Somewhere Only We Know (Место, известное только нам)

       Теплые пальцы скользят по внутренней стороне левого бедра Джисона, и он хихикает. Губы и мягкие смешки касаются его шеи, и, издав счастливый вздох, он потягивается, перекатываясь на спину. Густой плюшевый мех щекочет кожу спины, пока он расслабляется на мягкой подстилке.               — Мммм... Доброе утро, хён...               Лицо прижимается к его щеке, а затем отстраняется и, склонившись над ним, Ли Ноу улыбается. Бледно-голубые глаза старшего кажутся мягкими в первых лучах солнца, его светлая кожа гладкая, когда Джисон рассматривает обнаженную грудь, на которой вырисовываются рельефные мышцы.               Рука на его бедре сжимается, и он вздрагивает:               — Хён... ах..., — кончики пальцев впиваются в мягкие мышцы, и его поясница прогибается. — Л-ли Ноу... — дразнящее прикосновение на мгновение становится болезненным, поскольку нажим усиливается, и он хмурится. — Хён, это больно.               Боль исчезает так же быстро, как и появилась, но вместе с ней исчезает и свет из глаз Ли Ноу.               — Хён? Ты в порядке? — протянув руку, он дотрагивается до чужого лица и отдергивает ее назад, почувствовав, что оно ледяное. — Ли Ноу...              Беспокойство за своего возлюбленного растет, он замечает, как натянуто улыбается мужчина, как напряженно растянуты губы, обнажая белые зубы.               — Малыш? — от этого имени ухмылка кривится, а рука, лежащая на его бедре, перемещается на талию.               — Хён, остановись. Что происходит? — испугавшись, он пытается сесть, но холодная рука толкает его вниз. Удушающий запах лютого мороза и колючего снега затрудняет дыхание, и он хнычет, когда мягкий мех под его спиной вспыхивает огнем.               — Б-больно. Это больно....               Пытаясь спастись от пламени, терзающего его плоть, он вскрикивает, когда ледяная рука на его бедре переворачивает его.               — Один... — Ли Ноу говорит впервые, и его голос звучит глубже, чем обычно, но после одного этого слова огонь на его коже разгорается все жарче.               — Хён! Отпусти меня! Ты делаешь мне больно! — слезы застилают глаза, и он всхлипывает.               — Два...               —Ааххх! — запах паленой плоти и дыма заполняет его нос. — П-пожалуйста... Ли Ноу! — повернув голову, он встречает взгляд не светлых глаз, полных сострадания и любви, а одного голубого глаза и одного слепого, смотрящего на него. Крича, он мечется на месте, чувствуя, как тяжесть ложится на его шею, а рука приподнимает его талию.               — Три...               — Нет, нет, нет...               — НЕЕЕЕТ! — очнувшись от резкой боли, пронзившей ободранную кожу на спине, Джисон всхлипывает. Лежа на животе, он приподнимается на руках и поворачивается на бок, как вдруг его взгляд встречается с ледяными глазами, один из которых исполосован шрамом, и он кричит.               — Ааааа! — свалившись с подстилки из шкур, он падает на твердый пол, и его крик ужаса смешивается с воплем боли из-за пылающей спины.               Альфа, с перекошенным от шока лицом, тянется к нему, а перед глазами мелькают картинки: холодные руки Минхо на его бедрах, тяжесть на шее, огонь, перекинувшийся на кожу между ног.Вне себя от ужаса, он хватает маленький тупой нож, который прятал под подушкой, и наносит удар по руке, приближающейся к нему.               Резкое шипение доносится до его ушей, а запах зимней бури разлетается вокруг него. Внутренний волк визжит и воет в его сознании, он отползает назад, всхлипывая, подняв клинок в руке для защиты.               — НЕТ! Н-не трогай меня! — боль пронзает его спину, когда он врезается в стену, и он задыхается.               — Джисон, остановись!               — Нет-нет-нет... п-пожалуйста... — тряся головой, он пытается как можно сильнее сжаться в комочек, издавая при этом высокий жалобный скулеж. Пожалуйста, пусть кто-нибудь услышит его, пожалуйста!               