Somewhere Only We Know (Место, известное только нам)

       Прижавшись к двери хижины-изолятора, у Минхо сжимаются легкие. Его пульс сбивается и неровно дергается, пока он прислушивается к угрозам и словам ненависти, звучащим в его адрес. Кислотная злоба, срывавшаяся с губ прибрежного омеги, порождает жестокую противоречивую смесь чувств, разящих и ласкающих. Много лет назад, прощаясь с мальчиком, который придал его душе форму, он смирился с тем, что больше никогда не будет счастлив. Он оставил Ханни в их особом месте, и его воспоминания навсегда превратились в тихую гавань. Когда жизнь становилась слишком тяжелой, а бремя стаи — непосильным, он мог вернуться в прошлое и сразу же почувствовать мгновенное облегчение, вызванное близостью мальчика.               Вслед за звуком удара тела о стену хижины раздаются приглушенные крики...              — Вернись сюда, Минхо, ублюдок! Аааа!               Колющая боль разрывает внутренности... Джисон выкрикивает его имя так, словно сами слоги являются проклятием. На грудь давит тяжесть, которой не было несколько минут назад, и он чувствует, как хрустят его кости. Что он здесь делает? Ханни должен быть в центральных землях... именно там они встречались и именно оттуда, как он полагал, родом мальчик.               С тех пор как они расстались, он тысячу раз прокручивал в голове воспоминания об их дружбе, и ни разу не было случая, чтобы другой хоть как-то намекнул, что он из прибрежной стаи. Дрожащими руками он закрывает лицо и сдерживает порыв еще и закричать. Внутри него его альфа потрясен, обычно шумный и голосистый зверь затих в отчаянии. Мальчик, которого он любит, луч света, который долгие годы сиял в его сознании, стал его врагом... всегда был его врагом.               Чувства, которым он не знает названия, взрываются у него под кожей, посылая искры боли и ярости в его сердце. Ненависть, передаваемая из поколения в поколение и несущая смерть и разрушение, бурлит в его венах, и все же... на краткий миг, когда их глаза встретились, он не почувствовал ничего, кроме благоговейного трепета. Ханни... нет, Джисон прекрасен. Как он и предполагал.               В восемь лет он был похож на любого другого маленького мальчика. У него была слишком большая голова для его крошечного тела, слишком круглые глаза для его лица и слишком писклявый голос. К подростковому возрасту он вырос, и мальчишка, с которым Минхо встречался каждый месяц, превратился в прекрасного юношу. Минхо о многом сожалеет, но больше всего он жалеет о том, что так и не смог увидеть его после представления. Много ночей после их расставания он засыпал, представляя, как выглядит его любовь... как пахнет.               Он трет кончиками пальцев глаза и мечтает вычеркнуть из памяти все, что только что пережил. Теперь он знает, что его неведение спасло его... Джисон безупречен. Его мягкое лицо и стройная фигура греховны, его запах пьянящий и притягательный. Он пахнет новой жизнью. Как первый солнечный луч в весенний день, когда земля прогревается, чтобы вновь наполнить мир жизнью. Как нежные молодые соцветия сирени и свежий хлопок. Запах омеги — манящий зов, обещающий жизненную силу и плодовитость.               Отчаянный трагический смех зарождается в его легких. От Джисона пахнет теплом и началом жизни. Запах Минхо холоден и пахнет концом.               Напряжение застилает глаза от гнева и безнадежности, бурлящих внутри него. Прибрежная стая отняла так много у его народа, у него самого. Лишила его невинности в раннем детстве, но теперь отняла единственную вещь, которая была ему дорога. Единственный кусочек его истории, который приносил ему утешение, запятнан. Воспоминания о медных глазах, спокойно улыбающихся ему, исчезли. Вместо них – сверкающие глаза, прищуренные от отвращения и ненависти.               Теперь у него ничего нет... он ненавидит это... их... его...               Легкий аромат клевера струится по его коже, и он собирает свои бушующие чувства в маленький комочек, чтобы разобраться в них позже или вовсе проигнорировать их. У него есть стая, о которой нужно заботиться, и он должен вершить правосудие. Он не может позволить себе чувствовать подобное...               — Хён?               С непроницаемым выражением лица он поднимает голову и видит, что Сынмин изучает его, но прежде чем он успевает ответить, стена, на которую он опирается, начинает дребезжать, поскольку Джисон продолжает бушевать.               — ААААА! Вернись сюда и сразись со мной, грязная шавка! Я вырву тебе второй глаз!               Сынмин в шоке смотрит на хижину и хмурится:               — Он безумен.               Чувствуя усталость, Минхо оглядывается через плечо:               — Нет, он идеален.               — А? Идеален? — встревоженный Сынмин поворачивается к нему, и Минхо прикусывает язык. Блядь!               — Нет-нет. Я имел в виду, что он в полном порядке. Не сумасшедший и не идеальный... просто, эм, в здравом уме, — черт побери!               Удивление исчезает с лица, и бета одаривает его понимающей улыбкой.               — Вижу, твой мозг еще не оправился от гона.               — Заткнись, я в порядке. Просто ус...               — Хён! — сделав шаг вперед, Сынмин хватает альфу за запястье, поднимая его кровоточащую руку. — Он напал на тебя!               Мысли больше не разрываются между прошлым и разъяренным омегой, изрыгающим оскорбления, мозг Минхо реагирует на пульсацию в правой руке, и он тяжело дышит носом. Этот гаденыш все еще кусается.               Убрав руку, он одаривает друга натянутой улыбкой:               — Я попрошу Хёнджина осмотреть рану, но она не глубокая. Не волнуйся. Чуть раньше я попросил Чонина сообщить Совету о времени проведения суда, но мне нужно, чтобы ты нашел Инама и сообщил ему, что суд состоится сегодня днем.               — Да, сэр... — повернувшись, чтобы выполнить приказ, Сынмин вновь бросает обеспокоенный взгляд на его руку, после чего бета качает головой. — И они называют нас дикарями...               Стиснув зубы, Минхо замолкает. Несколько минут назад он бы ответил какой-нибудь колкостью про прибрежных волков и их ложное чувство превосходства... но сейчас...               — Если встретишь Чана, передай ему, что я буду у себя дома.               Не дожидаясь ответа друга, Минхо уходит так быстро, как только может, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. Он потрясен, основы его личности расколоты реальностью от осознания того, что его любовь и преданность волку из центральных земель были ложью. В глубине сознания его внутренний волк воет. Он обретал покой по ночам, зная, что где-то в этом мире Ханни в безопасности. Его защищает от войны принадлежность к нейтральной стае. Теперь эта частичка комфорта исчезла. Его омега — не тот, кем он его считал, и теперь Минхо предстоит...               Перед глазами встают образы пустых безжизненных глаз цвета меди и когда-то розовых губ, побледневших в предсмертных судорогах, и его грудь разрывается от боли. Кровопролитие для него не в новинку, но сможет ли он пролить кровь, которая течет через сердце Джисона? При этой мысли желудок скручивается, и быстрая походка переходит в бег, а легкий завтрак, съеденный утром, подкатывает к горлу. Вокруг него мелькают лица членов его стаи, людей, безопасность и выживание которых зависит от него. Их улыбки и смех всегда были для него приоритетом... но они никогда не были тем, что наполняло его мечты.               О Боже...               Добравшись до своей хижины, он с силой распахивает дверь и валится на пол, уткнувшись головой в колени. Живот сводит судорогой, и Минхо начинает медленно дышать, пока волна тошноты не сменяется волной горя. Отомстить за свою стаю и убить любимого человека или оставить Джисона в живых и подорвать тем самым доверие своего народа. Это не то решение, которое он может принять... Это решение, которое не должен принимать ни один человек.               «Не заставляй меня прощаться...»               