От обратного

      Вспышки заклинаний отскакивают от стен и вековой пылью оседают на пол. Гарри выглядывает из-за угла, дышит так громко, что закладывает уши. Ставит Протего и бежит в коридор напротив — со стороны щитом ловит проклятие, дробящее кости. Риддлу некогда размениваться на мелочи: Круцио было вторым или третьим после Хлыста.       Гарри на его территории — в глубинах, куда не заходят преподаватели, — и прятаться в темноте долго не выйдет. Придется либо дать отпор, либо бежать.       Парселтанг в опустившейся тишине звучит дико. Короткий приказ, который тревожит воздух: «Поймать и доставить». Со стен, с потолка вдалеке и за поворотом падают камешки — сходят лавиной на остатки терпения.       — Так и будешь прятаться, Поттер? — кричит Риддл. — Никогда бы не подумал, что ты трус.       «Я не трус, — думает Гарри. — Я просто не сдержусь и в этот раз точно вырву тебе трахею руками».       Он выпускает Патронус, дает простую команду: «Напугать» и морозит пол коридора, в котором прячется. Риддл быстрый, но вряд ли смотрит под ноги. Гарри ставит заклинание, заглушающее шаги; взмах, и мантия-невидимка стекает по плечам отблеском плавленого серебра.       Они уже это проходили. Может, неделю или две назад. Еще пару раз в октябре: тогда, правда, вместо выкручивающего суставы Круцио были простые чары. Щекотка, фурункулы, подножка. Гарри выберется из подземелий — дома его нового факультета — и пойдет спать в Выручай комнату, а Риддл уже утром будет дежурно улыбаться и желать приятного аппетита так, будто засунул в пастуший пирог иглы или стеклянную крошку.       Гарри уходит прямо по коридору, а потом поворачивает направо. Он не ориентируется так хорошо, как Риддл, и побродит еще какое-то время прежде, чем злость на него и самого себя спрячется на дне желудка.       Гарри выбрался из пекла второй магической войны. Риддлу шестнадцать, и войну он видел только в трупах незнакомцев и в разрушениях за окном.

***

      — Как спалось?       На соседнее место падает сумка, за ней — учебник. Гарри, оторвав взгляд от пустой доски, смотрит на расползающуюся ухмылку Риддла — ямочка на левой щеке сжимает ему сердце: точь-в-точь как в воспоминаниях, которые показывал Дамблдор.       — Ты считаешь его красивым, Гарри?       — Я не могу поверить, профессор, что из него вырос Волдеморт.       Пуффендуйцы шумят на соседнем ряду. Однокурсники проходят мимо, но Гарри игнорирует их взгляды; прямой и злой взгляд Абраксаса Малфоя — усерднее всех.       — Хорошо, — спокойно отвечает Гарри. — Надеюсь, ты не ушиб голову.       Риддл улыбается шире, в глазах — обещание заживо содрать кожу. Он слегка щурится, и голубое демоническое пламя норовит вырваться наружу и сжечь всех в радиусе мили.       — Что ты, — Риддл садится, проводит пальцами по парте прежде, чем ответить, — я не теряю координации от заклятия первокурсников.       — А я думал, что ты, как и все простые люди, можешь случайно распластаться на скользком полу.       Гарри отворачивается. Открывает учебник по зельеварению и утыкается в текст: видит, но не читает. Думает, что за два с половиной месяца он не нашел в библиотеке Хогвартса ничего полезного по магии времени и магии перемещений. Обращаться к Дамблдору не спешит — тот и без того смотрит с укоризной и недоверием, как будто знает, что Гарри по собственной тупости низверг их планы в Тартар. К кому еще идти — не имеет понятия. Министерство запрет в отделе Тайн или посадит — Гарри в любом случае не останется в живых.       Поттеров беспокоить не решается: его отец еще не родился, а бегающий с метлой двенадцатилетний дед сводит с ума. Не зря Гермиона часто повторяла, что при путешествиях во времени ни с кем нельзя взаимодействовать.       Гарри опускает учебник, вытягивает ноги под партой и снова утыкается в пустую доску. Идея пробраться в библиотеку Малфоев, Лестрейнджей или Блэков уже не кажется таким уж идиотизмом.       — Куда ты все время уходишь спать? — спрашивает Риддл.       — М-м, — тянет Гарри, но думает о своем: если постараться и заручиться поддержкой Альфарда Блэка, то, возможно, ему незачем будет проникать в поместья чистокровных семей и месяцами готовиться ко взлому родовой защиты.       Гарри переводит взгляд на соседний ряд: Альфард так похож на Сириуса, что кровь холодеет и покрывается инеем. Патлатый, хитрый и взрывной — таким, каким, кажется, был Сириус до того, как отсидел двенадцать лет в Азкабане.       — Поттер, — вкрадчивый шепот в ухо. Острый конец тисовой палочки колет ребра, — как думаешь, ты сможешь тихо выдержать Круцио?       Гарри вцепляется в его руку, но сам тянется вперед и касается губами кожи уха.       Шепчет в тон:       — Ты не будешь его использовать.       — Что ты?..       — Ты же не идиот.       Риддл резко отстраняется, прячет палочку в рукав мантии и выпрямляет спину. Гарри прикрывает рот, чтобы не заржать, — по бледной коже пятнами цветет румянец.

