От обратного

      Гарри узнает о Гарпии Злостном. О змееусте и первом человеке, который создал крестраж. В книге «Волхование всех презлейшее» читает:       «Что до крестража, наипорочнейшего из всех волховских измышлений, мы о нем ни говорить не станем, ни указаний никаких не дадим…».       Риддла это не остановило: вряд ли такого упрямца вообще может остановить отсутствие информации. До него, как говорил Дамблдор, никто не создавал больше одного крестража: не осмеливались.       В Запретной секции Гарри перебирает книгу за книгой, узнает о таких страшных проклятиях, как Umbra Aeternum — «Проклятие тени вечности», которое способно вызвать древнюю тьму из глубин мира, чтобы поглотить душу твоего врага. Aeterna Cruciatus — «Проклятие вечной агонии», Chaos Aeternus — «Проклятие вечного хаоса».       У Гарри почти не остается сомнений, что именно эти книги подтолкнули Риддла к детальному изучению темной магии: если это можно найти в Хогвартсе, то что можно найти там, где нет учительского надзора?       Спустя несколько недель он откапывает ее.       «Тайны наитемнейшего искусства».       Злость, которую Гарри испытывает, очень трудно подавить: она цветет красотой аконита. Ему хочется взорвать стол. Разнести кабинет директора и каждого учителя, в частности — кабинет Дамблдора.       Как мог тот, кто больше всего заботился о всеобщем благе, оставить что-то настолько преступное в библиотеке? Книга, насколько Гарри знает из списка литературы, запрещена к прочтению. Но вот он здесь. Держит ее в руках, спрятавшись в углу Запретной секции, терпит жжение на кончиках пальцев и подавляет копошащуюся тревожность.       Книга не просто темная — она порочна настолько, насколько может быть порочно пособие по разделению души.       «Темные искусства не прощают ошибок. Каждый из описанных ритуалов требует не только знаний, но и готовности пожертвовать частью своей человечности. Помни: за каждое действие придется заплатить, и цена может быть куда выше, чем ты готов отдать».       Том Риддл — гений, лучший ученик школы за последнее (их общее) столетие. Гарри тяжело видеть в нем кого-то, кто был бы способен рискнуть жизнью, чтобы ее же спасти. Он знает, что сам на это готов: использовать Непростительные; убить, если будут угрожать его семье, но ради себя — Гарри усмехается — ради себя уничтожить другого? Ради вечной жизни?       Он никогда этого не поймёт.       Гарри приваливается к стене, откладывает открытую книгу, и она тут же закрывается с приглушенным хлопком. Отстраняется на край стола. Риддл уже создал два крестража: дневник и кольцо, и если их уничтожить сейчас, поможет ли это будущему? Гарри может не спасти, а сотворить еще более ужасное чудовище, чем был Волдеморт.       В той же книге «Тайны наитемнейшего искусства» описан ритуал Омоложения: как вспороть кинжалом здоровое тело так, чтобы не утекла жизненная энергия. Как поглотить ее силой речитатива, звенящей и бушующей магией.       У Гарри от мыслей и недосыпа болит голова. Избегать Риддла становится трудно. Они живут в одной комнате, ходят почти на одни и те же занятия, и взгляд — препарирующий, мстительно-обиженный — его преследует. Шрам воспалился после той ночи — не дотронуться. Если бы Гарри мог, он бы залез внутрь пальцами, чтобы достать дрянь, которая их связывает.       Он встает, относит книгу на место. Ему нужен совет, потому что он понятия не имеет, как поступить правильно.       Поступить так, как ему хочется, — это значит предать все, во что верит.