Джисон сказал это однажды. С глазами, полными слез, и дрожащими губами мальчишка прижимался к нему и умолял Минхо остаться. Но под тяжестью своих обязанностей перед стаей Минхо отпустил его... Сможет ли он сделать это снова?               — Мин? — голос Чана доносится снаружи маленького дома, а затем раздается стук.               БЛЯДЬ! Никакого покоя нет. Никакой передышки от своих обязанностей и предъявляемых к нему требований. Ему нужно время, чтобы обдумать то, что он должен сделать, но у него нет возможности выкроить его.               Встав, он вытирает глаза, чтобы убедиться, что они сухие, и подходит к чаше для умывания, оставленной на столе.               — Заходи, — опустив руку в прохладную воду, он шипит, когда рана, нанесенная Джисоном, начинает жечь.               — Мин... — Чан входит в комнату, и его взгляд сразу же падает на руку, которую он моет. — Я столкнулся с Сынмином. Он сказал, что омега напал на тебя, — подойдя к нему, Чан рычит, увидев следы от зубов. — Он дикий.               — Все в порядке. Это я виноват, что вообще подошел так близко, — отмахнувшись от беспокойства кузена, он берет тряпку и прижимает к ране. Останется ли этот шрам, как и первый?               — Неважно, близко ты подошел или нет, я все равно думаю, что у него не все в порядке с головой, — выдвинув стул, Чан усаживается на него. — Только недавно я слышал, как он кричал на всю территорию стаи. Что ты ему сказал? Мы с Чанбином долбили его всю дорогу до сюда, но он ни разу так не реагировал.               Вскинув голову, Минхо пристально смотрит на альфу, сидящего рядом с ним, и в его глазах вспыхивают красные пятна, в то время как альфа в его голове начинает метаться.               — Что значит, вы его долбили?               Брови Чана приподнимаются от гнева в его тоне, и он начинает оправдываться:               — Я имею в виду, что мы наговорили всякого дерьма, чтобы напугать его. Чтобы залезть ему под кожу и заморочить голову. Ты же знаешь, в какую ложь о нас верит его стая и что они говорят другим. В последний раз, когда Хонджун вернулся с востока, он говорил, что ты практически демон! По их словам, ты выполз из адской ямы с единственной целью — убивать и пожирать их гребаных детенышей.               Успокоенный объяснением, Минхо отходит к шкафу в поисках мази, которую Хёнджин приготовил для лечения ран.               — Я ничего ему не делал. Я рассказал ему о суде, и он вышел из себя.               — Хм. Похоже, он все-таки не такой уж и храбрый.               Прежде чем Минхо успевает себя остановить, его губы начинают шевелиться:               — Он в одиночку напал на трех горных волков, а потом на альфу стаи. По мне, так это храбро, — его волк одобрительно урчит... омега силен.               — Отлично, тогда он охуенно глуп.               Боль пронзает его руку, и, посмотрев вниз, он видит, что его ладонь сжата в кулак, а костяшки пальцев побелели. Им нужна новая тема, иначе он сорвется. Джисон может быть его врагом, но какая-то часть его души все еще цепляется за их общую историю. Ни ему, ни его волку не нравится, что его кузен плохо высказывается о прибрежном омеге.               Он наливает стакан воды, пытаясь этим небольшим действием погасить гнев. Ему нужно отвлечься от прошлого... и побыстрее. Но он не уверен, что сможет справиться с этой задачей. Любовь, длившаяся всю жизнь, не может быть просто так уничтожена... Но в то же время Джисон — его враг. Он должен ненавидеть его только за это. В висках стучит что-то, что наверняка превратится в мигрень, и Минхо снова встречается взглядом с другом.               — Что сказал Феликс, когда вы с ним разговаривали?               Обычно спокойный запах старшего вспыхивает от раздражения, когда он проводит пальцами по своим коричневым с серыми вкраплениями волосам.               — Он не хочет, чтобы прибрежного волка предали смерти. Он считает, что к нему следует проявить снисхождение, учитывая, что его брат альфа был атакован. Добродушие Ликса и его любовь к кровной стае заставляют его игнорировать тот факт, что мы первыми подверглись нападению их боевого отряда.               — Мммм... — Минхо задумчиво хмыкает в ответ, взбалтывая воду на дне своей чашки. Реакция Феликса не так уж и неожиданна. Омега известен своим состраданием и мягким сердцем. Это одна из причин, почему северная стая приняла его так быстро. Поначалу многие отнеслись к молодому прибрежному щенку с подозрением и настороженностью, но веснушки и добрый нрав симпатичного мальчишки быстро покорили всех. Спустя годы стая Минхо стала считать его одним из своих и защищать так же рьяно, как и любого другого, родившегося здесь.               Сегодня утром, когда его гон закончился и он отправил своего последнего партнера, прихрамывая, домой, омега был первым, кто ворвался к нему и потребовал аудиенции. В то время Минхо еще не знал о захваченном прибрежном омеге, и, находясь в тумане после окончания гона и будучи измотанным, он практически не понимал о чем идет речь. Только после того, как Чанбин выволок брыкающегося и сопротивляющегося блондина, пришел Чан и объяснил всю ситуацию, а затем Хёнджин доложил о самочувствии пленника и его «невоспитанном поведении».               Не зная на тот момент, что Джисон — на самом деле его Ханни, он уже решил, что вероятным исходом суда будет смерть. Как бы ни любила южная стая рассказывать истории о волках с гор. Он тоже наслышан о семье, которая возглавляет прибрежных волков. Убийство сына омеги враждующей стаи нанесло бы сокрушительный удар по альфе. Всем известно, что вожак с юга неистово любит своих детей и будет защищать их любой ценой... особенно сына омегу. Миниатюрного волка с шерстью такого темного цвета, что в лунном свете она переливается синим.               Закрыв глаза, он пытается представить себе это и не может. Когда они были моложе, волосы мальчика были насыщенного темно-каштанового цвета. Встретившись вновь, он увидел, какой эффект оказало представление на омегу, и был ошеломлен. Хотя волосы Минхо тоже редкого цвета, ничто не могло подготовить его к оттенку волос Джисона. Такой плотный и глубокий черный цвет просто нереален. А представить, как он покрывает красивую спину волка... невозможно.               — Мин... Минхо?!               — А? — вернувшись в реальность, он моргает и смотрит на кузена. — Прости... что ты сказал?               Чан хмурится, разглядывая его с ног до головы:               — Я сказал, что то, что Феликс защищает пленника, не удивительно, учитывая, что они встречались раньше. А вот то, что Хёнджин поддержал его, чуть не довело Чанбина до слез.               — Вот это сюрприз. Когда мы разговаривали сегодня утром, Джинни казался скорее раздраженным, нежели сочувствующим.               Подняв ноги, Чан укладывает их на стол.               — Не знаю, может, Ликс его убедил. Джинни говорил что-то о том, что у омеги есть альфа и что война разбила уже достаточно сердец.               Раздается треск, заставляющий обоих подпрыгнуть, и Чан в замешательстве смотрит на него:               — Мин, твоя рука.               Посмотрев вниз, Минхо сжимает челюсть в безмолвной ярости. Глиняная чашка, которую он держал в руке, теперь раздавлена его кулаком, и ее большой кусок рассек кожу там, где укусил Джисон.               — Пара? От него не пахло парой, — на то, чтобы взять себя в руки и сдержать своего волка, уходит каждая капля самообладания. Волк внутри него в ярости от этой новости, но Минхо чувствует себя так, будто его разрывают на части. Джисон — его враг! Отбросив пыль, которая когда-то была хорошей кружкой, он напрягает мышцы лица, заставляя их оставаться расслабленными. — Что заставило Хёнджина так думать?               — Хм... — переведя взгляд на остатки разбитой кружки и кровоточащую руку альфы, Чан судорожно сглатывает. — Не знаю. Он говорил, что спрашивал, и омега сказал, что нет, но его запах был слишком подавленным, так что он считает, что тот лжет. То есть... он в брачном возрасте. Отсутствие брачного укуса ничего не значит. У него все еще может быть возлюбленный. Ты отказываешься от брачного союза, потому что это может привести к смерти твоей Луны. Он может быть таким же.               