***

      Сны, которых Гарри так старался избегать снотворным и несколькими украденными зельями, возвращаются. Пускают в венах корни, вскрывают шипами сердце.       Жизнь Риддла, казалось, была изучена вдоль и поперек: по рассказам Дамблдора, по намекам, что кидал Волдеморт, и по редким видениям, но Гарри мог только задумываться, через что именно прошел Том Риддл, чтобы стать таким — злым, бездумным и бесчеловечным.       Дни в приюте под обстрелами видит своими глазами: потолок бомбоубежища нависает сводами обрушенных пещер и давит — давит так, что трескается реберная клетка. Страх сковывает мышцы, мысли и кишки. Слабый плач детей в полной тишине, не считая треска земли, походит на заунывную колыбель Банши. Смерть дышит ему — им — в затылок — и палочка, зажатая одеревенелыми пальцами, бесполезна.       Гарри просыпается и долго смотрит на балдахин — наверное, пройди он путь Риддла, стал бы вторым Темным Лордом. Или не стал, потому что сломался бы намного, намного раньше.       Гарри перестает смотреть ему в глаза. Уходит раньше, чем Риддл успевает открыть рот. Жалость ему не поможет — никому из них, а что сказать помимо «Лучше бы ты не рождался вовсе», не знает. Ненависть все еще греет сердце.       Гарри не идиот — знает ведь лучше всех, какой Риддл на самом деле и кто из него получится.       Он закапывается в книгах из Запретной секции, выпросив у Слизнорта разрешение, но не находит ничего нового — ни про время, ни про перемещения. Теорий недостаточно, на практике — всего сутки назад, и это зафиксированный максимум без потери рассудка.       — Поттер, — шепчет сам себе со Снейповской интонацией, — снова отличился.       — Привет?       Гарри вскидывает голову и натыкается на улыбающееся лицо Сириуса — смаргивает — Альфарда.       Альфард Блэк, наследник благородного дома Блэк, которого спустя десятилетие или чуть больше выжгут с семейного гобелена.       — Привет, — выдыхает Гарри, поворачивая книги корешками к себе, — ты чего здесь?       — Да вот, — Альфард отодвигает стул, садится. Откидывает голову, — скрываюсь от любви моей милейшей сестрицы.       — Вальбурга снова недовольна?       — А бывают дни, когда Бурга довольна?       Гарри хмыкает, как будто знает ее близко. Свирепая в своей красоте девушка совсем не походит на сумасшедшую старуху с портрета.       — Что читаешь?       — Хочу расширить знания в трансфигурации, — отвечает Гарри, не раздумывая. — И в зельях. И в чарах, что уж.       Альфард совсем по-мальчишески присвистывает.       — В запретной секции? Начинаешь быть похожим на нашего старосту.       Гарри кривится.       — Мерлина ради, даже не думай нас сравнивать. Не, — он поднимает палец, как только Альфард открывает рот, — думай.       — Странный ты, Поттер. Каждый из нас мечтает стать хотя бы отдаленно похожим на Риддла.       — Выберите себе другую мечту, — отвечает Гарри, смотря на руки. — Эта не приведет ни к чему хорошему.

