Возвращение болтуна

Главный врач седьмой психиатрической долго мерил шагами кабинет. Потом, наконец, наклонился к Ольге и тихо произнес: - Нам уже поступил запрос сверху на передачу им данного пациента. - Вы знаете, кто это? – уточнила Ольга. - И знать не хочу. Оттуда, - он ткнул пальцем в потолок, - запросы приходят очень редко. На моей памяти это всего второй. Первый был по поводу двойника сами понимаете кого, - и выдержал картинную паузу. - По закону к гражданину России могут пропускать только его родственников. Я его жена, - Ольга ткнула ему в лицо свой паспорт. – Это – охранник, - кивнула головой в сторону Андрея. – Грубая физическая сила. Мы заберем его с собой, и пусть обращаются напрямую к нам. В противном случае я прямо сейчас иду и пишу заявление в прокуратуру. Думаю, те, кто направил вам этот запрос, не обрадуются подобного рода огласке. Это вам не на концертах пьяный бред кричать. Кто ему там поверил, в конце концов? Списали на шоу одиночки да и все. А если я вот сейчас предоставлю в прокуратуру образцы ДНК экспертизы, а? Как им это понравится? – Олю было не узнать, такого напора Князь никогда за ней не замечал. Врач выдержал паузу, словно бы убедившись, что перед ним и вправду не лохи. - Ну хорошо. У меня от них также имеется санкция запереть здесь вашего мужа очень и очень надолго. - Вы выпишете его под нашу ответственность, - тихо, но твердо заявила Ольга. – И если он еще хоть раз учинит нечто подобное вчерашнему, я готова написать согласие о…передаче его туда, откуда он пришел, - эта фраза явно далась ей нелегко, она до последнего надеялась, что врач отмахнется от такого щедрого предложения. Но он наоборот с готовностью ухватился за возможность хоть как-то избежать единоличной ответственности за все. Тут же подсунул ей бумагу и принялся диктовать. - Прямо сегодня выписать я его все равно не смогу, он очень буйный. Нужно хоть неделю ему галоперидола проколоть, чтобы припадок снять. А потом забирайте к чертовой матери. Мне же легче-то будет. И пусть с ним разбирается кто угодно, только не моя больница. - Хорошо, - не стала спорить Ольга. – Но мне бы хотелось увидеть его прямо сейчас. Для этого я взяла с собой охрану. Ну на случай его буйств. Парень крепкий, скрутит его в два счета, - она улыбнулась и повернулась к Князю. Пока они шли по извилистым коридорам седьмой психиатрической, Андрей размышлял, знал ли главный врач, что за пациента ему сосватали, понял ли хоть что-то из Олиных угроз. Вероятно, люди такого уровня должны иметь хоть минимальный доступ к секретной информации, либо уметь догадываться о подобном по одному движению брови господина и не задавать лишних вопросов – навык, который Андрей за свои почти уже пятьдесят два так и не освоил. В больнице было мрачно, хоть и довольно чисто. Подобные заведения давно уже лишились внешнего вида комнаты пыток, не лишившись ее содержания. Тут и там шныряли зомби, по виду едва напоминавшие людей, из-за дверей раздавались стоны и вопли. Главврач даже и бровью не шевелил, он корнями врос в этот ад. Они подошли к лифту, спустились в подвал, прошли до конца едва освещенного коридора и остановились перед бронированной дверью. Судя по тому, куда поселили Миху, главврач как минимум догадывался о значимости данного пациента. Оры Горшка проникали даже сквозь звукоизоляцию. Возле двери висел телефон, по нему врач вызвал троих санитаров, решив, вероятно, что один, пусть и крепкий, Князь с этим безумцем не справится. А ведь в былые времена Миху и десять санитаров успокоить не могли, а одному Андро стоило только погладить его по руке или волосам, и Горшок тут же становился шелковым. При воспоминании об этом у Князя закололо в груди, он схватился за сердце и шумно выдохнул. Оля подняла на него беспокойный взгляд, вероятно, догадываясь, что он испытывает в эту