***

      В этом времени Дамблдор — профессор трансфигурации. Он не жалует слизеринцев, но бесконечно добр к факультету Гриффиндор. Чтобы постучать, Гарри приходится собрать все накопленное мужество. Приструнить характер, но не настолько, чтобы это показалось подозрительным.       В этом времени Гарри тих: ему не приходится скакать по замку, чтобы убить тролля. Он не проникал в Тайную комнату и, определенно, не делал ничего из того, что делал в прошлом. Внимание Риддла в расчет не берет: тот всегда был немного помешанным.       Сжать зубы, напомнить себе, что не должен смотреть в глаза и не должен говорить открыто — только намеками, полуправдой. Не винить и тем более не видеть в нем того Дамблдора, который стал для него опорой.       Этот Дамблдор — незнакомец. Профессор с замыленным взглядом.       Гарри не допускал сомнений раньше, но допускает сейчас: почему тот, кто видел, что в Риддле зло, ничего не сделал?       — Вы знали сэр? Знали уже тогда, кто он?       — Знал ли я, что встретил самого темного волшебника, Гарри? Нет.       Он стучит и после глухого «Входите» понимает: отступать некуда. Парты расставлены в несколько рядов, на стенах висят портреты — ученые мужья с пухлыми щеками. Дубовый стол завален движущимися артефактами, чернильницами. Ворохом скрученных перьев. Пахнет пыльным пергаментом и сладостью корицы.       Если Дамблдор и удивлен, то не подает вида. Он отвлекается от дел, говорит:       — Мистер Поттер? Рад вас видеть, проходите, мой мальчик.       Гарри подходит к столу, и, когда под ним трасфигурируется стул, садится с ровной спиной и усталым взглядом.       — Что вас привлекло ко мне?       — Профессор, — откашливается Гарри, — мне нужен ваш совет.       Дамблдор улыбается уголками губ, но его глаза — арктическая пустыня. Это помогает не забыть, как с ним следует себя вести.       — Конечно, мистер Поттер. Я постараюсь помочь всем, чем смогу.       — Хорошо, — Гарри кивает, руками цепляется за мантию на коленях. Смотрит в окно, а в нем — метель. — Если бы у вас был выбор: сделать что-то ужасное, что, лишь возможно, принесет пользу в будущем, вы бы это сделали?       Дамблдор откидывается на стул, поправляет бороду. Гарри смотрит на звякнувшие в ней колокольчики.       — Зависит от того, что скрывается под «ужасное». Будущее, мистер Поттер, крайне интересная материя. Можем ли мы влиять на него или все предрешено? И то, и другое. Возможно, — Дамблдор складывает руки на столе, — то, что мы решаем сделать сейчас, уже было предсказано кем-то. А, возможно, наши решения, мысли и действия меняют его каждую секунду.       Гарри кивает.       — Если, например, то, что нужно сделать, может спасти сотни, если не тысячи людей, но причинит вред кому-то одному, как быть с этим?       — А если то, что, как вам кажется, спасет, на самом деле их уничтожит? Вы слышали о теории, как крылья бабочки на одной стороне света могут запустить цунами на другом конце?       Гарри хмурится, молчит.       — Мы не можем быть уверены в том, что то, что мы планируем сделать ради спасения, не навредит. Один человек в жизни многих может быть тем, без кого эти многие не родятся или сделают неверные выборы. А, может, наоборот — сделают выборы лучше.       Гарри смотрит на тонкие губы, на крючковатый нос, на дужку очков-половинок.       — Вы верите в предсказания, профессор?       — Я знал нескольких предсказателей, которые могли почти точно предугадать то, что нас ждет.       Гарри улыбается.       — Это не ответ. Как вам кажется… Предсказания, которые касаются лишь двоих, могут уничтожить сотни других жизней?       — Если эти двое ключевые фигуры в одном из масштабных событий, то да. Полагаю, это возможно. В любом случае…       Гарри чувствует, как Дамблдор пытается поймать его взгляд, и смотрит на качающийся на столе маятник.       — …предсказания всегда расплывчаты. Они сложны не сами по себе, лишь тем, как правильно их расшифровать.       — Если убрать из жизни один знаменатель, она может развалиться?       — Или перестанет существовать вовсе. Или из пепла восстанет что-то новое — хорошее или плохое судить, отнюдь, не нам. Полагаю, это могут сказать только наши потомки.       Гарри жует губу, кивает.       — Если бы вы знали то, что может произойти, профессор, и знали бы, кто всему является причиной, позволили бы вы себе не вмешиваться?       — Знание будущего, мой мальчик, может иметь фатальные последствия. Власть, которую из-за этого обретаешь, затмевает разум. Время непостоянно ровно настолько, насколько является постоянным. Для нас оно существует в одном понимании, в контексте истории, мира и событий — в совершенно другом.       Гарри сжимает кулаки, но тут же их разжимает. У него нет права злиться — не здесь и не сейчас.       — Вам не кажется, — спрашивает он с легкой ухмылкой, — что бездействие может привести к еще худшему результату?       — Попытка исправить, как нам кажется, ужасное — лишь оправдание борьбы с беспомощностью. Есть вещи, которые не могут быть нам подвластны. Будущее — одно из них.       Дамблдор опирается на локти.       — Но весь этот разговор всего лишь теоретический, так ведь, мистер Поттер?       Гарри поднимает глаза, болезненно улыбается от пробившего дежавю.       — Разумеется.

