Звезды серого неба

- Я не бывал здесь, - Экко вертит головой медленно и настороженно, осматриваясь в заброшенном гроте, охраняемом огромной, древней даже на вид фреской. – Кто это? - Не узнал? – натянуто фыркает Паудер. – Жанна, кто же еще... Тот старик в твоей общине – отсюда. Парень нервно сглатывает и тут же приоткрывает рот под защитной маской: Йиржи рассказывал о катастрофе шуримцев, и после они долго лазали по трубам, перекрывая возможные пути протечек отходов, стремясь защитить Древо и самих себя – дышать стало чуть труднее, но чувство безопасности того стоило. Он услышал эту историю впервые года три тому назад, и даже сухой пересказ старика, не ставшего свидетелем выброса, обеспечил ему пару недель ярких кошмаров, а подсвеченная светляками зелень Древа отдавала тревожной химтековой люминисценцией еще на протяжении нескольких месяцев. - Виктор?.. - Да, - обрубает несформулированную догадку Паудер, сверкая глазами над кромкой респиратора. - Зачем ты привела меня сюда? – он цепляется пальцами за закрепленный за спиной ховерборд, отчего-то не решаясь подняться в воздух и осмотреться с высоты, подлететь к виднеющейся наверху расщелине с врезанными в скалу остовами ржавых лестничных перекрытий. Жуткое место, отравленное, мертвое... Разровненное и разрытое кем-то или чем-то не слишком аккуратным: повсюду валяются комья земли, в углу свалены ржавые обломки стали и прогнившие доски – разобранные останки чужих жизней. Тел поблизости он не видит, но прошли десятки лет, и кто знает, на чем именно они сейчас стоят... - Жанна – это ветер, а здесь его совсем нет,- непонятно отвечает заунитка, снова поднимая глаза к женщине на фреске. Экко не дожидается продолжения, отходит ближе к началу тропы и, вздохнув, все же поднимается в воздух. Община – он не знает названия – занимала огромный грот, вероятно, здесь когда-то селились сотни людей: растили детей, работали, может, даже торговали, и все это кануло в бездну от одного выброса с фабрики, располагавшейся на уровень ниже, там, где теперь все завалено камнями. Пещера закрылась, и теперь невозможно определить, какой она была – раскопки завалов на нижних уровнях часто грозили только большими разрушениями. Остался только пустой грот с хранящей его покой фреской. Паудер права: даже наверху, возле самой расщелины, ведущей к линиям, здесь не было ни намека на сквозняк. Застывшая, мертвая пустота. - Я ...у по-есить ...ину! – доносится до него искаженный эхо крик девушки. - Что?! – машинально кричит в ответ он и тут же снижается, помотав головой от досады. Парень настойчиво игнорирует исковерканные химикатами и временем останки ведущей наверх лестницы – не все, что он заметил по пути сюда, похоже на металл и ржавчину. Там все еще висело... что-то, к чему он предпочел не приглядываться. Лохмотья и изломанные конечности, прорванная на почерневших костях истлевшая плоть дожидались свидетеля, способного взмыть в воздух, и он совсем не хочет становиться тем самым первооткрывателем. - Турбина! – восторженно восклицает Паудер, не замечая провалившегося внутрь взгляда заунита. – А лучше несколько, целая серия – прогнать воздух по цепи, чтобы... - ...