Аркейн 3

01:17 ночи — Комната Кейтлин Ночной воздух был особенно тяжёлым. В окна не лился свет — будто заунский смог застывал над Пилтовером, и город дышал через силу. Кейтлин не спала. Она лежала на боку, глядя на тонкую полоску света от лампы в коридоре, которая скользила по полу и исчезала под дверью. Вай не было. Комната была слишком тихой. Слишком большой. Она знала. Знала, что Вай уйдёт. Знала с той самой минуты, как та сделала шаг назад в разговоре, как сказала: “Ты была в шаге от того, чтобы умереть снова, Кейт... ты уже не та…” Как же это было больно. Она и сама это знала. Она уже никогда не будет той Кейтлин, которая могла попасть в мишень за долю секунды — и попадать снова и снова. Кейтлин провела рукой по простыням. Холод. Пустота. Записка лежала на прикроватной тумбе, не расправленная до конца: “Я не могу тобой рисковать. Это моя борьба. Я люблю тебя. Прости, но не могу иначе.” Так много боли — и всё так просто. Несколько слов, и сердце будто снова ушло в пятки. Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. Глаза не закрывались. Слёзы не катились. Внутри — пыль и пепел. “Ты всегда так делаешь, Вай. Ты уходишь. Не прощаешься. Прячешься под капюшоном и исчезаешь.” Она чувствовала, как внутри нарастает злость. Горячая, колючая, настоящая. “Я не игрушка, не спасение, не твоя привычка. Я — человек. Я живу. Я страдаю. И я устала.” В груди стало тесно, и она резко села. Простыня сползла с плеч, ноги коснулись прохладного паркета. Она просидела так минуту, может, больше. Потом встала, накинула наспех форму и плащ и подошла к зеркалу. Волосы — спутаны. Лицо — усталое, но живое. — Ты не убежишь от меня, Вай, — тихо произнесла она, глядя на своё отражение. — Не в этот раз. Ни в какой-либо ещё. Когда она открыла дверь, дом будто затаил дыхание. Она шла по коридору, прокручивая слова снова и снова. Как бы она ни была зла на Вай — она переживала. Слишком сильно. Нужно было идти. Сейчас. Она больше не может держать её там. Тишина давила на уши, будто вода в лёгких. Ни звуков снаружи, ни шагов — только собственное дыхание. Камера была замкнутым миром: стенами из камня и памяти. Вай сидела, сцепив пальцы, локти на коленях, голова опущена. Какое же это знакомое чувство. Мрак. Одиночество. Металл под кожей. Не от наручников — от вины. Она провела рукой по волосам и поймала себя на том, как сжалась, когда в голове прозвучал воображаемый звук — удар палки о пол. Всё ещё дрожит. Спустя годы. Всё ещё слышит их шаги в темноте, крик Рагнара, когда его волокли обратно, и… свой собственный голос кричащий от страха. — Не называй имён. Никогда. Даже если бьют. Даже если ты кричишь. Голос Девизии звучал внутри яснее, чем хотелось бы. Тихий, как у змеи. …Скрежет. Ржавый люк открывается. Кто-то идёт. Тот самый, у которого палка и улыбка, как у мясника. — Опять она? Принеси ремни. У нас будет весёлый вечер. Её тело сжалось. Это уже не воспоминание. Это — рефлекс. Она посмотрела на руки — те, что теперь в перчатках. Кулаки, которые бьют. Они когда-то спасали, но и... калечили. Ты думала, что сильная? Потому что выжила? — Я думала, что иначе нельзя, — прошептала Вай в пустоту. Вспышка: Джинкс. Лицо, искажённое от боли. Обвинение в глазах. Вспышка: Кейтлин. Спокойствие. И боль. Любовь, которую она сама отталкивает. Она провела пальцем по шраму на брови. Она не помнит, какая там раньше была гладкая кожа. Слезы покатились одна за другой, тело трясло. Она сжала руки и они побелели. Стала шумно выдыхать. — Я больше не хочу. Не хочу жить по правилам Девизии. Бить первой. Прятаться в ярости. Я не хочу терять тех, кого люблю, только потому что боюсь быть слабой. Она посмотрела вверх, будто сквозь потолок. Там, наверху, Кейт. Ты не игрушка, не спасение. Ты человек. Эти слова звенели в ней. Вай встала. Сделала шаг к двери. Остановилась. Снова шаг. Прислонилась лбом к холодному металлу. — Я не сбежала, Кейт… я просто не знала, как остаться. 