***

      Он останавливается у двери в гостиную после комендантского часа — потерянный и разбитый. Гулял у Запретного леса, вокруг Черного озера, и холодный ветер, казалось, до ран царапал щеки.       Хогвартс всегда был для Гарри домом. Домом. Высокие арки, напитанные магией стены и эхо пустых коридоров. Тот Хогвартс, который Гарри знал, остался в прошлом — там же, где Рон и Гермиона. Где остались Уизли. Невилл, Луна и Римус. Все те, кого он посмел бросить, — и в этот раз даже некого винить, кроме самого себя.       В коридорах этого Хогвартса нет знакомых лиц, больше учеников. Однокурсники — настолько сдержанные и высокомерные, что сводит десны. Он не смог с ними подружиться: не захотел. Как дружить с теми, кто через полвека будет разрушать чужие жизни? И Гарри мог бы пожаловаться на одиночество и удушающую пустоту, если бы не…       Риддл был в его времени. Он был другом. Был врагом и воспоминанием. Гарри весь шестой курс провел за подглядыванием: длинные коридоры, тесные комнаты приюта Вула.       «Том — странный мальчик, мистер Дамблдор, из-за него происходило много ужасных вещей… Другие дети боятся.»       Разваленный в зарослях дом, где от людей было только название и то — снисходительным тоном.       «Как вы смели сунуться в мой дом, проклятые грязнокровки?! Вы знаете, чьими потомками мы являемся? Убирайтесь!»       Невинные глаза цвета летнего неба, дрожащий голос:       «Я не знал, профессор, что Хагрид… Заботится об этой твари. Если бы я знал, я бы немедленно сообщил об этом, чтобы защитить других учеников и не допустить такую трагедию.»       Гарри сжимает кулаки, выдыхает. Он помнит то вяжущее разочарование, которое растеклось на дне зрачка, — Риддл действительно был расстроен, когда Дамблдор отказал ему в преподавании.       — Он хотел узнать о реликвиях основателей, Гарри, не более.       — Он выглядел потерянным, когда вы ему отказали.       — Мой мальчик, — улыбнулся Дамблдор, — у тебя большое сердце. Не дай Тому Риддлу запутать тебя.       Мантия-невидимка скатывается с плеч, застывает на локтях. Холодный воздух подземелий пробирает до дрожи, и в тишине почти слышно, как трещат кости. Гарри прячет мантию во внутренний карман, толкает дверь. Дно Черного озера греют камины.       Риддл сидит в одном из кресел, поворачивает голову на скрип — Гарри тут же застывает.       Гостиная пуста.       Они смотрят друг на друга прежде, чем Гарри делает шаг. Потом еще несколько, пока не сваливается в соседнее кресло, — то, что ближе к теплу. У него и так горели щеки и лоб, немного ломило виски, и теперь он растекается по креслу разлитым виски. Смотрит на огненный танец из-под прикрытых ресниц.       Они молчат, и в этом молчании много задушенных звуков, колюще-режущих фраз. Книга, которую читал Риддл, хлопает о стол; шуршит атлас мантии.       — Я не могу тебя убить, — говорит Риддл, — и ты понятия не имеешь, как сильно это расстраивает.       Гарри устало усмехается, щурится. Смотрит в ответ с мыслью: «О, поверь, я прекрасно знаю, как это расстраивает».       — Мне так жаль, — отвечает он. — Погладить тебя в знак утешения?       В переливчатом свете огня Риддл безупречен. Порочно красив — весь он: плавно-резкие линии, полнота пока еще розовых губ. Высокие скулы, вечные заморозки в глазах. Бушующий ветер, поцелуи холода на коже.       — Погладить? — Риддл склоняет голову к плечу. Удивительно плавный, рефлекторный жест. — Поттер, я не собака, в отличие от…       — Не начинай, — Гарри морщится. — Это дешево и безвкусно, не будь копиркой самого себя.       Риддл поджимает губы, и Гарри снова смотрит в огонь. Представляет, как он выбирается за решетку, ползет по мраморному полу, по коврам — к ним. На утро: два трупа, и больше никаких проблем.       