Несовпадающие глаза Минхо широко раскрыты в предостережении, а его рот приоткрыт, пока младший испуганно жмется к стене. Чувствуя, как взгляд альфы обжигает его кожу, он всхлипывает еще сильнее, натягивая подол своей широкой хлопковой рубашки. Он спал в одной рубашке, нагревшись от новой печки в хижине, а теперь был полностью выставлен на показ. Как он мог быть таким глупым?! Дыхание сбивается на влажную икоту, он поджимает ноги к себе, пряча промежность.               — Что за хуйня здесь происходит?!               Низкий голос Феликса пробивается сквозь его истерику, и, увидев, что лекарь вошел в хижину, Джисон роняет нож, издавая душераздирающий крик отчаяния. Инстинктивно откликнувшись на мольбу о помощи другого омеги, Феликс оскаливает зубы и сверкает горящими глазами. Быстро пересекая комнату, он пролетает мимо ошеломленного альфы и наваливается на Джисона, заслоняя собой дрожащего волка. Обхватив его руками за талию, Джисон крепко прижимается к лекарю.               — Что ты сделал? — спрашивает он, обращаясь к серебристоволосому мужчине, стоящему рядом с настилом омеги, в его вопросе звучит и рычание, и скрытая угроза.               — Я?! — подняв окровавленную руку, Минхо рычит в ответ. — Я пришел проведать его, а на меня напали... снова! Вот что я сделал!               — Нет! — размазывая слезы по рубашке Феликса, Джисон качает головой. — О-он пришел за м-мной, как они и говорили и-и... — сердце разрывается в груди, Джисон начинает рыдать еще сильнее, выплескивая из себя поток слов. — Я не думал, что ты придешь. Я-я не д-думал, что ты можешь сделать это со мной х-хё...               Спина под его лицом каменеет, яростное рычание эхом разносится по хижине.               — Ты прикасался к нему?! — сила в словах лекаря заставляет руки, обхватывающие его талию, вибрировать.               — НЕТ! Я бы никогда! — болезненный вой заполняет комнату, и его волк реагирует на это, голова Джисона приподнимается, выглядывая из-за спины Феликса. Резкие черты лица искажены от боли, глаза Минхо огромны, шрам, проходящий по левой стороне лица, натянут, он держится за грудь со страдальческим видом. — Он думал, что я собираюсь... Джисон! Я не стал бы! — Минхо хмурится, его голос звучит зло и оборонительно. — Феликс, ты же знаешь, что я бы никогда не воспользовался омегой. Тем более раненым, за которого я несу ответственность. Как он смеет обвинять меня в...               — Ладно, ладно. Всем успокоиться! — хриплый голос Хёнджина доносится из открытой двери, и, шагнув в хижину, омега переводит взгляд с Минхо на двух мужчин в углу. За ним идут альфы, которые привели Джисона в стаю, и его феромоны рушатся еще стремительнее, свежий запах становится ядовитым и пропитанным страхом.               Проскользнув между Минхо и открытыми дверями камеры, Хёнджин подхватывает мех и, подойдя к Джисону, накидывает его на его голые ноги. Выпуская успокаивающие феромоны сухих листьев и гвоздики, лекарь тщательно укутывает его.               — Джисон-а, сделай глубокий вдох. Ты сказал, что Минхо пришел за тобой, как они и обещали. Кто они? Твоя стая?               Разбушевавшиеся эмоции успокаиваются под воздействием запаха мужчины и благодаря поддержке двух омег, паника Джисона начинает утихать. Кивнув в сторону двух побледневших альф у выхода, он облизывает губы.               — Нет, это они. По дороге сюда. Они сказали, что альфа стаи, о-он будет...               Ответ не успевает полностью сорваться с его губ, как от злобного рычания волосы на шее встают дыбом, а на языке ощущается вкус снега. В другом конце комнаты Чан и Чанбин падают на колени, а над ними возвышается Минхо с оскаленными зубами и острыми когтями.               — Мин! — вены на шее Чана вздуваются, руки трясутся от силы доминирования, давящей на него. — Альфа, я же говорил тебе, что мы наговорили всякого, чтобы напугать его.               Рычание Минхо проносится по полу к Джисону, и он вместе со своим волком замирает, наблюдая за происходящим.               — Ты сказал, что вы с Чанбином просто пугали его, морочили ему голову. А не то, что вы заявили, что я его изнасилую! Ты подразумевал психологические игры, Чан, а не настолько мерзкое деяние, что он в ужасе от одного моего присутствия.               — Хён, — голос Чанбина срывается. — Я... я сожалею. Мы поддались своему гневу. О-он ведь только убил Исыля.               — Учитывая историю взаимоотношений между нашими стаями, психическая война вполне объяснима, но вы зашли слишком далеко. Вы оклеветали меня и в то же время пытались контролировать его с помощью страха. Его люди могут думать, что я какой-то бездушный демон, который убивает и насилует без разбора, но мне все равно, что они думают. Однако мне не все равно, какое клеймо на мое имя ставит моя родная кровь и товарищи по стае. Убийство — это одно, пытки вполне приемлемы, но даже в военное время нет оправдания для надругательства над человеком! Учитывая историю твоего возлюбленного и то, как он попал в нашу стаю, Чанбин, я особенно зол на тебя.               Альфа с серыми волосами скулит, его взгляд перескакивает на Феликса, пока его руки подгибаются под натиском верховного альфы. Развернувшись в объятиях Джисона, лекарь в ответ на свое имя рычит и бросает холодный взгляд на своего альфу.               Отступив назад, Минхо ослабляет хватку на мужчинах, и те падают вперед, задыхаясь от того, что могут вновь свободно дышать.               Смысл сказанных Минхо слов и его отвращение заставляют страх Джисона смениться на чувство оскорбления и гнев. Стремясь контролировать его, альфы использовали глубоко укоренившийся страх омеги, жестоко использовав насилие как средство эмоциональной пытки. Волки лгали! Сузив глаза, он наблюдает за тем, как верховный альфа расхаживает по комнате, и чувствует в его запахе горькую холодную нотку ярости. Проявление доминантности впечатляет. Сегодня, как и в ночь суда над Джисоном, волк продемонстрировал такую степень контроля над стаей, что даже его отцу пришлось бы нелегко.               Степень силы и контроля Минхо — явное свидетельство того, с какой любовью и доверием относятся к нему члены стаи. Верховный альфа с недостаточной поддержкой или недовольной стаей не смог бы доминировать настолько сильно, насколько это делает он. Неохотно, но его волк признает силу этого человека, что вызывает у него еще большее беспокойство. С учетом их различий Джисон мало что сможет сделать, если тот захочет причинить ему вред.               Перестав вышагивать по кругу, Минхо поворачивается к нему лицом, и Джисон рычит, плотнее кутаясь в мех, скрывающий его наготу. Теперь, когда он уже не теряется в суматохе ночного кошмара и внезапного присутствия альфы, его первоначальная реакция уязвляет его гордость... но с другой стороны, он ранен и находится в плену во вражеской деревне.               — Джисон. Я должен извиниться от имени своей стаи, — Минхо обводит его взглядом, искаженным шрамом, а в его словах сквозит боль.               Принюхавшись к воздуху, он чувствует искренность, но Джисон сомневается, что боль этого человека распространяется на что-то кроме того, что два волка осквернили его имя, заявив, что их вожак способен на изнасилование. Они враги, и альфа убил многих из его стаи.               — Вчера Хёнджин доложил, что тебя допустили к участию в жизни стаи. Я пришел сегодня утром, чтобы лично убедиться в твоем состоянии. Ты спал, поэтому я решил просто осмотреть тебя, а потом уйти. Я прошу прощения за то, что напугал тебя, и еще раз за жестокость, проявленную моими альфами. В моей стае любые контакты без согласия запрещены и являются нарушением одного из наших самых серьезных законов. Тебя предупреждали о недопустимости причинения вреда членам моей стаи, но то же самое распространяется и на них. У тебя нет причин опасаться за свою безопасность здесь, несмотря на то, что сказали тебе мои кузены.               