Возвращение болтуна

На сцену Реник выполз еле живым. Шел третий месяц тура, и сегодня они отыгрывали последний концерт – наконец-то, в Питере. Он подспудно жалел, что отложил родной город на финал, что сил на него уже не остается, придется что-то из себя выжимать, чтобы отработать заплаченные зрителями деньги. Да и возраст уже сказывался, как и лишний вес. Он периодически подсмеивался над раскабаневшим Лехой, но и сам был уже не в состоянии вернуть прежнего тоненького паренька, как бы часто ни посещал качалку. Те дни давно прошли, надо было учиться подстраиваться под нынешний режим функционирования не совсем молодого организма. Парням гастроли давались все же чуть легче: им не нужно было петь, на них не лежал груз ответственности за альбом, который все никак не желал рождаться, словно бы давно умерший Миха заразил его своим неписуном. Каждый вечер, падая на койку очередной гостиницы, Реник брался за гитару и пытался выдавить из себя хоть несколько нот, хоть начало завалящего рифа. Ноль. Ничего. Наверное, именно так чувствовал себя Джимми Пейдж на излете Лед Зеппелин. Вот только у великого гитариста была для того вполне веская причина – героин, а вот Реник вел здоровый образ жизни, не пил, не переедал, активно занимался спортом, жил с любимой женщиной и кучей прекрасных детей. Был окружен приличной стаей фанатов, выбравших его, а не Князя. И чего ему не писалось? Сам Андрей вон продолжал с завидной регулярностью что-то выпускать – разного качества, конечно, но все-таки! А у Ренегата не выходила даже паршивая мелодия, даже куцый и убогий текст. НИ-ЧЕ-ГО. В конце концов, наверное, этого стоило ожидать. Как автор, Александр открыл себя только после смерти Горшка, и то вынужденно – больше этим заниматься было тупо некому. Нет, ну, конечно, он всегда что-то писал в стол, но поначалу его порывы подавлял Горшенев младший со своим мелодическим рогом изобилия, а потом и его старший братец со сказочником Князем и вовсе вытравили остатки творческих ростков в мозгу и сердце Ренегата. А тут пришлось поднимать старые записи, что-то переделывать, советоваться с неумехой Яшей… И не то чтобы Ренику не нравилось то, что он делал сейчас. Просто он кожей чувствовал, что этот крутой западный саунд не для современных российских масс. Им подавай княжескую скрипочку и залихватские Коки, а думающая публика тут словно бы повымирала, а на Европу еще попробуй выйди. У них там своих хлопчиков хватает. Эх… Тодд уже поднадоел, но именно он делал основную кассу. Хотя нынешний тур шел с родной флотовской программой и небольшим блоком КиШовских хитов в конце. Ничего экстраординарного. Надоело все. Не только свои по тыще раз уже пережеванные откровения, которые и сам Ренегат уже перестал воспринимать таковыми и тупо повторял слова, не задумываясь о том смысле, что когда-то вложил в них, но и хиты эти. Они задрали особенно. Раньше хоть Горшок брал основной удар на себя, тому никогда ничего не надоедало, тот жонглировал интонациями, как кеглями, а Ренику сложно было найти в себе хоть что-то еще бодрое, не истощенное. Еще чувствующее и эмоционирующее. Основной блок он выдал, как пономарь оттарабанил, даже не глядя в зал. А, когда заиграл вступление к Танцу, какое-то движение в толпе вдруг привлекло его внимание. Зрители словно бы чувствовали его усталость и равнодушие и сами почти не реагировали, раздавались лишь вялые, жидкие аплодисменты, и тут кто-то крикнул на весь зал: - Так-то вы без меня публику развлекаете! Скучища, е-мое! – и на сцену залез… Горшок собственной персоной. Точнее, разумеется, кто-то невероятно на него похожий. Он выглядел несколько моложе, чем Миха те самые двенадцать лет назад: никакой седины, цветущий и здоровый внешний вид, до боли знакомый голос, иглы на голове, тот самый кожаный плащ… - Ну чего вы из Танца замутили такой тяжеляк и мрачняк, а? Реник, я же учил тебя играть ее легче и позитивнее, е-мое! А ну, Ях, давай, как мы