***

      Риддл ловит его взгляд через несколько парт на ЗОТИ, и его глаза обещают выпустить кишки. В дуэльный клуб Гарри не ходит, а на практиках предпочитает сражаться с кем-нибудь, кто не пытается его убить.       Он нашел себе пару еще в конце сентября — родственницу Амелии Боунс — Клариссу с Когтеврана. Она ему нравится: хваткой и интеллектом напоминает Гермиону.       Профессор Вилкост говорит, что в конце занятия разобьет их на пары для отработки двух заклятий: защитного и нападающего. Взгляд Риддла становится безумным — ободок радужки едва ли различим в свете магических факелов. Зрачки — сплошная голодная бездна.       Гарри думает отпроситься и уйти в Больничное крыло. Он знает, чем может обернуться их совместная работа: вспышкой галлюцинаций, где вместо Риддла будет стоять Волдеморт, а класс превратится в пылающий лес Дин; или же убийством — Гарри запрещает себе злиться. Он вспорет Риддлу живот и будет держать в сознании, пока не отомстит за каждого, кто умер по его вине в будущем.       На злой выдох и скрип зубов оборачиваются однокурсники. Гарри смотрит на Риддла предупреждающе: «Даже, блять, не думай!». Риддл улыбается.       Родинки под глазом и на щеке кажутся скоплением потухших звезд.

***

      Гарри, скорее, наступит себе на голову или спрыгнет с Астрономической башни (время, если верить одной из теорий, циклично: через пятьдесят шесть лет он вернется именно в эту точку), чем проиграет. Он держит защитное заклинание уверенно — расширяет по мере необходимости, пока Риддл злится, потому что не может его достать. Жажда крови в глазах цвета зимнего неба светит ярко, но видит ее, почему-то, только он.       Вилкост через Сонорус объявляет конец занятия, отмечает несколько пар, Гарри и Риддла — тоже. Гарри кивает на похвалу, и, когда профессор заканчивает, несется к вещам подбитым гиппогрифом. Собирает все одним нервным движением, закидывает сумку на плечо — у самого выхода Лестрейндж ловит его за локоть и проникновенно смотрит в глаза.       — Ничего личного, Поттер. Всего лишь просьба.       Гарри почти шипит в ответ: «Ты хотел сказать «приказ»?», как его локоть перехватывают и утаскивают дальше по коридору. Риддл выше его на полголовы, а хватка, как у щупалец гигантского кальмара.       — Отпустишь? — тихо и без надежды.       — Хочу обсудить, — говорит Риддл, — несколько моментов…       — Обязательно было подбивать на это ПСов?       — Они не псы, Гарри. Они — мои друзья.       — Придурок, ты хоть что-то в дружбе понимаешь?       Риддл останавливается, и его взгляд — холодный и неживой — пускает по плечам мурашки.       — Ты жив, — говорит он пустой интонацией, — только потому, что так хочу я.       Гарри не может сдержаться — не в этот раз. Он смеется так звонко, что эхо скачет по коридору заведенным бладжером.       — Риддл, — тянет Гарри, — Мерлин… Это…       Когда тянется отцепить руку, касается голой кожи запястья, и что-то щелкает: то ли в голове, то ли в теле. Как тысяча магических огоньков, которых лениво поглотила волна. Это не боль, разделяющая голову надвое. Это — странная пульсация в глубине души, всплеск чужих эмоций: стойкое негодование и жгучая злость.       Гарри не подает виду, спокойно убирает руку в карман и сжимает палочку. Он только что прокусил щеку, чтобы не отшатнуться, и кровь на языке неприятно горчит. Риддл выглядит потерянным. Застывшим. Он смотрит на карман, в котором Гарри спрятал руку, смотрит на свою руку и сжимает кулак.       Гарри уходит, будто ничего не произошло; смешивается с остальными студентами. Думает: «Пиздец, Поттер, ты влип».       У них еще ни разу не получилось вызвать Приори Инкантатем. Даже представить боится, что с ним сделает Риддл, когда узнает о том, что их палочки — сестры.