отрава поднялась наружу? – резко бросает он. – Люди пострадают, неужели тебе важнее порадовать Вестника, и плевать на остальных?! Девушка смотрит на него сначала раздраженно, но с каждым мигом ее брови хмурятся, взгляд все внимательней, и ему уже неловко за эту вспышку. Лучше бы они оба снова сидели в мастерской Механика и корпели над изъятым из игрушки шуримским кристаллом, чем... Он жалеет, что поддался ей и пришел сюда. - Сколько? – спрашивает Паудер, выбивая его из равновесия, и бросает короткий взгляд наверх. – Ты видел, там есть что-то... кто-то, да? Сколько? - Два, может, больше, - он хмурится, сжимает переносицу руками между кромками защитных очков и маски-фильтра. Паудер серьезно кивает, глядя прямо в его глаза: - Надо снять, - говорит она сущую бессмыслицу. – Тел быть не должно, Вик... Он не должен знать. Она предлагает ему этим заняться? Экко не сможет – наверное. Не хочет проверять. - Давай сюда свою доску, трус, - зло и раздраженно цедит девушка, шагая к нему и протягивая руку. – Это всего лишь старые трупы, мне не привыкать... Он ловит худое запястье – крепко, быстро, не отводит, но и не дает протянуть дальше, схватить край ховерборда за спиной. Как бы Паудер ни храбрилась, зрачки розовых глаз дрожат, и спрятанные под респиратором тонкие губы, скорее всего, искривлены в далекой от решимости гримасе. - Это обязательно? – хмурится он, вглядываясь в ее лицо, и вздыхает, ругаясь про себя. – Ладно, полетим вместе, борд выдержит... Как будто они не проверяли – при еще менее приятных обстоятельствах. Изображенная на фреске женщина – дух ветра, покровитель города, если верить россказням Йиржи – следит голубыми глазами за их подъемом на огромную высоту. Паудер крепко вцепилась в его плечи и крутит головой, глядя по сторонам, периодически закрывая разлетающейся длинной челкой обзор. Экко медлит, придерживая девушку за талию и для страховки сжимая в горсть грубую кожу неизменной шахтерской куртки. - Я точно соберу себе такой же, - восхищенно шепчет заунитка, поворачиваясь к нему и сталкиваясь почти нос к носу, - и обязательно обгоню тебя, Коротышка. Он невесело, напряженно усмехается – девушка ниже его почти на полголовы, а ведь он еще растет. Чем ближе они к расщелине и остову лестницы, тем мрачнее становится настроение обоих. Экко подлетает почти вплотную, и смотреть на истлевшие тела сложно – тяжелое, непривычное во всегда спешащем избавляться от трупов Зауне зрелище. Паудер прижимается ближе, они оба наверняка думают об одном и том же: те, кого они потеряли навсегда, сейчас лежат в какой-то забытой духами шахте, истлевшие и изломанные, все еще сохранившие остатки одежды, в которые они когда-то с удовольствием и теплом вжимались ладонями и лицами. Он вздрагивает, когда Паудер тянет у него из-за спины биту. Экко только смотрит и удобнее удерживает девушку, следит за ее намерением и послушно подлетает к ржавым останкам благоустройства общины. Несколько толчков, и три изъеденных временем и токсинами тела срываются вниз с хлипких перекрытий, с тихим, отражающимся от сводов ударом, достигают дна грота – возможно, так и не расцепив объятий до самого конца. Скрючившиеся в объятиях сквозь жизнь и смерть – возможно, они были семьей. Повисший на перекладинах, явно умерший от падения мужчина присоединяется к ним еще через несколько минут. Рука Паудер, опускающая зажатую в пальцах биту, дрожит, и он инстинктивно прижимает девушку к себе, удерживая в объятиях на огромной высоте. - Это всего лишь трупы, - глухо всхлипывает она сквозь респиратор. – Я должна была привыкнуть, я привыкла, почему... Потому что она никогда не видела их такими – понимает Экко. Так же, как и он сам, с шоком и ужасом пялящийся в пустоту над ее головой, старающийся не опускать взгляд вниз, на дно грота. Традиция шуримцев жечь тела, строящийся по указке Вестника крематорий – все это обрело в его голове ясность и новый смысл. Никто не должен видеть – и даже представлять – родных и близких такими, какими они только что увидели незнакомцев. - Мы их сожжем, - сипло говорит он, стискивая худые плечи. – Внизу есть доски, я видел, сольем топливо из борда, этого должно хватить... И они жгут, хоронят так долго ждавших этого шуримцев