минуту. Она и сама еще помнила, как впервые увидела Мишу спустя двенадцать лет после его смерти. Как упала в обморок, едва он только сделал шаг ей навстречу. Как потом каталась по полу, билась в истерике, орала. То смеялась, то плакала, без конца обнимала его, давала пощечины, целовала… Прогоняла к достопамятной Марго, потом требовала сию же секунду отречься от нее. А потом вспоминала, что уже двенадцать лет ведет совсем другую жизнь с совсем другим мужчиной, и Миха в этой жизни оставался просто одним из. Отцом ее младшей дочери, но и только. Непонятна была ситуация с их браком – он еще действителен или уже нет? Впрочем, статус Горшка еще только предстояло определить в ЗАГСе, росреестре или где там еще… Вот и Андрей стоял перед тяжелой бронированной дверью, часто дышал, моргал и все пытался убедить себя, что это какая-то ошибка, что в обитой войлоком палате будет не Мишка. Кто угодно, только не он. Но там сидел именно он. Сидел и просто выл, задрав голову вверх. - К тебе пришли! – грубо пнул его один из амбалов-санитаров. - Что вы делаете? – закричала Оля, а Князь просто молча подошел, подвинул амбала в сторону и указал ему на дверь. - Уходите отсюда все. Я сам разберусь. Оль, тебе тоже тут не место. Я разберусь. Что-то было такое во взгляде Андрея, что заставило и амбалов, и главврача молча развернуться и закрыть за собой тяжелую дверь, оставляя Князя наедине с Горшком. Впервые за двенадцать чертовых лет, прошедших с памятного дня на Окнах. Андрею уже давно начало казаться, что он забыл, как выглядел Горшок. Нет, разумеется, в интернете вагон видео, только смотри, но у них с Михой при этом слишком много всего было только их, личного. Только Князь видел, как улыбался ему Горшок во время совместных пьянок или длинных философских бесед до рассвета. И никакие любительские видео не в состоянии воскресить в памяти Андрея того, что запомнили его глаза, его мозг. Его сердце, наконец. Память затерлась, она слаба, хрупка. Она расшаталась, и Андрею начинало уже казаться, что он больше выдумывает, чем реально помнит. Чертова аберрация, будь она неладна. И вот он сидит перед ним, наконец-то, можно вспомнить, рассмотреть и ощутить заново, как в первый раз. Коснуться, получить чего-то свое, личное, что не достанется никому на ютубе, а останется только с ним. Андрей не готовился к этой внезапной встрече, все произошло настолько неожиданно, что он не придумал текста, который мог бы сказать, не осмыслил вообще это серьезное событие – одно из двух главных в своей жизни. Черт побери, и почему среди главных событий своей жизни он втискивал только Горшка – знакомство с ним и вот эту посмертную встречу, забывая об Агате и двух дочках? Из него вышел хреновый отец и еще более хреновый муж. Так, может, хоть друг получился ничего так? Впрочем, вряд ли Миха согласился бы со столь высокой оценкой того, кого он до последнего вздоха считал предателем. Он не готовился, но поневоле все эти двенадцать лет все равно вел внутренний диалог. Все, что он мог бы высказать в написанной заранее речи, он и так знал уже наизусть. Ему и не надо было готовиться. Все эти двенадцать лет и были самой ужасной, но и самой тщательной подготовкой к тому, что происходило прямо сейчас. Горшок поднял глаза и уставился на Андрея. Во взгляде его сквозила бешеная мешанина чувств – удивления, возмущения, ярости, ненависти, но и одновременно с этим – облегчения, радости, нежности даже. - Миха, - прошептал Князь, подошел ближе и сел рядом с ним, кладя голову ему на плечо. – Миха… - и вдруг обнял так, как обнимал бы его труп или труп собственной матери – исступленно, не желая отпускать больше никогда, желая врасти в это тело, стать с ним единым целым, оставить его с собой, в себе. До дрожи, до спазмов в руках и пальцах, стискивая зубы так, что еще чуть-чуть, и они начнут