***

      Связь с Волдемортом всегда его нервировала. На пятом курсе, когда гнев тек по венам расплавленным стеклом, Гарри проклинал ее в сердцах и красках.       «Когда Волдеморт исчез, он передал тебе часть своих сил».       От Риддла избавиться можно только после смерти — и то если повезет. Прилипчивый, как пиявка, — не отпадет, пока не напьется крови. Преследует его везде: в коридорах, на занятиях, в гостиной факультета — пару раз задерживался в душе и пугающе молчаливо пялился.       Гарри ничего на это не говорит. Смотрит ему между глаз, на лоб, чтобы не дать возможности проникнуть в мысли: окклюменция все еще плохо дается.       Молодой Том Риддл невероятно жаден, и он ненавидит все, что не может контролировать. Это ощущается и кожей, и душой. Гарри страшит, как тонко он его чувствует. Насколько способен понять.       С Волдемортом все было ясно: разброс эмоций не был таким сильным. Кровожадная ярость, перманентная злость — Гарри мог с этим справиться. С пламенным интересом и бурлящей в самой сущности страстью понятия не имеет, что делать. Он хочет лишь одного: вернуться в девяносто восьмой год и не класть в карман ту странную штуку из портфеля Наземникуса. Не копаться в ней от скуки на дежурстве в очередном лесу и не запускать цепь рун кровью из случайного пореза.       Гарри завтракает один. С первого дня, как был распределен в Слизерин, — то, что его поселили к Риддлу и его свите, — случайность. Идея директора Диппета: «Том, наш староста, поможет тебе освоиться».       Риддл подсаживается к нему, как будто всегда сидел рядом. Гарри осматривает пустой стол — начало восьмого, и они единственные сумасшедшие, которые пришли завтракать так рано в субботу.       — Ты от меня отвалишь?       — Что это было?       — Что было «что»? — Гарри отпивает сока и ставит бокал подальше.       — Ты понял, о чем я.       — Не понял, Риддл. Ты видишь, — указывает рукой, — я, блять, завтракаю. Ты не мог бы исчезнуть?       — Не ври, что ты не почувствовал, Поттер…       — Не почувствовал что?       У Гарри пропадает аппетит — овсяная каша с сосисками вызывает немедленное желание склониться над туалетом.       — Риддл, Мерлина ради, навести больничное крыло. Ты не в себе.       Риддл резко хватает его за руку — и ничего. Ни искр, ни боли. Слабое пение между ребер можно игнорировать. Гарри едва вздрогнул, но спишет это на испуг — Риддл со своими подозрениями пусть катится к Годрику. Его руку все еще держат, и Гарри видит, что Риддл не здесь, — он как будто отдалился от тела и плавает безвольным духом по спирали: глаза потускнели и застыли.       Гарри вырывает руку и смотрит исподлобья:       — Ты поехавший? Какого хрена ты творишь?       — Поттер… — говорит Риддл странным плавленым голосом, но фразу не продолжает.       Он рассматривает свою руку, руку Гарри, перемещается к лицу — глаза в глаза — на лоб, где за прядями челки виден шрам. Шрам — уязвимое место. Метка, оставленная его рукой. Только она и беспокоит, когда Риддл злится, как тасманский дьявол.       Гарри отстраняется в том же темпе, в каком рука тянется к его лицу. Сохранять концентрацию чрезвычайно сложно, не злиться — сложно вдвойне. Риддл опирается на лавочку, смотрит, не отрываясь, а потом улыбается — улыбается так, будто что-то понял. Будто Гарри своими действиями или гримасой дал прямой ответ на немой вопрос.       Они замирают напротив друг друга, и у Гарри такое чувство, будто его очень крупно наебали. Риддл наклоняется к его уху, прерывисто дышит. Губы касаются мочки так же, как Гарри когда-то касался его.       Говорит:       — Вчера ночью… У тебя слетела заглушка с полога, Гарри, ты так кричал… — Хрипло смеется, — извивался и плакал, а потом назвал имя. Откуда ты знаешь, — рука Риддла сжимает ему бедро, — кто такой Волдеморт?       Гарри едва шевелит губами:       — Приди в себя, придурок.       Он с силой его отталкивает. Уходит, не обернувшись. Знает, что заглушка слететь не могла, — этот сукин сын расплел чары и снял ее сам.