так, как те бы того пожелали. Истлевшие останки легко поддаются жару небольшого, пропитанного химтеком костра, и Экко отдаленно морщится, сожалея, что у них не вышло развести огонь без использования вещества, ставшего причиной смерти общины. Безразличная хранительница города взирает на них пустыми глазами, огонь лениво чадит идеально вверх в заброшенном пространстве грота без единого сквозняка. Худая прохладная рука чуть царапает ногтями его ладонь, сжимает с силой, почти до хруста. - Спасибо, - еле слышно говорит ему Паудер. Он тихо мычит что-то солидарное и, вздохнув, пытается разрядить обстановку: - Если поставить на турбины фильтры вроде производственных, можно очистить воздух достаточно... И те деревья алхимика помогут – тут много земли. Заунитка вырывает руку и тычет его кулаком в плечо, насмешливо наклонив голову, пряча печаль в глазах за прищуром. - Думаешь, самый умный? У меня уже есть чертежи и даже часть материалов! - Я помогу, - он снова перехватывает ее ладонь и оборачивается к огню. Картинка маленького алтаря посреди заброшенной фабрики выглядит так, будто следующим Паудер придаст огню именно его, но он отчего-то уверен, что этого не произойдет.

***

Синджед удивительно холоден с дочерью для того, кто решил пожертвовать всем ради ее спасения, Орианна же не блещет эмоциями ввиду неспособности – очередная его ошибка. Виктор наблюдает за обоими с растущим чувством дискомфорта, все больше сожалея, что на этот раз решил присутствовать при разговоре. Корин Ревек – конечно, он узнал имя наставника до того, как Джейс Талис решил ворваться в Заун с отрядом миротворцев, настаивая на разговоре, куда больше напоминавшем захват, но не потрудился выяснить о нем больше. Талис, очевидно, говорил с кем-то, заставшим те события, он знал больше Виктора, и последнего неимоверно раздражает осознание своего промаха, но спросить Доктора о прошлом он не посмел. Вероятно, Паудер была известна история алхимика, но Виктор, никогда не ставивший во главу угла личность, так и не догадался спросить – ни в детстве, ни позже. Если бы не проблемы с Орианной, он никогда бы и не подумал, что ему пригодится подобная информация. Человеческие судьбы, конечно, влияли на опыт и поступки, но ученый всегда тяготел больше к делам, чем к историям, и теперь с удивлением обнаруживал, что оценить создание мерцания без контекста больше не способен. В первую очередь наркотик и мутаген стал для него способом спасать жизни, и только после – всем остальным. Когнитивные искажения, от которых не смог спрятаться даже он, столь тщательно вымарывающий из собственного сознания лишнюю информацию. - Тебе необходимо научиться обращаться с собственным телом, - Синджед негромко выговаривает дочери неозвученные мысли Виктора. Орианна мямлит – ему почему-то кажется, что именно так она бы звучала, обнаружься у девочки такая способность – в ответ о том, как хотела спасти, как испугалась, как ей помогли... Виктор не вслушивается: ему, честно говоря, безразлично, что теперь будет делать с новообретенной жизнью мисс Ревек. Его куда больше волновали мысли ее отца, но алхимик не смотрит на него и краем глаза, все сухое и сосредоточенное внимание обращая к дочери. - Севика почему-то знала, что я найду тебя тут, - шепот на ухо заставляет его вздрогнуть и обернуться, тут же растягивая губы в облегченной улыбке. – Ждем диверсии? Паудер неслышна, когда ей этого хочется, а Доктор и его дочь слишком сосредоточенны друг на друге, чтобы заметить появление девушки за его спиной. Виктор тихо хмыкает, стучит по прикрепленной к поясу маске металлическими пальцами, привлекая внимание: если сам ученый добровольно отрешается от происходящего при нем