Боль наплывами трогает виски. Гарри костяшками гонит кровь, разминает шею. Кончиками пальцев обводит кожу вокруг воспаленного шрама — чувствовать, как внутри него что-то извивается, невыносимо. Его хочется вскрыть едва ли не сильнее, чем сгореть заживо. Отпустить, уничтожить себя и то, что глубоко прячется.       Риддл говорит:       — Я знаю, что ты был в Запретной секции. Нашел, что искал?       Ну, конечно.       — Я все еще не переварил то, что там нашел. Профессора совсем не следят за тем, что может попасть в руки ученикам?       — Зачем? Они часто сами пользуются библиотекой, нет никакого смысла что-то прятать. Хочешь сделать так, чтобы никто не нашел, положи на самое видное место.       Гарри усмехается, но не комментирует. Если пещера с инферналами видное место, то он понятия не имеет о том, что такое «тайник». Вытягивает ноги, складывает руки на груди. Знает, что рискует всем, но все равно спрашивает:       — Зачем?       Зачем ты сделал это с собой?       Риддл не отвечает. Скрипит кресло.       — Я пытался понять… — продолжает Гарри, — почему все это… — машет кистью, — …Происходит.       — И какие успехи?       Он пожимает плечами.       — Никаких.       Риддл улыбается, наклоняется к нему.       — Что… Совсем никаких?       Гарри снова пожимает плечами.       — Не делай вид, что ты знаешь больше меня.       — Ты прав, — Риддл кивает, — я пока не знаю всего, что знаешь ты.       Гарри расслабляется, прикрывает глаза.       Риддл мог бы стать ему хорошим помощником, если бы не был Риддлом, — скользким, гнилым человеком. Наверное, он был бы единственным, кому Гарри смог бы рассказать. О жизни, о войне, о том, как сильно он хочет вернуться домой.       Скрипит кресло, шелест мантии вплетается в ласковый рокот камина. Гарри не открывает глаза, когда чувствует кончики пальцев на лице: на подбородке, губах и на лбу.       Шрам реагирует на касание тупой пульсацией, жаром, который плавит желудок — Гарри сглатывает. Открывает глаза: Риддл, склонившись, тяжело дышит. Без отрыва смотрит на рисунок молнии — рисунок Смертельного проклятия — и, не касаясь, ведет по линии. Облизывается. Выдыхает:       — Все дело в нем.       — Всегда в нем было, — Гарри кивает. — Но это просто шрам, не более.       — …мой, — на грани шепота.       Гарри не уточняет к чему это относится: к уродливому отпечатку или к нему самому. Он перехватывает ладонь, сжимает другие пальцы — длиннее и тоньше своих. Риддл тянет его на себя, ставит на ноги так, чтобы Гарри уперся носом в грудь. Подбородок давит на затылок.       — Бедный, бедный Гарри Поттер, — низко говорит Риддл, скрещивает руки на его спине, — потерянный и всеми забытый.       Прежде, чем Гарри успевает вскинуть голову и дать лбом в подбородок, его тянут в сторону спален. Все также — за сплетенные пальцы.       Он тормозит пятками изрядно ношеных ботинок, вскидывает бровь на нетерпеливый взгляд. Если Риддл сейчас отпустит руку, Гарри повалится на пол. Каждый шаг — испытание; он ходит по наплывающим волнам, покачивается, будто выпил три бутылки Огденского. Его притягивают, успокаивают касанием сухих губ прямо в шрам.       Гарри уверен, что на дне Черного озера развернулась буря, и молния подсветила их тени. Моргает, сосредотачивается на дыхании, а когда открывает глаза — оказывается в спальне. Под потолком тускло мерцают магические огоньки.       Риддл смотрит так, что подкашиваются колени: пристально, голодно, почти злобно.       Гарри шепчет:       — Даже если попытаешься задушить, то не сможешь.       Улыбается.       — Это сильнее тебя, верно?       