Встав, Джисон морщится, когда свободная хлопковая рубашка, надетая на нем, трется о поврежденную кожу на спине. Он уже достаточно оправился, чтобы снова двигаться, но в этой стае ему не место. Прижимая к талии меховой плед, он обходит Феликса, касаясь пальцами запаховой железы на шее мужчины в знак благодарности за его поддержку.               — Я не чувствую себя здесь в безопасности, и никогда не почувствую. Отпусти меня, Минхо.               Сидя на полу возле верховного альфы, Чан поджимает губы в ответ на приказ омеги и его неуважительное обращение к вожаку по имени. В северной стае принято обращаться к Минхо — Альфа, но Джисон этого не делает. Пройдя мимо своего лежака, он переступает через открытые двери камеры, и брови Минхо приподнимаются.               — Я заплатил своей кровью за убийство вашего альфы, и теперь от меня нет никакой пользы. Я требую, чтобы ты позволил мне вернуться в мою стаю.               Медленно моргая, Минхо делает шаг в сторону, махнув правой рукой в сторону выхода:               — На твоей шее больше нет ошейника, и твои раны достаточно затянулись, чтобы ты принял волчью форму. Ты можешь идти.               Сердце Джисона замирает одновременно с тем, как раздаются крики несогласия.               — Хён!               — Мин!               — Минхо! — Феликс вскакивает с пола хижины и гневно смотрит на него. — А как же д...               — Однако! — альфа стаи, повысив голос, говорит поверх остальных, не сводя с Джисона своих поврежденных голубых глаз. — Сними всю одежду, оставь меха, и тебе не разрешается брать с собой никаких припасов.               Искра надежды, вспыхнувшая в груди Джисона, гаснет быстрее, чем свеча в снежную бурю, и его ноги прирастают к полу, а сам он пристально смотрит на мужчину.               — Нет? — самодовольная ухмылка Минхо распаляет ненависть омеги. — Я так и думал. Ты прекрасно знаешь, что покинув эту деревню, ты фактически подписываешь себе смертный приговор. Ты не знаешь дороги домой, а даже если и доберешься до перевала, то застрянешь там до весны, дожидаясь оттепели. Не говоря уже о том, что ваша волчья шерсть тоньше нашей и не предназначена для сильных морозов. А еще в этих краях бродят горные львы. Они знают, что лучше не нападать на стаю перевертышей, но одинокий волк? Голодный и замерзший? Не обманывай себя.               Расплавленное и едкое чувство отвращения разъедает его вены, и, окончательно избавившись от всякого страха, Джисон шагает к альфе. Его волк свирепствует и рвется наружу. Их альфа не причиняет им вреда, их альфа не жесток... Человек, высмеивающий его беспомощность, — это не Ли Ноу. Минхо старше, суровее, он покрыт шрамами, полученными в боях и в жизни. Мальчик из его воспоминаний — юный, игривый и добрый.               Звуки задорного смеха и тайных разговоров, которые когда-то звенели в его ушах, исчезли, теперь он слышит только свои крики и глубокий голос, считающий вслух.               С выражением полного неприкрытого отвращения на лице он смотрит на старшего и ненавидит его за то, что тот немного выше. Он ненавидит шрам, пересекающий его лицо, белый цвет поврежденного глаза, звук его голоса и его запах. Он ненавидит, что этот человек обладает лицом альфы, которого он любит, хотя в его глазах не осталось ни капли от того маленького мальчика.               Голос Джисона приглушен и пронизан злобой:               — Я ненавижу тебя.               Зимний запах не меняется, но ухмылка мужчины превращается в ровную линию. Глаза, голубой и поврежденный, все еще смотрят на него, и Минхо произносит:               — Феликс. Хёнджин. Пересчитывайте медицинские принадлежности, которые вы приносите сюда. Нож, с которым он напал на меня, думаю, ваш.               — Ты и за это меня побьешь? — спрашивает он, провоцируя мужчину ответить «да».               Минхо рычит, сокращая расстояние между ними, и их грудные клетки соприкасаются.               — Я не бью омег за то, что они защищают себя, но если ты и дальше будешь проявлять неуважение ко мне, я это сделаю.               