Минхо опускает руку в чашу для умывания, используя мгновенное жжение от воды, чтобы отвлечь разъяренного волка. Борясь с желанием что-нибудь разбить, он перечисляет причины, по которым Джисон должен умереть. Отец этого человека убил его папу и еще не родившегося брата Минхо, его дядю и многих других, а также повредил ему глаз. Война между стаями должна закончиться, и смерть омеги может стать тем самым толчком, который приведет к этому. Страдания, выпавшие на долю его стаи от клыков южных волков, заслуживают возмездия.               «Я ненавижу видеть твои слезы.... Тогда не заставляй меня плакать...»               На него вновь накатывает тошнота, а его запах отражает скрытое смятение в сердце. Комфортный дымный аромат его феромонов теперь горький и резкий.               — Я пойду, Мин. Ты все еще не отошел от своего гона, и вся эта ситуация просто обрушилась на тебя утром. Я пришел только предупредить о Ликсе, а теперь еще и о Джинни. Из-за них могут возникнуть проблемы на суде или даже на казни.               — Да... Думаю, так и будет, — выпроводив Чана, Минхо закрывает за ним дверь и задвигает замок. После предупреждения кузена в голову закрадывается шальная мысль, заставляющая его задуматься. Обязательства Минхо перед стаей должны быть превыше всего. От него ожидают, что он вынесет смертный приговор, но если кто-то выразит несогласие... он будет вправе найти альтернативу...

◀◀◀

       — Оффт... — упав на задницу, Ханни бросает на него пристальный взгляд, в медных глазах младшего пылает гнев.               — Не смотри на меня так. Сколько лет мы уже этим занимаемся? — встав в боевую стойку, Минхо двумя пальцами подзывает мальчика к себе. — Вставай и давай повторим еще раз.               Потирая задницу, Ханни поднимается на ноги и принимает нейтральную боевую стойку. Когда их разделяет всего пара метров, Минхо замечает пот на коже мальчика и то, как быстро поднимается и опускается его грудная клетка. Они тренируются с самого утра, и после этого должен быть перерыв. Жаркое летнее солнце делает свое дело, и если они переутомятся, кто-то может оступиться и получить травму.               — Помни, что терпение — это ключ к успеху. Изучай своего противника и ищи его слабые места. Очевидные места атаки — это здорово, но только если у тебя есть естественное преимущество. Ты никогда не победишь меня одной лишь силой, Хан-а... Ты должен сосредоточиться на своей работе ногами и создать условия для того, чтобы повалить меня.               Младший раздраженно морщит лоб, и Минхо почти сразу чувствует себя виноватым. Они неоднократно боролись, но Ханни до сих пор не смог его победить. Впрочем, то, что он первый сын вожака стаи, дает ему преимущество. Даже пока не представленный Минхо физически крупнее и сильнее.               Кожа зудит, предвкушая первое движение друга, и он замечает, как подрагивает мизинец мальчика, и понимает, что сейчас произойдет.               Бросившись вперед, Ханни выпячивает грудь, целясь в середину тела Минхо, и, упираясь ногами в грязь, фиксируется. Вес наваливается на его живот, и он, распрямив руки, отталкивает друга ладонями. Оступившись, младший рычит и (как учил его Минхо) снова переходит в атаку.               Ворвавшись в пространство Минхо, мальчик обхватывает его руками за талию и, откинувшись назад, увлекает за собой старшего. Уткнувшись лицом в землю, он вдыхает, анализируя хватку мальчика, и, изогнувшись дугой, отталкивается ногами. Ожидая этого, костлявое колено вклинивается между его бедрами, фиксируя правую ногу и заключая его в тиски.               Перекатившись на спину, Минхо выгибает позвоночник, лишая соперника равновесия, и тот падает на него грудью. Потянувшись вверх, он обхватывает Ханни за шею и, крутанувшись со всей силы, меняет их местами. Ноги младшего оказываются зажатыми его ногами, и его предплечье прижимается к трахее мальчика.               — Подчинись!               Проходит несколько секунд, и он думает, что тот продолжит бороться, но в конце концов короткий кивок сигнализирует о том, что мальчик покорился. Снизу доносится тихое хныканье, а карие глаза с металлическим отливом становятся блестящими.               — Эй... Хан-а... — говорит он мягким голосом, убирая предплечье и проводя кончиками пальцев по круглой щеке, в то время как его друг сдерживает слезы. — Все в порядке. Ты справляешься гораздо лучше — розовые губы дрожат, и ему кажется, что камень застревает в его внутренностях.               — Этого недостаточно. Я не могу победить тебя, — от этих дрожащих слов у него щемит сердце, и Минхо заключает Ханни в объятия. Прижимая его к себе, он проводит пальцами по темным волосам, пытаясь успокоить своего лучшего друга. Одержимость мальчика желанием научиться драться и победить своего брата альфу достойна восхищения, но она всегда озадачивала старшего. Забавляться ради развлечения — это одно, но Ханни ведет себя так, будто однажды ему придется сражаться за свою жизнь.               — Не думай об этом как о победе или поражении. Прогресс, которого ты добился с тех пор, как мы начали, просто невероятен. Это непривычный для тебя стиль боя, рассчитанный на более крупных волков. Я думаю, то, что ты решился его освоить, уже замечательно.               Всхлип доносится со стороны его шеи, и, откинувшись назад, кончики их носов соприкасаются. Младший глубоко вдыхает, медный взгляд встречается с его взглядом, и камень в его внутренностях плавится. Между ними нет свободного пространства, и так близко он видит слезы, застывшие на длинных ресницах. От переплетенных ног его сердцебиение учащается, а от интимности их объятий у него сводит челюсть.               Минхо нужно быть слепым, чтобы не испытывать симпатии к волку из центральных земель. Телосложение и цветотип младшего, так сильно отличающиеся от его собственных, экзотичны и притягательны. В его стае большинство — светлокожие и белокурые, а у Ханни кожа медовая и смуглая. Пряди его вьющихся от пота волос темные и шелковистые. Прижавшись друг к другу, он чувствует, как двигаются чужие легкие, и как неуверенно вырывается из них воздух. Глаза, смотрящие на него снизу вверх, расширяются тем сильнее, чем дольше он держит другого прижатым к себе и молчит.               Зимы на севере холодные и суровые. В поисках комфорта Минхо уже делил пространство и дыхание с другими, уже испытал прикосновения, от которых теплеет кожа и удовольствие поднимается по позвоночнику. Действия, которые, как он подозревает, младший никогда не делал. Он еще не доходил до конца, и не собирается этого делать, пока не представится в конце этого года, но он знает, с кем бы он хотел это сделать. Он готов отдать все, лишь бы провести свой первый гон между этих ног и целовать пухлые губы Ханни. Если бы только это было возможно...               В животе разливается тепло, и, закрыв глаза, он валится на бок, скатываясь с мальчика на грязь рядом с ним. Его грудь вздымается, но совсем по другой причине, чем у друга.               Между ними наступает тишина, и он дорожит ею. В его доме шумно. Его кузены и друзья беспрестанно болтают, члены стаи постоянно бегают вокруг в поисках Минхо или его отца. Ханни другой. Конечно, они вместе разговаривают и смеются, но часто они просто сидят молча. Вокруг них царит тишина, и они не спешат ее заполнить. Есть что-то объединяющее в том, чтобы просто быть рядом. Они вместе наблюдают за тем, как ветер шумит в верхушках деревьев, или слушают, как течет река неподалеку от них. Между ними тишина и покой. Он любит это... Минхо любит Ханни.               Громкое бурчание нарушает покой, и, разразившись хохотом, он садится, разглядывая покрасневшее от смущения лицо младшего.               — Не смейся надо мной! Я голоден!               Протянув руку, он убирает травинку из волос Ханни, и его сердце разрывается от счастья.               — Давай я проверю заячьи силки и приготовлю нам обед...