диалога, то любопытная Паудер способна вмешаться в любой миг, насторожив собеседников, спровоцировав срыв механической девочки, в стабильности которой никто из присутствующих до конца не уверен. - Я тебя помню, - говорит ей Орианна, поворачиваясь. – Девушка с синими волосами, ты... - Да-да, это я, та самая, с моста. Во плоти! – за бравадой заунитки ученый без труда видит все скрытые эмоции, от самоуничижения до застарелого страха, и они отзываются тупой болью под металлом на его висках. - С моста?.. – удивленно спрашивает Орианна. – Нет, ты была тут, я помню твое лицо! - А... – девушка немного тушуется, бросает неуверенный взгляд на Синджеда и вышагивает из-за спины Виктора, двигаясь вперед. – Ну, добро пожаловать в новую жизнь, давай-ка не как в прошлый раз, ладно? Было жарковато. Виктор переводит взгляд с обхватывающей правое плечо сквозь рукав куртки тонкой руки в сторону и встречается с таким же красноречивым, как и у него самого, взглядом алхимика. - Ты хотела спасать жизни, - в тишине пещеры его родной голос скрипит не меньше динамиков маски, привлекая внимание Орианны, - и во всей Рунтерре нет лучше места, где ты могла бы этому научиться. Плавающая в стеклянной банке голова Деккарда с расплывшимися от проведенных в формалине лет чертами ничуть не меняет его уверенности в сказанном. Виктор видел, как Доктор спасает жизни, отлично знает, на что он способен, и только надеется, что талант к созданию монстров не был семейной чертой – Орианне хватит базовых познаний в физиологии и медицине. - Коротышка будет в восторге, - фыркает Паудер ему на ухо. - Абис согласен, значит, согласится и он, - упрямо скрипит модулятором голоса Виктор. – Здесь – самое подходящее для ее адаптации место. Заунитка кивает, глядя на восторженно осматривающую огромный шуримский гинкго Орианну и жмущихся в стороне от механоида детей общины, у которых на лицах огромными буквами написан интерес. - Она придет к нему, - девушка убежденно кивает сама себе, встряхнув челкой. – К нему... тянет что-то, ты должен был это заметить. Теперь – ее очередь. Виктор мог бы с ней поспорить: он пришел к Синджеду во второй раз не из тяги, но из нужды, а детские воспоминания от первой встречи давно затерлись, оставив лишь ряд самых ярких образов. Тяжесть механического кораблика в руках, мокрые камни у ручья и скользкий от фиолетовой от сока слюны язык удивительно дружелюбного волнореза. - Она умирает, - без обиняков поясняет отшельник, - но я пытаюсь это предотвратить. Виктор отворачивается, испытывая необходимость спрятать лицо даже несмотря на закрывающую его маску: первые же слова Доктора со временем обрели новые, еще более мрачные краски. Личная трагедия одного человека привела к великим для всего мира открытиям – Жанна тычет его носом в несостоятельность собственных желаний о борьбе с эмоциями всю его жизнь. Иногда Виктору кажется, что он устал сражаться с ветром. - Вик, давай повременим с деревьями возле... – Паудер хватает его за запястье и тут же заминается, когда он обращает маску в ее сторону. – У меня есть идея, тебе должно понравиться! - Но ты мне не расскажешь, пока не будет готово, - понятливо кивает он и вздыхает, мельком гладит ее по волосам и тут же опускает руку. – Хорошо, птичка. Тогда что скажешь насчет Горнильщиков и той развалюхи возле стройки крематория? - Надо в Ямы еще занести, - практично напоминает девушка, поднимая глаза к кроне развесистого Древа, - и немного на Променаде, возле самых расщелин – Силко говорил... Химбарон превратит деревья в очередную акцию, и заунит даже не берется предсказать, какую именно, но Виктору плевать: чем бы ни оправдывались улучшения в Зауне, его волнует только их наличие.