Пульс подскакивает от прикосновения, кровь Джисона закипает. Ладони покалывает от желания оттолкнуть мужчину и впиться в него когтями. Он задается вопросом, когда Минхо убил Ли Ноу и где закопал тело юного себя. В своих мыслях Джисон все еще сидит на берегу реки, как делал это каждую весну. Наблюдает за движением теней и молится, чтобы его любовь вернулась к нему.               — Я не обязан тебя уважать. Ты не мой альфа. Ты жалок. Трус, слишком напуганный, чтобы выпороть меня самому, и я...               Ладонь накрывает его шею, перекрывая доступ воздуха, и глаза Минхо оказываются в нескольких сантиметрах от его глаз. Дыхание мужчины обдает его лицо, принося с собой запах мороза, такой сильный, что кажется, будто на ресницах старшего сейчас появится лед.               — Продолжай давить на меня, омега, и тебе некого будет винить, кроме себя, когда я сорвусь.               — Ты не сможешь причинить мне боль, Минхо. Шрамы, которые ты оставил, сделали меня бесчувственным.               Мороз тает, превращаясь в ледяной дождь, и рука Минхо опускается. Выражение лица альфы не поддается объяснению, он разворачивается и уходит за дверь. Широко раскрыв глаза от шока, кузены альфы вскакивают, чтобы последовать за ним, и Джисон отсчитывает три секунды, прежде чем коленями падает на пол.               — Ах! — прижимая руку к груди, он чувствует, как содрогается сердце от горестного вопля его волка. «Не заставляй меня прощаться...»               Руки обнимают его за плечи, и он прижимается к крепкой груди, пахнущей кислой малиной и жженой ванилью. Феликс вздыхает:               — Это будет долгая зима.

***

       — ВОН ОТСЮДА! ВОН!               Мимо уха Джисона проносится сковородка, и он, развернувшись на пятках, вылетает из кухни стаи через заднюю дверь.               — ГЛУПЫЙ ИЗБАЛОВАННЫЙ НИКЧЕМНЫЙ ОМЕГА! ВСЕ, К ЧЕМУ ОН ПРИКАСАЕТСЯ, ПРИГОРАЕТ...               Полные ненависти слова переполняют его голову, и, сорвавшись с места, он бежит до тех пор, пока единственным звуком, который он слышит, становится хруст снега под его ногами. Сердце бешено колотится, лицо горит, он останавливается у ручья, протекающего в западной части деревни горного клана, и облокачивается на дерево. Слезы ярости и смятения скапливаются на его ресницах, и ему хочется закричать.               Он не глупый и не никчемный...               Упав на задницу, он вздрагивает от холодной земли и с трудом сдерживает ругательства. Он ненавидит холод, ненавидит местных жителей и особенно ненавидит вожака северной стаи.               Семь дней назад Минхо выскочил из его хижины, а вскоре после этого на пороге появился один из членов совета бета Сынмин и сообщил Джисону, что его работа на благо стаи будет проходить на кухне. Охваченный ужасом, он попытался объяснить, что не знает, как нужно готовить, но его доводы остались без внимания. Дни, прошедшие с тех пор, были сущим адом...               Вытирая глаза, он пинает ногой снежный сугроб и проклинает бету, которая заведует кухней. Хиджин — злобная ведьма, выдающая себя за волчицу.               Появившись на кухне в свой первый день, он прямиком пошел к ней, борясь со своей гордостью, чтобы уберечь стаю от его неспособности к кулинарии. Но нет, она, лишь мельком взглянув на него, заявила, что он лжет из лени, и отправила его на работу. К началу подачи ужина бета посинела от криков и заработала неприятный ожог на запястье. Если бы эта стерва была умной, она бы на следующее утро отправилась к Минхо и попросила перевести Джисона на другую работу.               Однако бета, убежденная в том, что Джисон просто притворяется, что плохо готовит, решила сломить его и все последующие дни неистовствовала при каждом его промахе. Стерва получала явное удовольствие, унижая и ругая его перед другими работниками, когда он что-то неправильно резал или добавлял не то количество специй. Он старался... правда, но даже если бы он не был прирожденным стихийным бедствием на кухне, то, учитывая незнакомые ингредиенты и неизвестные блюда... ну, в общем, случился сегодняшний день.               