репали! И Яша, повинуясь, казалось, какой-то спинномозговой памяти, и вправду заиграл ее так, как они играли ее когда-то еще до ухода Князя и возвращения Ренегата. И тот, кто строил из себя Горшка, тут же заголосил: - Хэй-хэй-хэй-хэй! Танец злобного гения на страницах произве-де-ни-я! И оглушенная, изумленная толпа вдруг расшевелилась, запрыгала, заорала в такт Яшиной гитаре, даже не задумываясь о том, кто сейчас перед ними. Возможно, первым рядам этот самозванец показался уж как-то чересчур похожим на Горшка, ну так ведь никто не отменял хороший пластический грим. Видимо, такой классный подарок решил им вручить Северный флот, так чего же отказываться? В действо постепенно втянулись все музыканты, кроме совершенно обалдевшего от происходящего Реника. Он по-прежнему держал позицию посередине сцены, но новоявленного фронтмена это ничуть не волновало, он захватил собой все пространство, ему не мешал никто и ничто. Как и Миха когда-то, он носился, бегал, прыгал, выдавал какой-то сходу выдумываемый текст, и его ужимки так сильно напоминали Михины, что у Ренегата заходилось сердце и съеживался мозг. Победитель конкурса двойников? Костя Плотников? Кто это такой, черт побери? После второго куплета, как раз когда должен был бы прозвучать припев, самозванец вдруг проорал дурным голосом: - Ребята, это я, Миха Горшок! Я жив! Я вернулся! Хватит меня оплакивать! Продолжим панковать! Ях, давай, жги Лесника! И тот, вряд ли соображая, что делает, забренчал знакомый перебор. Зал завыл. А вот Реник больше не захотел участвовать в продолжающемся фарсе, схватил незнакомца за рукав и хорошенько встряхнул: - Вы кто такой, милейший? Что вам нужно? Тот обернулся, расплылся в улыбке: - Реник, ты чего? Это ж я, Мишка. Не узнал меня что ли? - Гражданин, давайте завязывайте с этим дуракавалянием. Спектакль окончен, - и, обращаясь к залу, растянув губы в вымученной улыбке: - Давайте проводим господина артиста. Он здорово изображает Миху, но все же это не он. Если вы хотите попробовать свои силы в роли нашего фронтмена, то обратитесь к нашему директору, он назначит вам встречу, и мы сможем обсудить детали, - добавил Ренегат, чтобы окончательно отвязаться от назойливого типа. - Реник, я Миха! Хочешь, предъявлю анализ ДНК? Но голос разума прозвучал откуда-то сзади в лице Паши Сажинова: - Саш, я сейчас полицию вызову. Ях, останавливаем концерт, - отошел к краю сцены и подозвал стоявшего там охранника. Тот кивнул, отбежал за кулисы, и уже через пять минут незнакомца увели со скрученным назад руками. Настроение было испорчено, доигрывать не хотелось, тем более, что самозванный Горшок орал за кулисами так громко, что публика забеспокоилась. Некоторые даже начали просить освободить ни в чем неповинного фанатика, поэтому Ренегат решил извиниться перед зрителями и отправиться подписывать протокол. Самозванец орал все громче, не давая толпе расходиться. Он требовал, чтобы позвонили его мифической родне, кричал, что это его группа, его музыканты, что никакого Северного флота не существует и существовать не должно. Что они Король и шут – были, есть и будут. Реник сидел в углу и просто ждал. Санитары приехали через четверть часа. После укола псевдоГоршок обмяк на стуле, напоследок брякнув что-то вроде: - Вы еще об этом пожалеете! – и, наконец, отключился. - В седьмую его? – спросил санитар у диспетчера. Рация что-то пробубнела в ответ, вслед за тем гримерка опустела. Это приключение порядком вымотало Ренегата. Особенно его злило, что самый последний концерт был фактически сорван из-за какого-то поехавшего горшефана. Ну ничего, сейчас ему поколют галоперидол, он придет в себя. Зато потом будет, что вспомнить. В зале наверняка гору фоток и видео наделали. И Реник открыл ютуб и тут же провалился в прекрасный мир видео-сплетен. Даже не догадываясь о том, что на другом конце Питера в эту самую минут сходили с ума от волнения три человека, потерявшие сына, брата и мужа.