крошиться. Впиваясь ногтями, прикасаясь всем телом и плюя на условности. А через мгновение почувствовал, что Горшок вдруг ответил ему тем же – тоже сжал до хруста в ребрах и тихо завыл, задрожал всем телом. Андрей ощутил, как тут же намокла его футболка в районе плеча. Наверное, со стороны эта сцена могла бы показаться кому-то странной и нелепой: на полу сидели два взрослых, довольно крупных мужика и обнимались, как восемнадцатилетние влюбленные после долгой разлуки. Горшок елозил ладонями по спине Князя и прижимал все крепче, лишая того возможности нормально вдохнуть, а Князь терпел, кусал его футболку и только повторял одно слово: - Миха… Миха… А в следующее мгновение теплые шершавые губы уткнулись ему в шею, затем впились в нее с мощью первого подросткового поцелуя, ощутилось даже еле уловимое прикосновение зубов, готовых прикусить моментально покрывшуюся мурашками кожу. Князь задрожал, грудь вздымалась все чаще, ему не хватало воздуха, он закрывал глаза и всем естеством ощущал этот поцелуй, растворился в нем, жил в нем. А затем Миха сделал что-то еще более смелое – прижался бедрами еще крепче – так, что Князь ощущал твердость упершегося ему в бедро члена – и принялся медленно, но упорно и целенаправленно тереться и дышать часто-часто прямо в шею, сквозь поцелуй. И это поведение отчего-то показалось Андрею очень естественным, не удивило его, не вызвало отторжения. Двенадцать лет он жил один и переваривал это свое одиночество. Двенадцать лет он разговаривал с Михой каждый день, размышлял, можно ли было что-то изменить, исправить. Двенадцать лет в нем варился невероятный калейдоскоп эмоций к Горшку – от убить и расчленить до любить с самой непостижимой нежностью до последнего вздоха. Эмоции эти копились в нем, нагромождаясь друг на друга год за годом, год за годом – без всякого выхода. До теперешнего момента. И Князь просто не знал, как еще он мог бы выразить их так, чтобы Горшок понял: все это время он любил, скучал, мучился и сходил с ума. По-дружески, по-партнерски, по-человечески, по-музыкальному, по-страшильскому, по-сказочному, по-шутовскому, наконец. Не придумали еще люди как-то иначе выражать такие сильные эмоции, такие непостижимые и глубокие чувства. Не было у них других средств выражения, кроме как самых простых телесных. И поэтому Андрей в ответ на дерзкие, но неумелые действия Горшка просто сжал его лицо в ладонях и поцеловал прямо в губы. Так, как поцеловал бы любимую женщину, с которой не виделся двенадцать лет. По-настоящему – страстно и глубоко. И Миха ответил так же страстно и отчаянно, громко и с облегчением выдыхая всю прежнюю боль, выстанывая ее, ныне обернувшуюся в одно лишь горячее желание обладания. Андрей проник ему в рот языком и принялся целовать с такой силой, с какой, наверное, никогда еще и никого не целовал – ни жен, ни даже свою первую девушку. Миха же весь подался вперед, растворился в его руках и губах, приник, прижался и потянулся дрожащими руками к его ширинке. Пальцы путались в одной простецкой пуговице и крохотной молнии, Горшок дышал громко и часто, в голос, ответные поцелуи его стали оглушительно звонкими, походя на крики. Наконец, несчастная пуговица была побеждена, пальцы скользнули по животу в нижнее белье и жадно ухватились за напрягшийся, возбужденный член Андрея, принялись быстро и хаотично водить вверх-вниз… И Князь не выдержал, на мгновение прервал поцелуй, повалил Мишку на пол, погребая его под собой, на мгновение навис над ним, всматриваясь в карюю бездну глаз и снова накрыл его губы поцелуем, запуская ладонь под резинку больничных штанов, нащупывая давно уже окаменевший член и принявшись изнуряюще медленно ласкать его. Горшок завыл, завертелся ужом, уже не в силах отвечать на поцелуй, лишь запрокинул голову, подставляя покрывшуюся алыми пятнами шею, да дергал рукой в