Риддл хватает его за шею над кадыком, касается губами мочки, отвечает в тон:       — Не зли дракона, Гарри, а то он может тебя сожрать.       Гарри решает промолчать, тянется к гладкой щеке, чтобы провести языком. Вцепляется зубами и тут же отпускает — вместо слов и заезженного «Закрой свой поганый рот».       Он чувствует себя странно, еще более разбитым, чем пришел в гостиную. Весь в трещинах, в паутине и пыли, как проклятая ваза на чердаке в доме Блэков.       Риддл касается губами подбородка, и Гарри делает маленький шаг вперед — потому что хочет посыпаться осколками.       Пальцы отстегивают пуговицы мантии, стягивают с плеч; развязывают галстук с едким смешком: «Зачем ты его носишь, если не умеешь завязывать?».       Гарри отвечает: «Чтобы ты злился».       В их спальне шесть кроватей, все спрятаны за толстыми пологами, которые могут открыться в любой момент: Малфой часто просыпается, чтобы сходить в туалет, а Лестрейндж имеет странную привычку пить посреди ночи. Риддла это не останавливает. Задыхаясь, он расстегивает пуговицу за пуговицей на рубашке Гарри, касается вмиг поджавшегося живота, тянет за пряжку ремня и капризно хмурится, когда не получается отцепить ее с первого раза.       Гарри закрывает глаза. Он смотрит на себя из других глаз — голодных и тающих — облизывается в тот же момент, в который это делает Риддл.       — И как нам это должно помочь? — спрашивает едва слышно.       — Это помогает, — настаивает Риддл, — по крайней мере, на утро мне не захочется свернуть тебе шею.       — Как правдоподобно.       Гарри сажают на кровать. Риддл плавно опускается на колени и стягивает с него обувь, зависшие на бедрах брюки. Встает. Подол мантии щекочет ступни, и Гарри из вредности бьет в голень, а затем откидывается на локти.       Он видит себя: жаждущего, взъерошенного и бесконечно усталого. Он видит Риддла, который методично раздевается, но не отводит взгляд — смешинки его в глазах соперничают с желанием растоптать. Сожрать и присвоить.       Когда его тянут за волосы, чтобы припечатать к губам, Гарри противится: это не должно быть так. Он изворачивается, чтобы толкнуть, но ему тут же локтем бьют в ребра. Кидают манекеном на простыни.       Полог отрезает от большого и жестокого мира. Они теперь спрятаны, замурованы вместе с тем, кого так сильно ненавидят. И все повторяется вновь: рука на шее, палочка на щеке — Риддл на бедрах.       Гарри медленно-медленно выдыхает, смотрит, как дергается кадык, как бушует море в глазах напротив.       — Мы должны перестать общаться и видеться, — говорит Гарри.       — Я достану тебя из-под земли, Поттер. Даже не думай, что сможешь скрыться после всего, что сделал.       Гарри думает, что он, в общем-то, не сделал ничего такого: просто появился не в то время не в том месте. Дотронулся, когда не должен был. Бросил вызов, огрызнувшись.       Риддл расставляет ноги, устраивается удобнее и опирается на его плечи. Это хороший момент, чтобы выкрутить руки. Вцепиться в шею, ударить.       — Ты чу-увствуешь? — тянет Риддл.       — М-м?       — То, что происходит между нами, должно быть уничтожено.       — … и поэтому ты сейчас сверху?       Палочка тычет под челюсть, ведет вдоль горла, обводит кадык.       — Или же…       Риддл не договаривает. Он ухмыляется — дерзко и нагло. Палочку не убирает, другой рукой откидывает влажную челку.       — Ни с кем и никогда, — шепчет он, — я не чувствовал то, что чувствую с тобой.       — Вау, — выдыхает Гарри, ерзает, кладет руки на острые колени, — я думал, что твой эмоциональный диапазон варьируется от ярости до жадности и обратно.       — И это именно то, — Риддл склоняется, — что я чувствую.       