходимые тесты... - Значит, проведешь их еще раз, - взгляд алхимика прожигает не хуже кислоты. – Я никогда не просил тебя сделать ее идеальной, Виктор. Я просил тебя вернуть ее мне. - И я верну, - жестко кивает ученый, поднимая глаза. Он ждет удара или крика, может быть, оскорблений, когда следит за шагающим к нему со своего места мужчиной, и спокойно опустившаяся на плечо ладонь заставляет вздрогнуть против воли. - Без тебя у меня, возможно, не было бы и шанса, - спокойно говорит Синджед. – Уж точно не так быстро. Даже если это действительно твоя ошибка, я не виню тебя. Не имею ни права, ни желания. Рука в перчатке осторожно, но крепко сжимает худое, обмотанное бинтами запястье, и Виктор снова кивает. - Спасибо. Месяцами неисчезающая ноша на плечах давит чуть меньше, это влияние почти незаметно, но ему, определенно, теперь хотя бы на грамм легче дышать.