Возвращение болтуна

Слухи о происшествии на концерте Северного флота докатились до Князя уже на следующий же день. Он все утро листал ленту новостей, пересмотрел все попавшиеся ему видео. То смеялся, то хмурился, приближая стоп-кадры. Несколько раз переслушал спетый самозванцем Танец злобного гения. Руки так и чесались набрать номер Реника, но снова общаться с ним не было никакого желания. Они хоть и помирились и могли спокойно общаться уже не сквозь зубы, но былую дружбу унес с собой в могилу Король и шут – тот самый, где они все были вместе, где еще рождались хиты, и никто не заикался о невнятных сольных проектах. Что-то болезненно екнуло у Андрея в груди, пока он читал о выходке сумасшедшего фанатика. Почему-то он испытал разочарование, что именно Ренику пришлось пережить такое, а не ему самому. В конце концов, к кому бы на концерт приходить самозванному Горшку, как не к лучшему другу, партнеру, соавтору? Впрочем, ведь фанаты считали его предателем. По их мнению, он просто обязан был до гробовой доски подтирать Михе сопли, слюнки и дерьмо, поддерживать, утешать, гладить по голове, любить и нежить, не имея права на собственные желания, мечты, цели и творчество, наконец. Такие разве ж придут к нему? Вот если бы это был настоящий Миха, он бы наверняка… Блин, да воскресни Горшок в реальности, он бы первым делом завалился к нему домой, разве нет? Сказал, что они еще не договорили, что за двенадцать лет молчания он уже лопается от количества аргументов, да и вывалил бы их все разом на обезумевшего от счастья и изумления Князя. Андрей, конечно же, прекрасно понимал, что такого бы никогда не произошло. Мишка тогда принял развод от него – с истерикой, психами, но принял и возвращаться к прошлому не собирался. Это знали все – родные, друзья, коллеги по группе, фанаты. Один Князь продолжал чего-то бессмысленно ждать: знака, сигнала, прощения что ли… Вот только получил этот знак кто-то другой, а не Андрей. Он еще немного полистал ленту и решил больше не мучить себя. Ну, подумаешь, безумец пытался выдать себя за Горшка на концерте Северного флота. Как говорится, когда такого не было? Но стоило ему только убрать телефон и достать гантели, как этот зловредный аппарат принялся вовсю сигналить. Поди опять Ваха график пересогласовал, черт бы его побрал, наконец! Но на экране светилась давно забытая фотография, давно не произносимое имя. В первые секунды Андрей даже опешил: с чего бы вдруг. А потом понял: поди опять Реник прислал клянчить очередное разрешение на очередную песню. С Олей Горшеневой в последние годы они общались крайне редко, взаимодействием Алисы с Сашей занималась Агата, а с подурневшей и располневшей и еще при жизни брошенной вдовой Горшка обсуждать Князю давно уже стало нечего. Все деловые вопросы разрулили, все порешали и разошлись с миром. В последнее время она и так выступала в роли Реникова посланника: когда нужно было что-то донести и заставить при этом Андрея выслушать все до конца, не бросая трубку. Однако, лет пять как прекратился и этот хирый ручеек созвонов. И вот на поди, звонит с утра пораньше. Главное, чтобы с Сашенькой все было в порядке, а остальное решаемо. Договорятся, чего уж там. Пусть берут, что хотят, и проваливают дальше в свои северные моря. - Привет, Оль! Какими судьбами? У тебя все хорошо? В трубке послышались столь оглушительные рыдания, что у Князя замерло сердце. Неужели Сашенька? - Оль, что случилось? Что-то с Сашенькой? – обеспокоенно уточнил он. - Андрей, приезжай, пожалуйста, поскорее. Я не знаю, что делать. Мама и Леша против твоего вмешательства, но это мое решение, я имею на него право! - Что с Сашей?! – буквально заорал в трубку Андрей. - Что? А, нет, с ней все в порядке. Приезжай, пожалуйста! Надо срочно спасать! – и снова череда глухих рыданий. - Куда приезжать-то? – выбить что-то из Оли по телефону, вероятно, было невозможно, и Андрей смирился. - К Татьяне Ивановне. Я уже здесь. Вышла на улицу, чтобы позвонить. Они не знают. Я подожду тебя у подъезда. Скорее! - Еду, - бросил Андрей и побежал в прихожую за курткой. Оля и правда ждала его на лавочке возле дома Горшеневых вся зареванная – с