01:43 — Подземный уровень. Камера в бункере дома Кирамман Холодный коридор отдавало сыростью. Каменные стены поглощали любой звук, как будто сам воздух боялся шуметь. Стук ботинок Кейтлин эхом рассыпался по проходу, пока она шагала вниз — медленно, но решительно. Она не спрашивала, не объясняла. Она — шериф. Ей не нужно разрешение. Один из инфорсеров у двери приподнял бровь, но, встретив её взгляд, сразу отступил. — Открой, — коротко бросила она. Ключ повернулся в замке с тяжёлым щелчком. — Можешь идти. На сегодня всё. Охрана больше не требуется. — офицер молча кивнул и направился к коридору в направлении лифта. Камера. Та же самая, что когда-то была пристанищем Вай в течение 7 лет, где Джинкс её покинула, где был их первый секс. Эта клетка была каким-то разрушающим и восстанавливающим коконом. Вай сидела на койке, спиной к двери. Руки — сцеплены в замке между коленей. Волосы сбились в сторону, плечи напряжены. Она не обернулась, но знала, кто вошёл. — Я думала, ты будешь спать, — тихо сказала Вай, не двигаясь. — Я думала, ты не сбежишь, — Кейтлин стояла, не приближаясь. Голос её был спокоен, но ровно настолько, чтобы не дрожать. Молчание. Только дыхание. Камера стала вдруг теснее. — Я не сбежала, — выдохнула Вай. — Не вышло. Она медленно обернулась. На лице — следы недавней боли. Усталость. И что-то детское, искреннее, сломанное. Как тогда, когда её впервые вытащили из Омута. — Ты оставила мне записку, — Кейт сделала шаг вперёд. — Какую-то чёртову записку. Вай опустила взгляд. — Я не хотела, чтобы ты страдала снова. — Но я страдаю! — в голосе Кейтлин треснул лёд. — Каждый раз, когда ты уходишь. Каждую ночь, когда ты замыкаешься в себе. Каждую чёртову секунду, когда ты решаешь, что твоя боль — важнее моей или нашей. Вай поднялась. Неуверенно. Не защищаясь, не бросаясь с кулаками, просто… встала. — Я боюсь за тебя. Боюсь, что, если останусь рядом, ты пострадаешь из-за меня. — А если ты уйдёшь — я разрушусь. — Кейтлин шептала, как будто сама боялась силы собственных слов. — Я могу справиться с любым врагом, но не с тем, что ты снова исчезнешь. Что я снова буду одна. Тишина. Только дыхание. Обе стояли напротив, как два полюса одной бури. — Прости. Я… — Вай сжала кулаки, но потом расслабила. — Я снова всё испортила. — Нет. — Кейтлин сделала шаг вперёд. — Мы просто потерялись. На мгновение. Она протянула руку, едва дотрагиваясь до пальцев Вай. — Но теперь я нашла тебя. Я решила действовать иначе. Не оттолкнув тебя, а… удержать. Я не знала, как ещё поступить, чтобы не дать тебе уйти. Пауза. — А ты? Ты готова найти меня? Вай прикрыла глаза. Тихий выдох. Потом — кивок. — Да. Я устала быть одной. Устала быть сильной и выбирать кулаки. Устала бояться. Кейтлин аккуратно сжала её руку, потом притянула ближе, к себе. Вай уткнулась в её плечо — не как воин, а как человек, который просто хочет быть рядом. Они стояли так, пока время не растворилось в стенах, воздухе, тихом стуке сердец. — Давай составим план, — прошептала Кейт. — Вместе. — Только не сейчас, — едва слышно ответила Вай, глухо усмехнувшись. — Сейчас я хочу просто... постоять вот так. — Хорошо. — Кейт обняла её крепче. — Только не исчезай больше, Вайолет. — Не исчезну, Кейтлин. В комнате было почти темно. Только тёплый свет от лампы где-то за дверью придавал очертания вещам. Простыни спутаны, дыхание — тихое. Они лежали рядом, не касаясь. Воздух между ними был плотным — не от жары, а от слов, которые ещё не были сказаны. Вай молчала. Сначала. Потом, когда стало невмоготу, выдохнула: — Когда мне было пятнадцать, я уже год была в Омуте. Кейтлин чуть повернула голову. Не перебивала. — Тихий Омут… — голос дрогнул. — Это была не тюрьма. Это была Яма. Система, где подростков бросали в гниющий подвал мира и забывали о них. Нас не воспитывали. Нас заставляли бояться и выживать. Или не выживать — им было плевать. Мой номер был 516. А тому придурку, которому я сломала челюсть, — 2135. Понимаешь? Две тысячи сто тридцать пятый заключённый. Сколько из них было детей и подростков, как я? Молчание. — Однажды нас с Рагнаром позвали на «игру». Так это называли охранники. Только вот мы не знали, что те, кто проигрывает, не возвращаются. Ставка была свободой. Мы были такими идиотами, что поверили. На самом деле это было для неё. Для Девизии. Так она выбирала нас. Когда нас туда спустили… мы увидели, как уносили тело под простынёй. Тогда… — Вай сглотнула. — Меня поставили против девчонки. Явно младше. Она была тощей, маленькой и так боялась. Я тоже. Но я хотела на свободу. Когда