***

Виктор вздыхает в подушку и ворочается под тяжелым одеялом, вцепляясь пальцами в кожу на внутренней стороне бедра. Сны будят его исчезающе редко, но иногда подобное все же случается – тревожные сцены из собственного подсознания оказываются достаточно эффектными, чтобы заставить его проснуться. Однако никогда прежде, даже, кажется, в подростковом возрасте, с ним не происходило подобных... эксцессов. - Tohle je zatracená blbost, - беззвучно шепчет он, сжав ноги и сожмурившись от прокатившегося аж к пояснице удовольствия. Он никогда не страдал от повышенного либидо, к тому же сравнительно недавно... Не важно, он не хочет вспоминать свой последний опыт, хоть тот и умудрился пролезть на поверхность сознания ночью, напомнив о себе. Возбуждающий, «мокрый» сон – с его бешено сменяющимся ритмом жизни и постоянным стрессом, казалось, об этом можно было не беспокоиться... Но тепло простыней и остаточная со сна нега, слишком ранний для пробуждения час и жгущая кожу потребность сделать что-то с этим напряжением в нижнем белье отчего-то приковывают его к постели, не позволяя откинуть одеяло и принять быстрый холодный душ, чтобы выбросить из головы это досадное недоразумение и привычно погрузиться работу. Поддаться не позволяет в чем-то иррациональный страх: вряд ли у него выйдет справиться с этим так же, как получалось в молодости – быстро, технично и без лишних мыслей, сейчас заполонивших всю голову так, что он в них почти захлебывается. Но, в конце концов, он ведь может просто... не думать об этом? Пропустив нежелательную – вызывающую разом слишком много фантазий-ассоциаций – стадию прелюдии с собственным телом, он изгибается, приподняв бедра, и стягивает белье, ленясь совершать лишние движения. Правая ладонь обхватывает напряженный ствол члена, двигается несколько раз неплотно и сухо, совсем не так, как хочется почувствовать. В прошлый раз, удовлетворяя себя, Виктор фантазировал – теперь же он знает и тщетно пытается скрыться от этого знания. Грубые горячие ладони на его теле, жар чужого дыхания, влажные мягкие губы, скользящие по коже – слишком много, чтобы отмахнуться от воспоминаний, забыть и пойти дальше. Это было слишком интенсивно, превзошло все ожидания. Разрушающе приятно, унизительно желанно. Он хотел бы быть выше этого, превзойти желания слабой плоти, остаться чистым разумом, даже не противостоящим, а попросту неспособным понять низменные интенции тела. Виктор не хотел хотеть – и все же желал, ярко и жадно, с удивительной для себя интенсивностью. Щелчок крышки бутылька со смазкой заставляет на миг сжаться и зажмуриться, старательно отпихивая от себя воспоминания, но не прекратить. Скольжение на члене приятно и долгожданно, чувства враз становятся острее, под одеялом – жарче, но выпутаться из постели все еще куда выше его сил. Жар, обеспечиваемый им самим, теперь очевиден в своем суррогатном отличии: он мягок и влажен от дыхания, совсем не похож на выжигающее присутствие чужого тела. Ладонь на члене также отличается – предсказуемо и разочаровывающе. Он хочет еще и презирает себя за это, неспособный остановиться, толкающийся навстречу движущейся по стволу руке. Виктор молчит, тяжело дышит сквозь сжатые зубы, не зовет голосом, но проваливается в попытке не звать телом – выгибает поясницу, словно подставляясь, ластясь к рукам несуществующего любовника, кусает губы, чтобы не застонать от смеси удовольствия и досады. Болезненно горящие на коже отметины зажили и исчезли без следа, вес сжимающих бедра рук смазался в памяти, восхитительное и оказавшееся таким нужным чувство растяжения кануло в небытие. Его тело – предатель из органики и металла, которому требуется еще и совсем плевать на политику и моральные терзания управляющего им сознания. Постель