опухшим лицом и растрепанными волосами, явно не спавшая ночь. - Что с Сашей?! – еще только на подходе к дому, издалека заорал Андрей. А она замахала руками и снова расплакалась. Андрей подбежал, обнял ее, принялся вдруг целовать макушку, руки, лицо и шептать: - Не бойся, мы все решим, найдем, спасем, вылечим. Где она, Оль? В какой больнице? Она жива? Та вдруг замерла, округлив глаза и сделала шаг назад. - Кто? - Сашенька. Что с ней? Оля замотала головой. - Да она тут причем? С ней все хорошо, она сейчас у родни, ничего не знает. Мы ей пока не рассказали. - О чем? – удивился Андрей. - Андрюш! – снова зашлась в рыданиях Оля. – Спаси его, пожалуйста! Съезди ты в эту седьмую психиатричку, вызволи его оттуда! У Леши ничего не вышло ночью, он там им чуть дверь не разнес… - Кого? – Князь вообще перестал понимать, что происходит. - Мишу! – и очередные всхлипы. - Какого еще Мишу? – нахмурился Князь. – У тебя есть еще один ребенок? Ты его в честь Михи назвала? – принялся он перечислять первое, что приходило в голову. - Какой еще ребенок! Миша, муж мой! - Так, стоп. Ты вышла замуж? Поздравляю… - АНДРЕЙ!!! – и замолотила кулаками по груди тупого князевского чурбана. - Блин, Оль, я вообще ничего не понимаю. Ты можешь мне нормально объяснить, что и с кем такое случилось? Кого я спасти должен? - Да Мишку же! Горшка! Друга твоего! Ну… бывшего друга. Неважно. Друга и все! - Кхм, - откашлялся, наконец, поняв, в чем дело, Андрей. Он, конечно, давно подозревал, что Олино лицо начало опухать не просто так, что она плотно подсела на алкоголь. Но, в конце концов, это было не его дело. И вот оно, допилась. Что там она говорила в самом начале? Что Татьяна Ивановна и Леша были против ее звонка Князю? Так и немудрено. По ней самой наркологичка плачет. - Так, Оль, - продолжил он. – Давай я провожу тебя домой, мы с тобой выпьем чаю и успокоимся. Я уложу тебя спать, а, когда ты проснешься, все снова будет хорошо. Ага? – взял ее под руку и медленно повел к подъезду. - Ты новости что ли не читал про происшествие на концерте Северного флота? – настаивала Оля, игнорируя его снисходительный тон. - Читал. Повязали какого-то придурка и в дурку увезли. Ты про него что ли? Хочешь, чтобы я его бежал спасать? - Андрей, это не придурок. Это Миша! Ах, ну да. Как же он не подумал. Тот безумец и вправду внешне сильно напоминал Горшка. Вот Оле на почве белой горячки поди и начало мерещиться всякое. Хорошо хоть с Сашенькой все в порядке. Можно выдохнуть. Он довел ее до квартиры, нажал звонок. На пороге внезапно вырос Алексей, который, казалось, совсем не рад был видеть Князя. - Привет, Лех. Позвонила мне, бред какой-то несет про попавшего в дурку Миху. Вы бы подлечили ее. Сашенька все-таки несовершеннолетняя пока. - Да блин скажите ему уже! Чего вы от него-то скрываете? – завизжала вдруг Оля, вырываясь из цепких объятий Лехи. – Он уж одним из первых должен был правду узнать! Миха ведь из-за него туда, - ткнула пальцем куда-то в потолок, - отправился. Авось из-за него и придет сейчас в себя. Если помирятся они, наконец! Алексей покачал головой, однако, в его взгляде Князь не уловил ни сарказма, ни снисхождения к болезни снохи. Из кухни медленно вышла Татьяна Ивановна, и вот как раз в ее взгляде читалась неприкрытая ненависть: - Нет! – крикнула она. – Ему этого знать совсем необязательно. Это из-за него умер мой Мишенька. Пусти его сейчас туда, и неизвестно, чем это закончится! Я во второй раз его смерти не переживу! – и тоже зарыдала. - Черт побери, Лех, у тебя тут все женщины с ума посходили на почве вчерашнего инцидента что ли? – совершенно обалдел от происходящего Князь. – Они обе что ли поверили, что тот придурок – это воскресший Миха? - Пойдем-ка выйдем на воздух, Андрюх. Поговорим, - и Алексей принялся обуваться. Он говорил долго и обстоятельно, медленно шагая туда-сюда вдоль лавочки, на которой сидел окаменевший Князь. Последний слушал и не мог поверить своим ушам. Миха жив уже четыре гребаных месяца? Жив по-настоящему, взаправду? Не в чьем-то горячечном бреду? Не в женских истеричных фантазиях, а вот прямо как у Люка Бессона взяли да и восстановили по генокоду пятый элемент