я её била, она кричала, чтобы остановили, что сдаётся, что не хочет уже на свободу. Я оттолкнула её, но она кинулась вперёд… и я снова её отбросила. Не рассчитала силу. Она ударилась головой о стену. Просто… упала. И больше не встала. Она замерла. Затем медленно сказала: — Я больше никогда не позволяла себе убивать. Я бью — только чтобы остановить. Тишина. Только дыхание и еле слышный стук сердца. — Я подумала тогда, что стала монстром. Поняла, что никакой Вайолет больше нет — осталась только грязь под ногтями, привычка бить первой и прятаться под капюшоном. Я… — она чуть повернулась к Кейтлин. — Я не думала, что кто-то сможет видеть во мне что-то, кроме этого. Вай замолчала, но осталась в том же положении, чуть повернувшись к Кейтлин. Взгляд её скользил где-то мимо, в полумраке комнаты. Кейт смотрела в потолок. Её голос был тихим, но твёрдым: — Когда мы начали искать Джинкс… Я тоже делала вещи, о которых не забыть. Амбесса давила. Мэдди шептала, что Джинкс нужно найти. — голос Кейт дрожал, но она продолжала, — я запустила облавы. Приказывала сносить дома, вытаскивать семьи на улицы. Не била их сама, но мои слова ломали им жизни. Это делалось во имя порядка. Без суда. Без доказательств. Я закрывала глаза. Говорила себе: «Так надо». А потом, из-за моих приказов, дети остались без родителей. — она замолчала на мгновение. — И, возможно, сейчас они там. У Девизии. И я часть этого тоже. Ничем уже не исправить мои преступления. Их глаза встретились в полумраке. — У каждой из нас была своя “Яма”. Только у тебя она была под землёй, а у меня — в форме и должности. Вай вздохнула, прошептав: — Я боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и поймёшь, что я всё это время была ошибкой. — А я боюсь, что ты уйдёшь, и я больше не смогу дышать, — Кейтлин медленно подалась ближе, коснулась лба Вай своим. — И не потому, что мне нужен герой, Вай. А потому, что ты — живая. Настоящая. И с тобой я тоже становлюсь живой. Вай закрыла глаза. Руки чуть дрожали. — Прости меня, — прошептала она. — Я правда стараюсь. — Я знаю, — ответила Кейт. — Я тоже стараюсь. Они остались лежать рядом, медленно погружаясь в исцеляющий сон. Пока есть время на отдых. Пока есть эти несколько часов. Тишина больше не давила. В этой тишине им наконец можно было просто быть. Где-то внизу, под городом — несколько лет назад Он пришёл сам. Пыльный, бледный, с распухшими руками и пустыми глазами. На лице — то ли отчаяние, то ли равнодушие. Он стоял на пороге, как выброшенный за борт человек, которого прибило обратно к давно ушедшему кораблю. Она стояла к нему спиной. Сидела за столом, медленно вращая в пальцах медальон. Внутри — что-то личное. Всегда скрытое. — Значит, ты вернулся, — сказала она наконец, не оборачиваясь. Он не ответил. Только шагнул вперёд, тяжело, будто волочил за собой остатки уличной жизни. — Там… — хрипло начал он. — Там ничего нет. — Я знаю, — коротко. — Они… все мимо. Они не слышат, не понимают. У них свои дома, свои семьи. А я... — он усмехнулся, больно, натянуто. — Я никому не нужен. Она встала, медленно. Повернулась, пристально глядя в него. — Ты был нужен мне. Всегда. Рагнар хотел что-то сказать, но она подошла ближе, почти касаясь. — Ты — мой. И всегда был. Вай тебя сломала, но ты вернулся ко мне. Потому что только я знаю, кто ты есть на самом деле. — Я… — он сжал кулаки. — Я не хочу снова быть тем. — Но ты и не был другим. — Девизия улыбнулась, тонко, почти печально. — Ты просто пытался забыть. А я тебя помню. От начала — до конца. Она медленно провела пальцами по его щеке, по шраму, что остался ещё с тех боёв в Омуте. И он вздрогнул. Словно не от прикосновения, а от самого факта того, что кто-то видит его насквозь. — Вай не любит тебя, — сказала она мягко, почти ласково. — Она использовала тебя, Рагнар. Ты был для неё инструментом, а я — семья. — Но она… — он сглотнул. — Она не такая, как ты. — Ты прав. Она слабая. Она боится темноты, а ты в ней родился. Тишина. Потом он тихо сказал: — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Она улыбнулась шире. — Стань собой. И будь рядом, когда она упадёт. Где-то внизу, под городом — настоящее Дом на окраине Пилтовера на границе с Зауном выглядел как сотни других. Потрёпанная