сменена уже не раз, и Виктор мимолетно жалеет о том, что больше не способен учуять будоражащего запаха чужой кожи, тут же кляня себя за это побуждение. Ладонь движется на члене, бедра мелко дергаются навстречу, но этой имитации так мало, что ему, слишком возбужденному размытой смесью воспоминаний и отрицания, хочется выть. Металлические пальцы левой руки легко и сухо проходятся между ягодиц, мужчина кусает подушку: именно так он лежал в чужих руках, именно это чувствовал, но теперь – неправильно, не так, недостаточно! Слишком контролируемо, слишком предсказуемо, почти бесстрастно. Подушки глушат невнятную просьбу в последний миг. Он стыдится порыва и сам себе смешон за его бессмысленность – здесь некому услышать мольбу о прикосновении, некому ответить, ласково и жадно провести руками по разгоряченному телу, утолить внезапно накрывшее его с головой жгучее желание. Смазанный металл толкается внутрь резко, на грани грубости, и заунит шипит, подгибая колено левой ноги почти к груди, пытаясь дать самому себе иллюзию нетерпеливого любовника, злится провалу. Он еще помнит – хочет и не хочет забывать – как чужие ладони нетерпеливо подрагивали, лаская его тело, как острая кромка зубов скользила по горящим на шее следам в поисках оставшегося чистым места, как сильные пальцы впивались в бедра. Как обволакивал все сознание хриплый голос, шепчущий и стонущий обжигающе-грязные слова вперемешку с нежной похвалой. Запястье выворачивается под неудобным углом, уже два пальца двигаются внутри, едва ли удачно задевая простату, но каждое касание все равно высекает искры в мозгу, заставляя по памяти воспроизводить чужие слова. Он счастлив, что почти не смотрел на то, что делал Джейс с его телом – Виктор уверен, что сейчас эти воспоминания уничтожили бы его. И они уничтожают, заставляя гореть в собственной постели от неудовлетворительной стимуляции: кое-что он все же видел. Расширенные зрачки, капли пота на висках, восхищенно и жадно приоткрытые губы. Литые и упругие мышцы сокращаются при каждом движении, дарящем это восхитительное чувство наполненности, растягивающем его для человека, в постели с которым он жаждал и не надеялся оказаться. - Джейс... – тихо выстанывает он почти против воли, проталкивая внутрь третий, живой палец, жмурясь от жжения в слишком поспешно растянутых мышцах. Бездна побери, ему понравилось, так понравилось, что сейчас он не находит в себе сил на отрицание. Он был так наполнен, обернут чужим жаром и придавлен к постели тяжелым телом, едва ли способный двигаться и сопротивляться чужой жажде и совсем того не желающий, тонущий в собственном возбуждении, раскрытый и податливый, нуждающийся. Не было сил на ответные прикосновения, быстро истощилась способность скалить зубы, он, способный только принимать ласку, выгибался на простынях, забыв и неприязнь, и возмущение, потерялся в удовольствии. Джейс Талис вытрахал из него все мозги, и теперь Виктор пытался повторить эти ощущения, презирая себя за нужду. Резко и грубо толкался пальцами, жестко водил сжатой ладонью по члену, стонал во влажную от заполошного дыхания подушку и проклинал все на свете, в особенности – себя. «Позволь мне помочь тебе,» – вспыхнуло в сознании знакомым голосом, и он сжал зубы, злясь, но не остановился. Сладкая, горящая в груди фантазия: если бы он был здесь, не касался, только смотрел – стало бы хуже? Лучше? Грубость Талиса проистекала из жажды настолько очевидно, насколько собственная грубость Виктора – из смеси злобы и самоуничижения. Он жесток с собственным телом, превращая акт самоудовлетворения в насмешку над нуждами возбужденного тела, и жмурится, стараясь отогнать едва ли обоснованные мысли о том, что Джейс не позволил бы ему так с собой обращаться. «Тебя целовать надо