Короля и шута. Так что ли? Потом Леха притащил его назад в квартиру, тряс перед лицом бумагами, словно доказывая, что он не бредит, что все это правда. Показывал фото, видео, а Князь сидел, как в тумане, и в голове его крутился один-единственный вопрос: Так, значит, на концерт Северного флота явился настоящий Мишка? Значит, не к нему, а к Ренику, да? - Мы бы сами разобрались, Андрюх, но Оля вот и тебя решила в это втянуть. Мишку надо успокоить. Открытие не официализировали, а до той поры мы не имеем права раскрывать правду. Если он продолжить буянить и налево-направо называть себя Горшком, его ликвидируют. Или навечно запрут в дурке. На мать он плюет, на меня с Олей тоже. - Так, может, пусть Реник с ним побалакает, а? Он же ему вчера такое фееричное шоу устроил. Фанаты этого концерта никогда не забудут. - Андрюх, ну брось дуться, ты же взрослый человек. Миха такое пережил, не дай бог каждому. Физическая смерть, изъятие мозга, кремация, потом восстановление по генокоду с помощью протонного излучения… - Я понял технологию, можно не повторять, - остановил его Князь. – Удивительно, что он столько месяцев еще держался относительно адекватно. Правда, он сам совсем недавно узнал, что на самом деле произошло. - И, значит, успокоить его могу только я? Тот самый, что предал его, бросил, загнал в могилу, растоптал дружбу. Ничего не упустил? Все вспомнил? - Это Оля так решила, не мы с мамой. Мама, сам видишь, никаких дел с тобой иметь не желает, она бы и под страхом смерти тебе об этом не рассказала. Я же просто соблюдал условия того соглашения. Прости, Андрюх, ничего личного. - Да уж конечно, какое там может быть личное… И ведь Аллка столько месяцев молчала и Агате не проболталась. Уму непостижимо! И как он? Ну, вообще. Что думает? - А ты не видишь что ли? Это ж Миха, Андрей. Что он может думать вообще? Бушует, как обычно. В себя его надо приводить, но мама с Олей могут только рыдать, на меня он просто кидается. Может, и правда Реника туда отправить? - Это должен быть Андрей! – ворвалась в комнату подслушивавшая их разговор Ольга. – Он заварил кашу, пусть он и расхлебывает. - Позвольте-ка прояснить, - остановил ее Князь. – Я ничего не заваривал. Я его не убивал. Миха сам себя довел до ручки, я ему не нянька, я давно об этом говорю. - Андрюх, не обостряй, - толкнул его локтем в бок Леша. – Они обе сейчас невменяемые, им ничего не объяснишь. - Их послушать, так я лично Горшка придушил, а потом еще и станцевал на его могиле. А этим, заметьте, не я занимался! А… - Да хватит уже! – снова заорала Оля. – Все я знаю. Ну пожалуйста, Андрюш! Я же позвала тебя не претензии предъявлять и не обвинять. Я о помощи тебя прошу не как жена даже. Как мать! – и тут же рухнула на колени и обхватила ноги Князя руками, утыкаясь лицом ему в живот. – Я умоляю тебя ради всего, что для тебя свято! Ради Алиски и Дианки! Ради Агаты, ради мамы твоей. Ради вашей с Михой дружбы, наконец, пусть и бывшей! Вы что, разве не были друзьями? Сколько раз ты ему жизнь спасал, забыл уже? – затрясла его, запрокидывая заплаканное лицо. – Ради Михиной к тебе и твоей к нему любви прошу, съезди туда и поговори с ним! – последнюю фразу она прокричала так, словно у нее отнимали жизнь, отдавали на растерзание ее единственного ребенка. У Князя волосы стали дыбом по всему телу, он не выдержал и рухнул на пол рядом с ней, обнял ее, прижал к себе: - Оль, я съезжу, клянусь. Только ты успокойся. И объясни мне, как мне туда попасть, я же не родственник. Ну… не кровный, - и слабо улыбнулся. - Я отведу, - закивала она. – Мы с Лешей отведем. Леша! – и дернула младшего за рукав. Тот скривился, но возражать не стал. - И Татьяна Ивановна обязательно поймет, что была неправа, так ополчаясь против тебя. Андрюш, он же любит тебя до одури, потому и умер тогда. Только ты сможешь вернуть его в норму. Пожалуйста… - Я же уже сказал, что съезжу. Когда? Прямо сейчас? - Ну вообще, чем скорее, тем лучше. Вряд ли правительственные псы будут слишком долго размышлять, не уничтожить ли им бракованный экземпляр. Тут счет на часы идет. - Тогда едем, - Князь вскочил, вытер выступившие на глазах слезы и побежал обуваться.