▶▶▶

       Заняв место в центре комнаты, Минхо смотрит на каждого члена совета, сидящего по обе стороны от него. Слева от него располагаются Феликс, Хёнджин и Сынмин. Справа — Чан, Чанбин и Чонин. По традиции, на встрече присутствует член совета предыдущего поколения, поэтому его тетя занимает последнее место, самое дальнее справа от него. За плечами омеги многолетний опыт, поэтому он полагается на ее мнение. Даже больше, чем на мнение Чана.               Подняв руку, он сигнализирует Хонджуну, что они готовы, и, поклонившись, омега открывает дверь в зал для собраний.               — Входите.               Первым заходит Инам, старший брат убитого Джисоном волка. С горящими глазами альфа садится на свободную подушку, расположенную на безопасном расстоянии от вырезанного в полу круга.               — Инам. Добро пожаловать, и я должен выразить тебе свои глубочайшие соболезнования. Исыль был очень любим и дорог стае. Потерять его — большая утрата.               Из груди альфы вырывается глубокий траурный рокот, и он опускает голову в знак уважения:               — Спасибо, сэр. Мой... — мужчина сжимает руку в кулак, сдерживая гнев. — Единственное, что меня утешает, — это то, что мои родители уже отправились в мир иной и им не придется страдать от потери своего младшего ребенка. Кроме того, я благодарен за то, что мне позволили сегодня встретиться лицом к лицу с волком, убившим Исыля.               Запах дуба и сосновой коры, исходящий от мужчины, мрачнеет от ярости, и волк Минхо настораживается внутри него. Если суд примет тот оборот, на который он рассчитывает, то убитый горем альфа будет весьма не рад.               — Я разделяю твою боль, Инам, и понимаю твое желание отомстить. Прибрежная стая многое у нас отняла. Однако прежде чем я прикажу им привести пленника. Можешь ли ты пообещать, что будешь контролировать себя и позволишь Совету и мне вершить правосудие?               У Инама дергается глаз, и опасение Минхо растет. Впервые за многие годы им удалось взять прибрежного волка живым. Его стая жаждет крови очень сильно.               — Даю слово.               — Спасибо. Хонджун, пусть Сан приведет его сюда.               За то время, что требуется Хонджуну, чтобы выйти из комнаты, и пока раздается звук многочисленных шагов, пульс Минхо скачет вместе с пульсом членов совета. По бокам от него в нервном предвкушении разлетаются запахи его ближайших друзей и членов Совета. Переведя взгляд на тетю, он видит, что ее темный взгляд устремлен на дверь в ожидании появления Джисона. Отец этого человека виновен в смерти ее пары. Ей, как и тем, кому еще предстоит увидеть прибрежного омегу, несомненно, любопытно.               В его голове волк вышагивает взад-вперед, отчаянно желая снова увидеть омегу, но беспокоясь о том, как поведет себя Джисон. Если он проявит такое же презрение к Совету, какое до сих пор демонстрировал стае... Минхо ничего не сможет сделать, чтобы спасти его. Ручка двери поворачивается, и Минхо шепчет тихую молитву луне, чтобы Джисон вел себя как сын альфы стаи, а не как озлобленный щенок, с которым он встретился ранее.               Дверь открывается, впуская в комнату запах весенних цветов, и входит Джисон. Глаза младшего сначала находят Минхо, а затем быстро окидывают лица членов Совета. На его шее застегнут ошейник, к которому прикреплено копье, и Сан с помощью него ведет омегу к очерченному для него кругу. Со связанными впереди руками мужчина идет, пока его резко не останавливают. Несмотря на то что омега меньше всех, кроме Феликса, он держит голову высоко поднятой, демонстрируя авторитет и уверенность.               Волк Минхо урчит внутри него, одобряя силу и мужество омеги. Немногие смогли бы стоять перед ним и сильнейшими в его стае, держа голову высоко поднятой.               В другом конце комнаты из груди Инама вырывается глубокий рык, и он бросает на альфу пронзительный взгляд, заставляя того замолчать.               — Хан Джисон, — взгляд Минхо встречается с его прошлым, и в медных глазах он не находит никакого узнавания. — Можешь сесть.               Джисон вздергивает черную бровь и остается стоять.               Желание улыбнуться и одновременно закричать нарастает внутри него. Этот паршивец всегда был слишком упрям для собственного же блага. Он делает это нарочно, чтобы заставить Минхо действовать. Его волк разрывается между верностью стае и любовью к омеге... он надеялся, что ему не придется прибегать к своей доминантности.               С тихим вздохом он выпрямляется и обращается к силе, доставшейся ему после смерти отца. Освобожденная от оков сила, которой повелевает его волк, сокрушает и ошеломляет, и всего через несколько секунд защитная оболочка Джисона трескается, и колени младшего подгибаются. Отключив свою силу альфы стаи, он кивает Сану, и тот наносит удар по коленям омеги, заставляя того упасть на пол. В глубине его сознания клокочет боль, инстинкты воюют друг с другом. Его волк испытывает боль от доминирования над человеком, которому принадлежит его сердце, и от необходимости сломить любого, кто бросает ему вызов.               Опираясь на связанные руки, Джисон поднимается на колени, его верхняя губа выгибается в рычании.               Рядом с собой он слышит тихий смешок Феликса и презрительную усмешку Чана.               — Хан Джисон. Сегодня ты здесь, чтобы понести ответственность за свои преступления против северных...               — Понести ответственность? — перебивает Джисон, и его запах нежных лепестков превращается в запах гнилой листвы. — Мне сказали, что я предстану перед судом, а теперь я просто понесу ответственность?               — Молчать, омега!               Повышенный голос и выбор слов Минхо заставляют Феликса и Хёнджина повернуться в его сторону, но прежде, чем кто-либо из них успевает заговорить, голос Джисона звучит с той же громкостью, что и его.               — Как ты смеешь! Неважно, альфа стаи или нет, ты не имеешь права унижать меня по вторичному гендеру, — из уст младшего льется поток яда, он пытается встать, но Сан уже двигается вперед и с помощью копья, прикрепленного к ошейнику, заставляет Джисона опуститься обратно на колени. — Меня удерживают против моей воли, заковав в цепи, как домашнее животное, а теперь говорят, что я не имею права голоса! Да пошел ты!               — С тобой обращаются так, как ты себя ведешь, — тон Чана звучит убийственно, и, подняв руку, Минхо останавливает его.               — В данном случае суд — не совсем корректный термин, поскольку нет никакой возможной аргументации, чтобы оправдать действия вашей семьи. Не считая убийств, не связанных непосредственно с моей семьей, прибрежная стая ответственна за смерть моего папы, его нерожденного ребенка, моего дяди и многих других.               Джисон вскидывает подбородок, а в его глазах и запахе вспыхивает пожар:               — Я должен отвечать за действия каждого члена моей стаи? Мы воюем уже более пятидесяти лет, и, если мне не изменяет память, мне было всего одиннадцать в тот год, когда погиб твой дядя, Минхо.               От такого неуважительного произношения его имени Чан рычит, а Чанбин срывается.               — Следи за своим тоном!               — Не буду! — Джисон обводит взглядом весь совет. — Если мне суждено умереть сегодня, я не уйду тихо и бесшумно в ночь, как сука, которой вы меня назвали. Единственное убийство, за которое я могу отвечать, было совершено в защиту моего брата и товарищей по стае!               — Ваши альфы первыми атаковали моего брата, — Инам вскакивает с места, и Минхо теряет самообладание.               — Все вниз, — приказ произнесен шепотом, но с непреклонным доминированием, и лоб каждого человека в комнате прижимается к полу. — Инам. Это был единственный раз, когда ты прервал разговор. Еще раз заговоришь вне своей очереди, и ты будешь удален. Я напоминаю совету, что мы собрались здесь не для того, чтобы дискутировать. Мелкие нарушения, связанные с отсутствием воспитанности у заключенного, будут проигнорированы. Его мнение мало кого волнует, и если я могу игнорировать это, то и вы тем более.               — Джисон, — при обращении к омеге сила доминирования удваивается, и он слышит, как деревянный пол под лицом мужчины скрипит от давления, оказываемого на него. — Будет лучше, если ты закроешь свой рот. Поскольку ты и так близок к смерти, я могу смириться с определенным уровнем неуважения, но ты переходишь границы моей благосклонности.               Ослабив контроль над комнатой, он слышит, как хрустят позвоночники, когда люди принимают прежнее положение. Вновь выпрямившись, Джисон смотрит на него, в его глазах, о которых он мечтал долгие годы, плещется обида и предательство, от которых у него перехватывает дыхание.               — Может, ты и убил моего альфу, защищая своего брата, но именно прибрежные волки напали первыми. Моя стая была там на охоте, не собираясь устраивать разборки. У них был приказ не вступать в бой с твоей стаей, если только это не потребуется для самозащиты.               При этих словах глаза Джисона расширяются.               — Чан. Что за обстоятельства заставили вас сражаться с прибрежными альфами?               Чан подается вперед, взгляд альфы сверлит дыру между глаз Джисона.               — Я, Чанбин и Исыль выполняли ваш приказ, сэр. Охотились и патрулировали нашу границу на разделяющих землях. Мы уже закончили и собирались возвращаться, когда прибрежные волки пересекли границу и напали на нас без предупреждения. Сначала мы попытались избежать стычки, как вы велели, но их был десяток, а нас всего трое. В погоне за нами они зашли на нашу территорию и в итоге окружили нас, и мы были вынуждены защищаться.               Нахмурив брови, Джисон опускает глаза в пол, его губы кривятся в задумчивости.               — Мы одолели их боевой отряд, и когда Исыль расправился с альфой, руководившим атакой, этот омега напал. Он очень быстр и убил Исыля прежде, чем мы с Чанбином смогли взять его под контроль.               Губы Джисона кривятся в едва заметной ухмылке, и Минхо прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не закатить глаза.               Взяв себя в руки, омега говорит:               — И ты веришь его версии событий?               Удерживая взгляд младшего, Минхо игнорирует тоскливый вой, который эхом отдается в глубине его сознания, сотрясая кости.               — Да. Чан — бета моей стаи, и если ему будет дан приказ не вступать в бой с прибрежными волками, я знаю, что он его выполнит. Почему ваши альфы оказались на нейтральной территории так незадолго до первого снега?               Младший открывает рот, но Минхо прерывает его.               — Я унюхаю, если ты мне солжешь.               Из уст Джисона вырывается тихий рокот, а затем:               — Мой отец услышал, что ты взял на себя роль альфы стаи, и, поскольку твоя жестокость и пренебрежение человеческими жизнями оставили за собой след из мертвых тел, он решил положить конец войне. Мы полагали, что именно ты будешь охотиться на равнине перед зимой, и планировали убить тебя.               Все члены совета неодобрительно рычат, и Минхо поднимает руку, заставляя их замолчать. Холодно улыбнувшись, он подавляет собственный рык: альфа растерян и потрясен тем, что омега стремится покончить с его жизнью.               — Тогда мне повезло, что из-за затянувшегося гона я не смог пойти с ними. Однако моя удача стоила жизни молодому невинному альфе, ведь именно Исыль занял мое место на охоте. Ему было всего семнадцать, и он впервые вышел на равнину.               Инам жалобно скулит, и ухмылка Джисона исчезает.               Сжав переносицу, Минхо молится, чтобы его вера в Феликса оправдалась. Тяжело сглотнув, он произносит слова, от которых его сердце сжимается, и он надеется, что его контроль над запахом не дрогнет.               — Учитывая показания моей беты и твое признание. Хан Джисон, я приговариваю тебя к смерти за убийство Джан Исыля.               Готовый к этому омега сохраняет спокойное выражение лица, но от отчаяния в его запахе у Минхо сводит живот. Мучительный запах страдания вонзается в его сердце, и волк внутри него мечется взад-вперед. Зверь не в состоянии отличить своего Ханни от человека, стоящего перед ними на коленях.               — Приговор будет приведен в исполнение сегодня на закате...               — Хм...               От глубокого горлового звука облегчение разливается по организму, и Минхо поворачивается к Феликсу одновременно с Инамом и Джисоном.               — Прошу прощения, верховный альфа, но прежде чем ты окончательно установишь время казни. Я прошу приватной аудиенции с вами и остальными членами Совета.               — Хорошо, — ответ Минхо, последовавший через секунду после просьбы Феликса, заставляет Чанбина шокировано охнуть, а Джисона округлить глаза. — Сан. Проводи заключенного в соседнюю комнату, Инам, пожалуйста, выйди в коридор. Хонджун придет за тобой, когда мы закончим.               Вокруг воцаряется напряженная тишина, пока Инам выходит, а Сан с помощью своего копья отводит Джисона в защищенную зону ожидания. Когда его уводят, широкие блестящие глаза омеги с тревогой перебегают с Минхо на Феликса.               Двери с щелчком закрываются, комната совета оказывается изолированной, и Минхо, затаив дыхание, смотрит на светловолосого омегу слева от себя.               — Время не терпит, Ликс. Если у тебя есть что сказать, сделай это сейчас и пусть это будет стоить того, что ты прервал заседание.               Феликс склоняет голову, и Минхо замечает улыбку, играющую на губах волка.               — Да, верховный альфа, и я благодарю тебя за предоставленную мне аудиенцию. Я хочу просить о помиловании от имени прибрежного омеги.               — Ликс! — Чанбин резко выпрямляется, его щеки краснеют, а запах сладкого крема и корицы, исходящий от альфы, становится резким. — Я же просил тебя не...               — Не стоит, Бин. Как вожак стаи я обязан выслушать мнения всех членов Совета. Пожалуйста, Феликс, продолжай, — перебив альфу, Минхо поднимает ладонь, призывая того продолжать. В данный момент все складывается именно так, как он и надеялся. Вопрос лишь в том, какие доводы приведет омега и какое решение предложит.               — Сэр. Как ты знаешь, в стае много тех, кто желает положить конец нашей вражде с прибрежными волками. Ты сам неоднократно склонялся к подобным настроениям, что было продемонстрировано за последние три года, когда ты замещал своего больного отца и приказал нашим воинам альфам отступить. Могу заметить, что это еще раз было продемонстрировано после того, как верховный альфа с юга ранил тебя, но ты не предпринял никаких попыток начать контратаку. Хотя я понимаю горе Инама и его боль от смерти Исыля. Я думаю, что казнь Хан Джисона фактически гарантирует, что война между нашими стаями никогда не закончится.               — Ты хочешь сказать, что жизнь этого омеги более важна для нашей стаи, чем жизнь одного из ее членов? — вопрос Сынмина вторит безмолвным мыслям Минхо.               — Ни в коем случае, — покачав головой, Феликс обводит взглядом лица членов совета, быстро минуя раздраженное выражение лица своего возлюбленного. — Я бы никогда не стал говорить о подобном, но я говорю, что если мы убьем омегу, то потеряем еще больше жизней. Если мы не хотим продолжать закапывать тела волков, едва вступивших во взрослую жизнь, нам следует проявить осмотрительность. Если есть хоть какая-то надежда на перемирие между двумя стаями, то, возможно, у нас наконец-то появился способ добиться этого. Если мы пощадим Джисона и весной обратимся к южным волкам, предоставив в качестве доказательства нашей искренней жажды мира его жизнь, то Исыль вполне может стать последним волком, которого мы потеряем.               Закрыв глаза, Минхо тщательно взвешивает слова друга. Это может сработать... но тогда придется отпустить Джисона.               — В твоей просьбе о помиловании есть смысл.               — Мин!               Чан хлопает ладонью по полу, привлекая его внимание.               — Ты не можешь всерьез рассматривать этот вариант. Если мы убьем его, то южная стая, скорее всего, сдастся, ведь у их верховного альфы больше не останется наследников.               — Правда? — хриплый голос Хёнджина раздается рядом с Феликсом. — Сын альфа мертв? Возможно, меня неправильно информировали, но Чанбин сообщил, что после того, как вы отнесли Исыля и Джисона в повозку. Вы вернулись на равнину и не обнаружили тела альфы.               Чан, сжав челюсти, смотрит на своего брата и обнаруживает, что Чанбин сидит, склонив голову.               — Чан... — Минхо смотрит на своего бету, вопросительно приподняв бровь. — Ты знаешь что-то, чего не знаю я? Ты ведь доложил, что считаешь альфу мертвым, хоть и не смог обнаружить его тело.               — Мин. Весьма вероятно, что один из нижестоящих альф выжил и отнес труп обратно в свою стаю.               — Ты считаешь, что «весьма вероятно» — это достаточно надежное доказательство, чтобы мы могли рассчитывать на безопасность стаи? — Чонин впервые вступает в разговор, и Минхо внутренне аплодирует. Бета и его пара Сынмин — самые рассудительные члены совета, и они меньше всего склонны поддаваться эмоциям, когда высказывают свое мнение.               — Ну... — запах Чана затихает, и Минхо воспринимает это как отрицательный ответ.               — Чонин правильно рассуждает, и я предпочту быть осторожным и допущу, что альфа жив. Это значит, что наши люди все еще находятся под угрозой нападения с юга. Если же он погиб, то, на мой взгляд, это усиливает доводы Феликса. Если Джисон — единственный выживший наследник прибрежной стаи, то, думаю, Хан Джэсун с большей вероятностью согласится на мирный договор, если мы вернем его сына живым.               Счастливый запах Феликса разносится вокруг ванильными облаками до тех пор, пока Минхо не поворачивается к нему.               — Однако, Феликс. У меня на руках убитый горем альфа, и я сомневаюсь, что он хорошо воспримет то, что я позволю Джисону уйти отсюда. Что ты предлагаешь сделать? Инам заслуживает правосудия. И хотя многие в стае хотят мира, эти же люди не захотят, чтобы человек, убивший молодого волка, отделался лишь устным замечанием за свое поведение. Я также добавлю, что они не примут его в стаю, как приняли тебя. Оставить его здесь на зиму — единственный вариант, если я сохраню ему жизнь. Более чем вероятно, что они будут ненавидеть и бояться его. А это уже создает дополнительные проблемы.               Омега бросает на него холодный взгляд, и Минхо отвечает ему пустым выражением лица. Это может сработать, но альтернативу должен предложить именно Совет.               — Минхо...               Справа от него раздается мягкий голос тети, от которого Чан и Чанбин выпрямляются.               — Да, мадам. Может, вы хотите дать нам наставления? — беспокойство сменяется надеждой, которая расцветает внутри него. Возраст и опыт Суми внушают уважение, и если она не поддержит альтернативное решение, то Джисон будет приговорен к смерти.               Усталые глаза смотрят на него, а затем переключаются на его кузена.               — Феликс предлагает достойный вариант, который в конечном итоге может привести к миру. Я считаю разумным проявить милосердие.               — Мама! Его отец убил нашего отца и папу Минхо, и ты считаешь, что он должен жить!               — И он был моей парой! — от пронзительного крика женщины губы Чана сжимаются в тонкую линию, а лицо бледнеет. — Минсок был твоим отцом, да, но он был моей парой долгие годы до этого. Когда он умер, мое сердце ушло вместе с ним, и если есть хоть один шанс избавить кого-то из моих детей от опустошения, которое наступает после похорон любимого человека, то да, я считаю, что омега должен жить. Его стая убивала наших сородичей, и мы тоже убивали их. Если мы не сумеем смириться с нашей потерей, тогда ты можешь убить любого ребенка, который родится у тебя и Хонджуна, или Феликса и Хенджина от твоего брата. Если война не прекратится, они тоже могут умереть в один прекрасный день.               В благодарность за тетину поддержку Минхо кланяется ей.               — Спасибо за мудрость, Суми. Я согласен с тобой. Я был мал, когда потерял своего папу и брата из-за прибрежных волков, но мое сердце помнит боль того дня. Я тоже хотел бы избавить свою стаю от новых потерь. Однако, в память об Исыле, необходимо свершить правосудие.               — Кровь за кровь, — предлагает Сынмин. — Это единственный вариант, который устроит наш народ, кроме смерти.               — Согласен, — резко рычит Чанбин. — И это должно произойти публично, чтобы они знали, что омега понес заслуженное наказание.               От этих слов у Минхо кровь стынет в жилах.               — Думаю, это лучший вариант.               Слова Суми — последний знак одобрения, и Минхо гадает, слышит ли совет, как разбивается его шестнадцатилетнее сердце. Джисон будет жить, но за свои поступки он заплатит плотью. Боль в области ребер раскалывает его пополам. Одна его часть (ожесточенная) радуется, что его враг испытает боль, но другая (та, в которой находится его сердце) плачет.               Когда он оставил Джисона на берегу реки, его единственным утешением было то, что мальчик будет хранить приятные воспоминания об их дружбе. Сегодняшнее решение совета гарантирует, что теперь они будут уничтожены. После того, как наказание будет приведено в исполнение, Минхо сомневается, что у Джисона останется хоть одна светлая мысль о нем.               — Я не буду возражать против твоего решения, Минхо, но могу ли я обратиться к тебе с одной просьбой? — голос Чана заставляет его напрячься. Он очень любит своего кузена. Альфа близок ему как никто другой, но в этом вопросе их мнения сильно расходятся. Чан воспринимает Джисона в черно-белом цвете. В то время как Минхо смотрит на него, видя тень воспоминаний, состоящую из оттенков серого.               — О чем ты хотел попросить?               Запах выдает серьезность его слов, Чан смотрит Минхо прямо в глаза.               — Пусть эти четыре месяца станут истинным примером того, смогут ли наши стаи сосуществовать. Я прошу, чтобы омеге не сообщали о наших планах по заключению союза или о том, что его брат выжил. Я хочу увидеть его истинный характер. Если мы должны оставить в стороне наше горе ради мира, то давайте посмотрим, сможет ли он сделать то же самое.               — Это разумно. Он уже уверен, что его брат мертв, поэтому сокрытие от него правды не причинит большего вреда, — волнение Феликса от того, что его воля будет исполнена, ясно читается в его тоне.               — Отлично. Я принял решение. Хонджун, пожалуйста, попроси Инама вернуться и сходи за Саном, — сжимая раненую руку, Минхо использует боль, чтобы уничтожить остатки чувства вины в своем сердце. Это единственный выход...               Как только все участники возвращаются на свои места, взгляд Джисона устремляется в пол, а его запах становится легким и пустым. Как сухая земля и увядшие стебли.               — Хан Джисон. Я отменяю вынесенный мною смертный приговор.               — Что! — восклицает Инам, и в это же время взгляд медных глаз устремляется вверх, чтобы встретиться с глазами Минхо. — А как же мой брат? Исыль отдал свою жизнь за эту стаю!               — Жертва Исыля и твое горе не забыты, Инам. В наказание за убийство члена нашей стаи. Я приговариваю Джисона к семнадцати ударам плетью. По одному за каждый год жизни Исылья, а затем еще десять. Пять за поврежденный глаз Чанбина и пять за нападение на меня сегодня утром.               Джисон переводит взгляд на руку Минхо, затем на Чанбина. Его запах больше не сломлен приближающейся смертью, а тлеет от ярости.               — Кроме того... Хан Джисон останется в горной стае.               — НЕТ! ААА! — Джисон хватается за ошейник на своей шее и смотрит на Минхо, вздрагивая от боли из-за удушья. — Нет! Позволь мне вернуться в свою стаю! Я не могу здесь остаться! Мой отец наверняка считает меня мертвым!               — Вчера выпал первый снег, и горный проход закрыт. Ты будешь жить здесь, среди моей стаи, и, возможно, узнаешь, что люди, которых ты осыпал проклятиями, а твоя семья уничтожала, не являются... хм, как ты назвал меня раньше? — постукивая себя по подбородку, Минхо кривит губы в злобном оскале. — Ах да, шавками.               Встав, Минхо возвышается над коленопреклоненным омегой.               — Пока ты живешь здесь, ты должен сам себя обеспечивать. Тебе будут поручены задания, которые позволят тебе быть полезным членом стаи, и если ты не будешь работать, то не будешь есть. Ты должен относиться к моей стае с уважением, и если ты поднимешь руку хоть на одного из ее членов, я отрублю эту руку. Если ты укусишь кого-нибудь, как ты это так резво делаешь, я вырву тебе клыки.               Качая головой, Джисон икает:               — Ли...хён...Минхо, нет!               — Не смей мне перечить! — сердце замирает от того, что Джисон чуть не проговорился, обращаясь к нему, но Минхо хватается за корни своей ненависти к прибрежной стае. Если он хочет довести свои слова до конца, то должен ужесточить свое сердце. — Чан, Чанбин и Сынмин. Разойдитесь по деревне и сообщите всем, что если они хотят присутствовать при наказании, у них есть один час, чтобы собраться перед Домом Стаи.               — Инам. Завтра утром будь у меня в хижине, и мы обсудим, какую компенсацию Джисон будет выплачивать тебе за Исыля. Думаю, шестидесяти процентов от того, что он добудет, будет достаточно. Сан, отведи пленника обратно в хижину-изолятор, пока мы не будем готовы.               Сан и омега направляются к выходу, и Джисон, задыхаясь, борется с ошейником, сдавливающим его шею.               — Я не могу здесь остаться! Отпустите меня! НЕТ! Б-блядь!               — Верховный альфа.               Заставив себя отвести взгляд от удаляющихся фигур, он поворачивается к Инаму, стоящему на коленях и прижавшемуся лбом к полу.               — Верховный Альфа, я прошу тебя пересмотреть свое решение. Простая порка за смерть моего брата! Я не могу...               — Инам. Мое решение окончательное, и оно далось нелегко. Мы все пострадали от рук прибрежной стаи, но мы с советом пришли к этому решению, обдумав, что наилучшим образом скажется на дальнейшем существовании нашего народа.               Встав, альфа бросает на него полный отвращения взгляд с затаенным рычанием, после чего выходит из комнаты.               — Хочешь, чтобы я присмотрел за ним? — спрашивает Чан, проходя мимо Минхо по пути к выходу.               — Нет. Со временем его гнев остынет. Исыль был более уравновешенным из них двоих, но я не думаю, что он представляет угрозу, — отмахнувшись от Чана, он поворачивается к Феликсу и Хёнджину, жалея, что не может радоваться так же, как эти два омеги, которые с трудом скрывают свои улыбки. — После сегодняшнего дня вы оба должны будете помочь и позаботиться о нем.               — Мы позаботимся о нем, сэр, — кивает Феликс, а Хёнджин ехидно хмыкает.               — Отлично. Жду не дождусь, когда на меня снова начнут кричать и оскорблять, пока я буду лечить его раны.               — И все же ты выступил в его защиту? — Минхо вопросительно смотрит на возмущенного омегу, который, как обычно, закатывает глаза.               — То, что я не хочу видеть его смерть, не означает, что он мне нравится. Если он и дальше будет вести себя так же грубо, я добавлю корень валерианы во все его лекарственные микстуры, и этот осел спокойно проспит следующие четыре месяца.               Поморщившись, Минхо отпускает их, чтобы они подготовились к лечению будущего пациента, и ищет Чонина, ожидающего своего задания. Чанбин либо сумасшедший, либо просто жадный, раз вступил в брачный союз с двумя омегами.               Он боится, что в один прекрасный день альфа разозлит двоих своих возлюбленных, и все, что останется Минхо от его младшего кузена, — это откушенный и выплюнутый член.               — Инни.               Чонин вскакивает с пола и встает рядом с ним.               — Инни. Как всегда, я должен поблагодарить вас с Сынмином за ваши бесценные мысли. Без вас двоих совет никогда бы не пришел к решению.               Чонин слабо улыбается старшему и пожимает плечами, отмахиваясь от искреннего комплимента:               — Для этого и нужны беты. Альфы и омеги создают драму. Мы ее решаем. Чем я сейчас могу помочь тебе, хён?               Неуверенный в том, оскорбили ли его только что, Минхо задвигает свое эго на второй план.               — Мне нужно, чтобы ты порылся в зимних запасах и достал все необходимое для обустройства хижины. Джисону понадобятся меха, постельные принадлежности, подходящая одежда и все остальное, что ты сможешь найти. Кроме того, сходи к Хиджин на кухню и узнай, есть ли у нее там место для омеги. Я не уверен, в чем он хорош, но мы начнем с этого.               — Да, сэр. А что насчет вещей для гнезда? Обычно омеги предпочитают выбирать их сами.               — Гне... что? — голова кружится при мысли о том, что у Джисона начнется течка прямо в его деревне, и Минхо потирает виски. Его мозг сейчас не в состоянии переварить это.— Ладно. Это может подождать, пока он не вылечится и не начнет работать. Тогда он сможет сам все выбрать.               — Понял, — склонив голову, бета поворачивается, чтобы выйти вслед за остальными, и Минхо сохраняет на лице безучастное выражение, пока за всеми не закрывается дверь.               После того, как затихают последние шаги, он прислоняется к стене, чтобы как-то устоять на дрожащих ногах. Несмотря ни на что, безумная невероятная идея сработала, и теперь у него на руках еще большая проблема. Джисона оставили в живых, и теперь Минхо предстоит исполнить свой приговор. Тяжело дыша, он хватается за грудь. Никогда, даже в самых жутких кошмарах, он не мог представить, что настанет день, когда ему придется причинить боль его Ханни. Милому мальчишке, который попросил Минхо научить его ловить кроликов, а сам, в свою очередь, научил старшего плести цветочные венки из клевера.               Воспоминания об их совместном времяпрепровождении стали для него самыми дорогими, и сейчас, взглянув в глаза тому мальчику... «Вернись сюда и сразись со мной, грязная шавка! Я вырву тебе второй глаз...»               Он увидел в них не тень любимых воспоминаний, а ненависть, струившуюся из глаз того же цвета, что когда-то раскрасили его сердце. Увидел человека, который скорее проклянет его и отправит в могилу, чем отплатит за проявленное Минхо и его Советом милосердие. Колючие извивающиеся нити гнева и негодования опутывают его грудь. Он оставил свое сердце с Ханни на берегу реки, но мальчик вырос в человека, узнать которого он не в силах.               Забирать его обратно уже слишком поздно, поэтому он будет скитаться по земле, лишенный части себя, зная, что тому, кто хранит его сердце, все равно, да и не нужно оно ему. Джисон сказал об этом наилучшим образом... «Это не мое имя...» Омега с волосами цвета вороньего крыла, пахнущий теплом и надеждой, не его... Обломки его сердца лежат и разлагаются на дне реки в месте, которое теперь известно только ему.               Пусть значимость его прошлого изменилась, но будущее осталось прежним. Присутствие омеги ничего не меняет, день назад он прекрасно жил один... и это по-прежнему остается реальностью. Оттолкнувшись от стены, он трясет головой, заглушая скорбный крик своего волка. Присутствие Джисона в стае ничего не меняет. Он здесь, чтобы служить великой цели, и весной Минхо вернет его на побережье. Он пощадил жизнь омеги из уважения к годам, которые он провел, любя его... Теперь он ничем ему не обязан.               В дверь громко стучат.               — Войдите.               — Мин. Мы готовы...               Коротко кивнув Чану, он выходит вслед за альфой из комнаты. Куда делся этот час...               — Стая собралась?               — Мы сказали им, что щенкам нельзя присутствовать, поэтому некоторые остались дома. В основном присутствуют те, кто потерял семью.               — Ммм. Значит, много.               — Да... примерно две трети.               Выйдя из Дома Стаи, он ощущает, как по коже струится холод, обещающий снег, и его взгляд падает на поспешно расчищенный участок земли. В центре стоит круглое бревно, а вокруг него — его народ. У одних встревоженное выражение лица, у других — ожесточенное ненавистью. Его народ должен получить возмещение, и оно будет обеспечено. Вражда между стаями дорого стоила всем им...               — Вот, Мин.               Рука касается его плеча, и голос Чана раздается рядом с его ухом, когда ему в руку кладут какой-то предмет. Холодная кожаная рукоять плети впивается в ладонь, когда он сжимает ее. Громкий рык разрывает воздух, и его горло сжимается. Джисон. Толпа напротив него расступается, и он напоминает себе, что это был единственный способ сохранить ему жизнь. Он сомневается, что Джисон воспримет это именно так.               Подталкиваемый сзади, Джисон доходит до места, отведенного для этого события, и подбородок омеги поднимается в упрямом неповиновении. Его разъяренные глаза говорят вопреки его молчанию. Я тебя ненавижу.               Хорошо. Минхо думает... так будет проще.               — Хан Джисон. Ты приговорен к двадцати семи ударам плетью за смерть Джан Исыля и нападение на члена совета и на меня.               Весенние цветы полыхают вокруг него, грудь Джисона вздымается, но он молчит — его гордость, несомненно, слишком велика, чтобы позволить ему умолять или протестовать на глазах у враждующей стаи.               — Сан... действуй.               Повинуясь приказу Минхо, Сан использует копье, прикрепленное к ошейнику Джисона, и направляет омегу вперед. Опустившись на колени, мужчина упирается грудью в поставленное для него бревно, и Минхо смотрит на Чана.               — Сними с него рубашку.               Низ заимствованной рубашки стягивается через темноволосую голову, и Минхо отводит взгляд от изящной талии и линии позвоночника. Это не его Ханни... не его омега. Джисон — его враг, его... Бурление крови в венах застывает, сердце перестает работать, когда он видит бледный шрам, выделяющийся на фоне бронзовой кожи. Отпечаток зубов Минхо блестит в лучах позднего полуденного солнца.               Лежащий на земле и согнувшийся Джисон поворачивает к нему лицо, и холодных глаз, горящих ненавистью, больше нет. Покрасневшие огромные глаза смотрят на него со страхом, а из одного уголка падает одинокая слезинка, скатываясь по круглой щеке.               «Я ненавижу видеть твои слезы... Тогда не заставляй меня плакать...»               — Чан! — практически срывающимся голосом зовет он бету своей стаи.               — Мин?               — Вот... — протягивая плеть, Минхо отворачивается от прошлого, взывающего к нему. — Ты сделаешь это. Его отец убил твоего.               Глядя на Джисона, темные глаза альфы сужаются:               — Ты уверен? А как же твой папа?               Стиснув зубы, Минхо качает головой:               — Нет. Ты лучше целишься.               Взмахнув плетью, Чан разминает плечи, расслабляя мышцы.               — Если ты уверен...               — Уверен, — снова повернувшись лицом к Джисону, он видит, как взгляд омеги скользит от него к Чану, и его челюсть напряженно сжимается. Расфокусировав зрение, он смотрит своим единственным здоровым глазом на участок земли в метре слева от омеги и прочищает горло. — Начинай.               Краем глаза он замечает движение тени и слышит свист кожи, затем щелчок и приглушенное болезненное мычание.               — Один...               Еще один щелчок, и на этот раз тихий скулеж.               — Два...               Еще один щелчок и...

***

       Спрятавшись в тени за стенами хижины-изолятора, Минхо слушает, как Феликс и Хёнджин обсуждают лучшие методы для предотвращения образования рубцов. У альфы судорожно сжимается желудок от еды, которую он только что выблевал, а в ушах все еще звенят истошные крики Джисона.