***

      В кровати за балдахином он уже не чувствует себя безопасно. Гарри усиливает барьер полога парой слов на парселтанге — вычитал когда-то в книге, которую в очередном убежище подсунула Гермиона.       Мерлин, как он по ним скучает.       Есть действительно много секретов, которых Риддл не должен узнать, и касаются они не только будущего. Гарри уходит, чтобы не смеяться, когда в гостиной перед камином Риддл говорит с ручной змеей, — змеи не очень умны, и часто болтают об охоте, тепле и зимовке. Выставить это потусторонним разговором получается только потому, что все вокруг очарованы.       Наследный принц, говорящий на забытом языке о мертвых грызунах. Очаровательно.       Гарри откладывает очки на тумбочку, зарывается лицом в одеяло. Сны о Волдеморте действительно его мучают, будто тот все же нашел способ добраться до него через пространство и время. Гарри снится Сириус, у которого иногда лицо искажается чертами Альфарда, и они вместе — кто-то из них — корчатся на полу от Круцио.       Ему снится искалеченная Гермиона. Рон со смертельной раной на плече. Их окружают оборотни, находит Волдеморт в одном из убежищ и пытает по очереди — Гарри останется последним: он обязан увидеть смерть своих друзей.       Сон приходит медленно и неторопливо. Как погружение парализованного тела под воду с головным пузырем на лице. Тени сгущаются, очертания кровати почти неразличимы. Гарри резко выходит из дремы, когда кто-то, оседлав бедра, связывает ему руки заклинанием и прижимает палочку к шее.       — Как много секретов ты прячешь, Гарри Поттер?       Гарри не видит. Чувствует чужой вес, как палочка запрокидывает ему голову и как боль колет под подбородком. Риддл рукой колдует Люмос, и шар света всплывает вверх, застывает под балдахином пульсирующей звездой.       У него растрепаны волосы, глаза дикие-дикие, как у разыгравшейся кошки. Рука давит Гарри на грудь, вторая — палочкой рисует на щеке полукруг.       Гарри молчит. Щурится.       — Что же ты? — воркует Риддл. — Не расскажешь мне, Поттер… — Его голос искажается, становится глубже, — откуда ты знаешь парселмагию?       — Меня научила подруга нескольким словам, — выдает он вполголоса. — Я не знал, что это запрещено.       Риддл перемещается, садится чуть выше, чтобы заглянуть ему в глаза, но Гарри отворачивается. Пытается дышать спокойно.       — Подруга… — выдыхает Риддл. — Что за подруга, она знала парселтанг?       — Да.       — Врешь, — он ухмыляется, ладонью бьет Гарри по щеке — не сильно, но до зубной крошки унизительно. — Ты имеешь родственную связь с Гонтами?       Риддл наваливается сильнее. Тяжелый, как горный тролль. Палочка все еще направлена Гарри в лицо, жжет кожу небольшими искрами. Подбородок обхватывают пальцы, поворачивают голову обратно — Риддл смотрит на него из-под ресниц с неестественным румянцем на щеках.       — Ты не можешь быть их потомком, я — единственный. Так кто же ты такой, Гарри Поттер?       Гарри чувствует себя странно: он в себе и не в себе одновременно. Азарт, шипящий в венах, подстегивает говорить.       — М-м, твоя смерть?       — Смерть, — выдох в лицо. — Она никогда меня не тронет, Поттер.       Гарри почти прикусывает язык, когда пытается сдержаться.       — Ага, аж семь раз.       Риддл выпрямляется, отклоняется назад, и Гарри шипит сквозь зубы простое магловское: «Блять!». Близкий контакт с бедрами красивого ублюдка не способствуют продуктивному диалогу — не тогда, когда дрочка перестала быть удовлетворяющей в последние месяцы его такой себе подростковой жизни.       Мысли о том, насколько это отвратительно, гасятся секундным беспокойством.       — Что? — говорит Риддл. — О чем ты?       