фасадная вывеска “Убежище” с выцветшими буквами. Ржавая ограда, полурассыпавшийся колодец во дворе, запах дешёвого мыла и чего-то чуть кислого, домашнего. Внутри — детский приют. Всё просто. Чисто. Скромно. Как и положено благотворительной инициативе “для потерянных детей индустриального юга”. В приёмной пахло укропом и мятой — повариха Варта варила суп. Дом пах детством. Чуть старым мылом, чуть пылью, но был живым. В игровом зале шумно: двое младших собирали деревянные пазлы, ещё один раскрашивал плакат на День прогресса. Дети смеялись. Один из них — Тим, худой мальчишка лет десяти — бросал взгляд в окно чаще, чем остальные. Ждал. Не знал чего, но чувствовал — скоро что-то изменится. В центре комнаты стояла женщина. Волосы цвета пепла, собранные в строгий хвост. Серая блуза, юбка до колена. На шее — медальон. Серебряный, старомодный. Она поправляла рисунки на стене и мягко улыбалась воспитанникам. — Как у вас успехи? — голос был ровный, доброжелательный. — Я закончил ракеты! — гордо сказал один из мальчиков. — Молодец, Риан. Завтра обязательно покажем мистеру Такеде. — Она наклонилась, вытерла каплю краски с его щеки. Её движения были аккуратными, выверенными. Вся она была — маска доброй матери. Но этажом ниже… Рисунок символа на стене в полутёмной комнате. Тот самый медальон — в увеличенном виде, выгравированный на металле. Круг, разделённый пополам — как две стороны мира, никогда не примирённые. Через центр — молния, изломанная и резкая, а на её конце — наконечник стрелы. Символ был прост, но в нём заключалось всё: разделение — старый порядок; молния — сила, разрушающая стены; стрела — цель, к которой она шла, несмотря ни на что. Тот же знак был выгравирован на внутренней стороне медальона, что Девизия всегда держала при себе. Он принадлежал её матери. Она умерла на улице Зауна, где всё и началось. Этот медальон — единственное, что осталось от прошлого. Символ стал наследием. Но если для матери он значил защиту, для Девизии — он стал знаком возмездия. Ни один из подростков не задавал вопросов. Они просто смотрели, запоминали. Для них это был не просто знак. Это был смысл. Рядом стоял Рагнар. Сейчас он — её тень. Молчащий, смотрящий, выполняющий. Он не задавал вопросов — он слушал. Рагнар наблюдал за тренировкой двух новеньких. Одного звали Мартин, другую Джимми. Они были хороши. Особенно Джимми — ловкая, холодная, с тёмными глазами, в которых не было страха. Он знал, что её готовят на что-то особое. — Ты доволен? — голос за спиной. Девизия. Он не повернулся. — Они послушны. Это главное. — Нет, — она встала рядом. — Главное — чтобы они верили. Он не ответил. Только глянул на символ. — Это… было у моей матери, — сказала она тихо, но чётко. — Она работала здесь, в этом самом здании. Когда оно ещё не было моим. Она умерла от рук инфорсеров. За то, что пыталась защитить детей. Они её запытали. И записали как “несчастный случай”. Пауза. Девизия слишком много дала ему информации. Она хотела показать ему, что он особенный. Судя по удивлению и блеску в его глазах - это сработало. — Мы семья. - ответил он ей склонив голову в знак принятия и уважения - Мы им отомстим за наших родителей, за нашу жизнь. Девизия криво улыбнулась, довольствуясь тем, что её речь сработала. Пусть это и была правда, но ей нужны верные псы. Она продолжила: — Я тогда была одной из таких же детей, как вы. Она посмотрела на борьбу между Мартином и Джимми и добавила: — Никто больше не посмеет выкинуть таких, как мы. Не при мне. — И скольких ещё ты планируешь готовить? — спросил Рагнар. — Пока Пилтовер не увидит, что значит настоящая цена своих преступлений. — Её голос не дрогнул. — Они забыли, кому обязаны своей чистотой. Кто очищает за них воздух, чьими руками они держат порядок. Мы были низом и остаемся им, какие бы изменения не пытались внести в Пилтовере. Совета в Зауне нет, хоть и одна зауновская шавка сидит там. - она гневно ухмыльнулась и дернула носом. - Теперь мы станем вершиной. Рагнар улыбнулся и взглянула на карту на стене, где уже были отмечены точки для их действий. — План в силе? — спросил Рагнар, всё ещё без эмоций. Она отвернулась, снова глядя на карту. — Начнём с символа. Он должен появиться в сердце города. Чтобы они поняли: Мы рядом!