Джисон, которому было поручено следить за приготовлением основного блюда (ошибка номер сто), сделал все в точности, как ему было сказано, но каким-то образом вся жидкость выкипела, и в результате получилось горелое, черное месиво. Взбешенная тем, что он в очередной раз не справился с заданием, Хиджин, наконец, решила его выгнать. Но не раньше, чем она оскорбила и унизила его перед другими волками. Вопреки ее мнению (да и других тоже), он не глупый, не ленивый, и не зазнавшийся. Просто у него другие сильные стороны. Его отец был достаточно терпеливым вожаком, чтобы распознать и использовать их.               Он уверен, что Минхо рассказывали о его трудностях на кухне, ведь Сынмин или его возлюбленный Чонин регулярно заглядывали к нему, чтобы проведать. На второй день после того, как Джисон едва не отрубил себе палец, он разыскал члена Совета и объяснил ему, в чем заключаются его обязанности в прибрежной стаи, и тот заметно ощетинился, услышав эту информацию. Он не стал объяснять причину негативной реакции, и на следующий день Джисон вернулся на кухню.               Подтянув колени к груди, он сжимается в комок и пытается заставить себя не плакать. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким отчаявшимся и одиноким. Окруженный семьей и друзьями, Джисон был воспитан заботиться о других и вести за собой, когда это было необходимо. Здесь же волки смотрят на него с открытым презрением и плюются, когда он проходит мимо. При каждом своем шаге он чувствует на себе злобные взгляды, а по вечерам становится еще хуже.               В его стае большинство семей предпочитают готовить и есть в своих домах. В отличие от этого места, где в качестве своеобразного способа сплочения все жители деревни каждый вечер собираются в длинном зале, примыкающем к кухням, и вместе едят. Принудительное пребывание Джисона в замкнутом пространстве с тремя сотнями волков, которые его ненавидят, следует квалифицировать как пытку. Они не хотят видеть его здесь, и он сам не хочет здесь находиться. Постоянное чувство тревоги и необходимость оглядываться через плечо действуют ему на нервы, и большинство ночей он спит не от комфорта, а от крайнего изнеможения.               Все это усугубляется бесконечными душевными терзаниями его волка из-за того, что он вновь видит Минхо. Отчаявшийся зверь так часто мечется между гневом и разбитым сердцем, что большинство дней Джисон ходит, чувствуя легкую тошноту. После истерики, вызванной страхом, он надеялся получить передышку от встреч с этим человеком, но оказалось, что он слишком многого просит. Пусть Минхо и не обращался к нему напрямую, но он неоднократно видел альфу по всей деревне. И, конечно, каждый вечер за ужином.               По вечерам Джисону приходится сидеть в углу в полном одиночестве, чувствуя себя изгоем, и наблюдать, как стая обхаживает мужчину... особенно группа омег, которые ведут себя так, словно само дыхание альфы — дар луны. Отвратительное зрелище, и он говорит себе, что это никак не связано с тем, что именно Минхо является объектом их внимания. Ему было не менее тошно смотреть на то, как омеги его стаи преследовали Джэджина, словно мухи...               К его вечному стыду, ежедневное наблюдение гнусного шоу из жаждущих мужчин и женщин вызывает у его волка приступы ревности. Даже то, что его выпороли по приказу мужчины, не причиняет такой боли, как то, что альфа исчезает через черный ход с кем-то из своей стаи. Раны на теле Джисона затянутся... а вот раны на сердце, как он боится, останутся навсегда.               Пылкие заверения мужчины в том, что он не намерен насиловать Джисона, помогли омеге лучше спать по ночам, но не избавили его от сновидений. Большинство ночей он заново переживает тот кошмар, в котором Минхо приходит за ним... но бывают ночи, которые он ненавидит больше всего... Он просыпается с пылающей кожей и смазкой между ног, выныривая из сна, который далек от кошмара. Узнав, как выглядит альфа его юности в зрелом возрасте, его тело жаждет прикосновений, но мозг твердит Джисону, что он — предатель.               