и нежить, - с непонятным сожалением произносит знакомый голос. – Нельзя же просто... вот так. Ты стоишь большего, Вик.» Он жмурится, закусывает ткань у лица и хрипло и загнанно стонет, упорно толкаясь металлом пальцев в простату, почти дергая себя за член. Мастурбация стремительно превратилась из удовольствия в наказание, но он все еще может получить от нее хоть что-то. Разрядка лучше злого неудовлетворения. Виктор не позволил ему ласки и отчего-то не позволяет ее и себе, он груб, почти насилует собственное тело, но глаза все равно закатываются от извращенного удовольствия, коротко вжатые в чувствительную головку члена пальцы все еще заставляют бедра подрагивать, жжение в поспешно растянутом анусе только напоминает о том, что он может принять даже больше, хоть это большее ему недоступно – его же собственным решением изгнано через пролив, и сейчас причины кажутся такими недостаточными. Сжать бы бедрами крепкий торс, выгнуться, насадиться глубже, застонать в чужие губы... Руки слабеют, мышцы сжимаются вокруг металла пальцев, головка члена горит, слишком чувствительная от потирания о простыни, он стонет-воет в подушку, вспотевший от жары и стимуляции. - Не могу, - беззвучно шепчет он в ткань, сам не понимая, зачем, - не могу больше, хватит, пожалуйста, хватит, я не выдержу больше... Так легко было кончить на нем и вдруг стало так сложно – без. «Нежнее, мой хороший, мой Виктор, не будь таким грубым, - он ненавидит себя за то, что воображает Джейса – таким, но сил сопротивляться не находит. – Чуть ласковей, ты же стоишь этого.» Послушание ему не характерно, но можно ли считать его таковым сейчас? Толчки в заднице сменяются направленным и почти ленивым скольжением, чуть ли не более интенсивным – он не убирает пальцев с простаты ни на миг, заставляя себя скулить и дергаться, поджимая ноги. Кулак на члене слабеет, пальцы нежно гладят мокрую от смазки и предэякулята чувствительную сверх всякой меры головку. Он выворачивается, потираясь грудью и шеей о грубые простыни, стонет и хнычет так, как не позволил себе даже под реальным Талисом. Не может не думать, как тому бы понравилось, посмей Виктор отпустить себя полностью. Что бы он сказал и сделал, как посмотрел – не с привычным зауниту отстраненным интересом, но с восхищением. Собственное распаленное воображение дает ему больше, чем обе руки, ласкающие тело: он вмиг оказывается слишком близко к оргазму. Спина неудобно выгнута, запястья ломит, но он чувствует себя восхитительно – неудовлетворенно сжимается на пальцах, толкается в кулак, дрожит и ерзает, грубо потираясь чувствительной кожей о простыни, хнычет от больше не сдерживаемых, заполнивших голову воспоминаний. Старается замедлиться, продлить эти потрясающие ощущения, погрузиться в ласку и, парадоксально, именно этого ему и не хватало. Вскрикнув, он дергается на постели, стонет задушенно и протяжно, стимулирует себя сквозь прошибающий нервные окончания оргазм, изливается небольшими толчками на пальцы и запачканные смазкой простыни, загнанно дышит, слушая грохочущий в ушах пульс. Он медленно вытягивает наружу пальцы, вытирает обе руки об испорченную постель, вздыхает от ощущения пустоты внутри, жмурится самоуничижительно и переворачивается на спину, моргая в подсвеченной темноте собственной спальни. Телу стало лучше, сознанию – нисколько. Короткое воспоминание всплывает на поверхность вслед за остальными, и ученый опускает руку, лениво шаря под кроватью. Пальцы натыкаются на привычно оставленную бутылку с водой, несколько скомканных за ненадобностью бумаг и, наконец, цепляют искомое – маленький, звякнувший на бетоне предмет. Виктор бездумно пялится в темное пространство, сжатую ладонь свешенной с кровати руки покалывает острая грань фальшивой шестеренки.