Они больше не говорят. Только загнанно, как беглые преступники, дышат. В себе и не в себе — перемешаны характерами; сцеплены сильнее, чем люди, которые дали обет.       Риддл давит на шею, ворует воздух у самых губ, но их не касается. Ждет, пока Гарри не начинает щипать кожу на его животе, и тогда отпускает. Наклоняется, ведет носом вдоль ключиц.       У Гарри внутри перекручиваются вселенные; его легкие жжет от того, как трудно дышать. Он проваливается в связь, чувствует сильное возбуждение и такое желание обладать, что резко вскакивает, — тут же получает по лбу ладонью.       — Лежи, — тихо и мрачно.       Гарри вцепляется в простыни. Понимание, что он в этом не один, что Риддла также выкручивает до хруста костей, успокаивает. Тело расслабляется, когда начинается слабое, едва заметное трение. У него — у них обоих — горят щеки, трещит между ребер, и кипит кровь.       Риддл выводит палочкой руну, тихо-тихо шепчет заклинание, и Гарри требуется собрать остатки мозга, чтобы понять, в чью сторону она направлена. Лицо напротив дергается, кривится прежде, чем зубы — Гарри почти уверен, что до боли, — вцепляются в нижнюю губу.       — Ты не будешь двигаться, — говорит Риддл, — иначе, обещаю, всю следующую неделю не сможешь ходить.       Едкий, смертельный яд щиплет кончик языка, но Гарри сглатывает. Растворяется в приказе и в том, как объединяются сознания. Они — крупинки пыли, застывшие в воздухе; красочный перелив полуденного солнца на стене. Риддл испаряет на них трусы, обхватывает члены и ведет рукой.       Гарри стонет сквозь зубы, откинув голову. В его венах чужая кровь, в голове чужие мысли: пьяные и безумные. Он выплывает обратно, когда его отпускают, и тут же давится воздухом — Риддл тянет руку к губам, лижет подушечки испачканных пальцев.       Когда-то Гарри был ингредиентом в ритуале воскрешения. Когда-то, кажется, тысячи лет назад, у них с Волдемортом была одна кровь — почти братья, если не учитывать обстоятельства. Теперь он паразитом копошится в потоке сознания; краснеет от образов и фантазий.       — Первое заклинание, — шепчет Риддл, — Очищающее. Специально для нашей ситуации.       Гарри не понимает, о какой ситуации речь, потому что не может сопоставить слова и их смысл: его убивает, выворачивает. Не знает, куда деть руки. Они ползут по впалому животу, по трогательно выступающим ребрам; касаются ключиц. Возвращаются на крепкие, подтянутые бедра.       — Второе заклинание расслабляет мышцы.       Риддл приподнимается, нависает над ним. Со лба скатывается капелька пота, он дышит часто и глубоко. Касается губами виска, втягивает запах.       — … все равно, что с самим собой, — тихо-тихо, как будто боится всполошить воздух.       Гарри хмурится, хватается за реплику, чтобы вернуться в реальность, но Риддл целует шрам на лбу, и все мысли превращаются в бурное течение реки. В них, кроме «Дай мне это» и «Мне нужно… Мне просто нужно от этого избавиться» ничего нет.       Риддл выпрямляется. Предплечьем вытирает лоб, приподнимается и берет Гарри за основание члена. Садится, и тут же жмурится.       Жар, удивительная узость. Тело становится невесомым, и единственное, что имеет значение, — место их единения. Гарри дышит через раз, так крепко вцепившись в бедра на нем, что становится не по себе. Он шевелит тазом, подбрасывает Риддла вверх, пока ему не кладут широкую ладонь на грудь — прямо на шрам от медальона.       — Третье, — на выдохе, — смазывающее. Ты должен их выучить.       Гарри кивает пустой головой, жмурится от тесноты и удовольствия.       — Не смей двигаться, — говорит Риддл, — иначе все закончится.       