Он двигает бедрами, как будто это способно выбить ответ, и Гарри давится вдохом.       — Что ты творишь, придурок?       — Отвечай на вопросы, Поттер, пока я не исполосовал твое тупое лицо. Ну! — Риддл снова двигает бедрами.       Гарри стонет и вцепляется зубами в пижаму на плече. Пусть выбьет ему челюсть — он и под пытками ни в чем не признается.       — Поттер, что ты?..       Гарри закрывает глаза. Думает: «Я тебя никогда ни о чем не просил, но если ты есть, пожалуйста, пусть он уйдет или хотя бы пересядет».       Переливчатый смех ложится на тело слоем пыли, Риддл наклоняется к его уху:       — Как… мерзко, Поттер.       Гарри задерживает дыхание.       — Ты возбудился всего лишь от того, что я касаюсь тебя, сижу на тебе? Когда палочка направлена в лицо? Ты сумасшедший?       Гарри не отвечает. Он уверен, что выдаст большую часть биографии Риддла только для того, чтобы его заткнуть. Доказать, кто из них больший сумасшедший. Гарри все еще подросток, и не он чувствовал наслаждение, когда вешал кролика соседа или когда пугал двух приютских детей до полусмерти.       — Как интересно, — Риддл выпрямляется.       Он берет его пальцами за щеки, давит так сильно, что разжимается челюсть. Снова — глаза в глаза. В неярком освещении глаза Риддла — почти черные озера; голодные пропасти с кишащими мертвецами.       — Тебе нравится? Нравится, когда я делаю так?       Риддл медленно, играючи и жестоко начинает двигать тазом вперед-назад.       Гарри откидывает голову — жгучий интерес его душит. Желание пробраться к самому себе под кожу, разбить себя, превратить в нуждающееся тело скручивает низ живота.       Риддл останавливается, опирается Гарри на плечи, чтобы принять удобную позу, а потом снова — так, чтобы член был точно посередине его задницы, начинает двигаться. Гарри прикусывает губу, пытается отвернуться, но его ловят за подбородок и заставляют смотреть, — смотреть на то, как двигаются крепкие бедра, как спереди едва заметно топорщатся штаны.       Это абсолютно унизительно, но что еще унизительнее — наслаждаться этим.       Отвращение мешается с тяжелым дыханием, со вспышками (когда Гарри удается закрыть глаза), в которых он — растрепанный и невинный — кусает губы. Риддл откладывает палочку, выпрямляется, чтобы опереться руками позади себя — на бедра Гарри. Смотрит безотрывно с чуть приоткрытым ртом, когда равномерно и ритмично проезжается задницей по пульсирующему члену.       Хватает несколько движений. Пару вскользь брошенных взглядов на преисполненные страстным желанием лица — Риддла и свое собственное, — и Гарри выгибается. Позорно кончает в штаны.       Движения замедляются, но давление остается все таким же сильным.       Я хочу взять больше, чем ты можешь мне дать.       Шорох пижам утихает. Риддл говорит:       — Поттер, — смешок, — если за ответы ты берешь именно это в оплату…       Он замолкает. Когда говорит снова, его голос похож на морозный ветер Северного Ледовитого океана.       — Почему я видел себя твоими глазами?       — Риддл, — выдыхает Гарри, — катись. К. Ебанному. Дракклу.       Он спихивает его с кровати за полог. Прямо на пол. Ставит самое сильное заклинание уединения, которое знает — вряд ли сработает против взбешенного Риддла, но он потом разберется с последствиями. Руки все еще дрожат, мозг — месиво из крови и плоти — никак не заработает.       «Почему я видел себя твоими глазами?»       Гарри решает, что нужно изучить их связь прежде, чем отправиться домой, — это может быть хорошим оружием. Начнет с самого неприятного: с проклятой книги про крестражи, потому что из всего самого страшного, что он знает о Томе Риддле, именно разрыв души кажется непростительным преступлением.       Тем, что уже разрушило его мир.