джинсах Князя, словно бы больше из желания держаться за него везде, со всех сторон, а не довести его до оргазма. Андрей же спокойно и методично выливал на Миху все накопленное за двенадцать лет – губами, языком, пальцами, членом, наконец – когда начал тереться им о возбужденный Михин пах. Обоим пришлось убрать руки из штанов друг друга, и они просто принялись двигаться в унисон – телами, сердцами и душами. Оба кончили довольно быстро, но продолжали целоваться и снова запустили руки друг другу в штаны – просто чтобы ощущать тепло друг друга и ласкать – еще и там, вообще везде. Люди просто не научились еще выражать чувства как-то иначе, кроме как прикосновениями. Они не могли расцепиться еще минут сорок – было и страшно отпускать другого, и неловко посмотреть тому в глаза после столь горячего приветствия. О чем тут было говорить и спорить? Но Андрей все же нашел в себе силы отстраниться и, приглаживая отросшие вихры смущенного Горшка, прошептать: - Как ты вообще после всего? Выглядишь таким молодым… Ты меня теперь лет на двадцать моложе… - Дядя Андрей! – рассмеялся Горшок, а в глазах его блестели слезы счастья. – Я уж думал, ты никогда не придешь! - Я же не знал про все это. Мне Оля с Лешей только буквально пару часов назад рассказали. Это вот ты ко мне не пришел, - нахмурился Князь. - Да на кой черт я тебе сдался, Андро! – вернулся вдруг к своим обычным борзым интонациям Горшок и по-детски насупился, снова садясь и обхватывая себя руками. – Ты вон альбомы строчишь, как из пулемета. Я чуть не помер, пока все их прослушал. - Ну и как тебе? – улыбнулся Андрей возможности ступить, наконец, на привычную почву обсуждения творчества, погрести под ней тему открытой ширинки, испачканного белья и опухших от поцелуев губ и шей. - Да никак! Побасенки одни шутливые. Совсем ничего серьезного у тебя в творчестве не осталось, Князь! Совсем ты панковское дело предал и анархии изменил! - Нет уж позвольте! Я твоему Кропоткину на верность не присягал! – возмутился Андрей и тут же заметил, как быстро они перешли вдруг на знакомые рельсы вечного спора, о чем должна быть их музыка. – Что, совсем ничего не понравилось? - Нууу… Волчица – огонь просто. Темные. Любовь придворного шута ничего так. Из новенького. А Бывший раб – это ты про Реника что ли? – и Горшок оглушительно расхохотался. – Его поди порвало на тыщу злобных Реников! – и принялся кататься по полу и ржать. Андрей рассмеялся вместе с ним, потом прилег рядом, притянул к себе и совсем уж серьезно сказал: - Я страшно скучал. Безумно просто. Ты мне мерещился постоянно, будто общаюсь я с тобой. - Я видел, видел, Андрюх. Я все твои интервью просмотрел, все концерты чертовы загонял до дыр. Блин, жалко-то как, что нельзя пока народу признаться. Вот бы снова Король и шут, как раньше, а? – и толкнул Андрея в плечо. - Мих, ты только веди себя потише пока. А то ты такого шороху навел, что тебя чуть было назад не аннигилировали. Я бы и не узнал про это, а мама твоя не переживет второй твоей смерти. Поберег бы ты ее… - Да знаю, Андрюх! С катушек я слетел вчера просто. Так назад на сцену захотелось, аж хоть вой! Так осточертело в застенках этих сидеть. Особенно как подумаю, что меня двенадцать лет как все похоронили, а я вот он – живехонек! На этих словах Князь снова сжал Миху в своих объятиях. Но тот вдруг сам отстранился: - Ты же вернешься к нам, а? Не кинешь снова? - Мих, давай дома обсудим, - уклончиво ответил Андрей. – Нам бы сперва выписки твоей добиться, потом публичного признания дождаться… - Не пущу, слышишь? – зарычал Горшок, впиваясь зубами в его плечо, ногтями в спину, весь выгибаясь навстречу Князю. – Еще раз задумаешь свалить, я тебя бля лично укокошу, Андро! Я не шучу! Андрей захохотал, но в душе у него все оборвалось: его жизнь опять лишилась покоя, в нее опять вернулся Горшок.