Он произносит это уверенно и дерзко, но Гарри знает: даже если он перевернет их, положит руку на шею и начнет вбиваться, это не закончится.       Это не закончится за пологом, в коридорах и на уроках; не закончится, когда они выпустятся. Потребность в том, с кем он может быть настоящим, потребность в Риддле выпотрошит быстрее, чем Гарри успеет оформить международный порт-ключ.       Риддл начинает двигаться, стонет — и Гарри стонет с ним в унисон. Он не может не вторить; не может положить руки на простыни. Трогает его, куда дотянется: грудь, живот, основание члена.       Его ладони перехватывают. Риддл переплетает пальцы, чуть отклоняется, и тогда их обоих вышибает. Из тел, из пространства и времени. Кажется, что они сплетаются душами, входят друг в друга так, как не входят волшебники при магических клятвах на заключении брака.       Они мокрые от пота, и смазка пачкает бедра, пачкает чистое белье.       Риддл судорожно выдыхает, шипит сквозь стиснутые зубы, отпускает руки. Опирается на бедра Гарри и продолжает двигаться. Гонится за удовольствием, за тем, чтобы поглотить, — подчинить волю и уничтожить.       Гарри чувствует свой распад. Как медленно отмирает кожа, как кости становятся мягкими и вязкими. Он подходит к краю быстрее, чем Риддл кончает, — не успевает предупредить. Выплескивает себя внутрь идеального, прекрасно принимающего тела. Риддл сжимает мышцы, поглощает и забирает все, что ему дарят.       В висках и затылке пульсирует мысль: «Еще, еще, еще».       Гарри кладет руку на текущий член, обводит головку по кругу — так, как если бы был наедине с собой. Быстро, жестко двигает рукой от конца к середине — просто потому, что не любит быть должным.       Капли на его животе и груди обжигают. Риддл валится на него всем весом, утыкается вспотевшим лбом в плечо. Обоим — жарко и душно, но никто из них не тянется за палочкой, чтобы развеять запах секса и больной, дурманящей страсти.       Они лежат, поглощают остатки друг друга до тех пор, пока не приходят в себя и не затекают конечности.       Школьные кровати предназначены для одного. Приходится лечь боком, лицами друг к другу, чтобы не потерять тепло и жалкие крохи утихающей связи.       Риддл приходит в себя первым, тянется за палочкой, чтобы убрать беспорядок.       — Ну, — говорит Гарри, — теперь самое время. Заклинание знаешь.       — Не будь так наивен. Я не убиваю своих любовников сразу после секса.       — Я больше, чем уверен, что это был твой первый раз.       — Как и твой, — Риддл капризно выпячивает губу.       — Ты так мило краснел…       — Поттер.       — М-м?       — Заткнись.       Они прикасаются кончиками носов, переплетают под одеялом ноги, но руки держат при себе: больше никогда в жизни вне постели.       — Риддл… Что ты имел в виду, когда сказал, что это как будто с самим собой?       Риддл лезет ему под подбородок, согревает теплым дыханием шею. Говорит медленно и сонно:       — …ты разве не ощущаешь? Мы так близки, как будто я и ты — один человек.       Гарри медленно поднимается, садится. Неприятное чувство обмана стекает с затылка разбитым яйцом. Он так долго искал крестражи, бегал по лесам от егерей и оборотней; подвергал опасности друзей, чтобы в итоге оказаться одним из них, — проклятой побрякушкой, сосудом для его гнилой, изувеченной души.       Гарри сжимает зубы и выбирается из-под одеяла.       — Ты куда?       — К Дамблдору.       Риддл колдует темпус.       — В два часа ночи? Сразу после секса?       Гарри не отвечает, тянется отодвинуть полог, но его хватают за руку. Смотрят обиженно и злобно.       — Зачем?       — …я не решил, — Гарри улыбается через силу, сдерживает порыв спалить подземелье дотла, — убить или хорошенько ему вмазать.