Он чувствует себя сумасшедшим...               Он должен ненавидеть альфу... он так и сказал ему, но в глубине души он знает правду. Он все еще любит его... и всегда будет любить. Нет слов, чтобы выразить это. Не существует никаких формулировок, чтобы описать, как его беззаветная любовь, растянувшаяся на целую жизнь, овладевает им во всех мыслимых смыслах. Начиная с единственного поцелуя, который они разделили, и заканчивая годами, которые он провел в тоске по другому, привязанность Джисона никогда не ослабевала. Не тогда, когда их глаза встретились впервые за почти десять лет. Не тогда, когда Минхо приговорил его к смерти, и даже не тогда, когда он вслух считал, как бета стаи рассекает Джисону спину. Его любовь к серебристому волку — такая же часть его самого, как кровь, пот и слезы. Единственной надеждой на то, что она угаснет, является его смерть, но и в этом он не уверен.               На данный момент единственное, что может сравниться с ней по силе, — это его собственное отвращение к себе. После каждой ночи, когда он просыпается с учащенным дыханием и желанием, разливающимся по венам, он начинает ненавидеть себя еще больше. Как?! Как он может все еще хотеть альфу?! Почему?!               Его надежда была палящим пламенем, которое согревало его все эти годы. Теперь огонь покинул его, и осталась лишь пустая холодная боль. Его волк воет в огромной пустоте, умоляя вновь почувствовать тепло. Вытянув ноги, он ложится спиной на снег, и холод земли зовет его... он опустошен... так сильно опустошен...               Ли Ноу коснулся его сердца, затронул его душу. Он изменил его жизнь и его цели... Он целовал его губы и держал его за руку. Он сформировал у Джисона представление о том, каким должен быть альфа. Видел ли Минхо конец их пути еще до того, как все началось? Поэтому он попрощался с ним?               «Прости, Ханни... Прощай, малыш...»               Слезы пробиваются сквозь его гордость и катятся из глаз, и, закрыв лицо, он жалеет, что не попрощался с ним в тот день. Он отказался, думая, что они встретятся снова, и они встретились... но они уже не те, как и их любовь...               — Я так опустошен, малыш... — шепчет он вслух и в мыслях слышит тихий ответ...               «Почему ты плачешь, Ханни?»               — Потому что ты причинил мне боль, хён. Ты лгал мне.               «Я ненавижу видеть твои слезы...»               — Тогда почему я здесь? Почему тебя так долго не было, и почему ты до сих пор заставляешь меня плакать?               «Прости, Ханн...»               Яркий смех вытесняет голос Ли Ноу в его голове, и, отдернув руки, он моргает. Что это было?               Сев, он вытирает слезы со щек и оглядывается по сторонам, слыша громкое хихиканье и визг со двора, огороженного забором, где два маленьких мальчика гоняются друг за другом.               — Юнги, помедленнее! — хныканье малыша задевает его сердце.               — Ну так беги быстрее, Минни! — тот, что побольше, замедляется, из-за чего второй врезается ему в спину, и они вместе валятся на землю в приступе смеха.               Звуки, издаваемые играющими щенками, вызывают у него улыбку, а его увядший весенний запах впервые за несколько недель становится сладким. Он обожает детей, и дома одной из его многочисленных обязанностей было обеспечение школы всем необходимым. Встав, он стряхивает снег со спины и преодолевает небольшое расстояние до маленького дворика, где борются мальчишки.               — Подчинись!               — Никогда!               Один из мальчиков вскрикивает, и вскоре они со смехом разбегаются в стороны. Их щеки порозовели от холода и веселья.               Присев, он оказывается на одном уровне с ними и, держась за ограду, машет им рукой.               — Привет...               Оба подскакивают при звуке его голоса, и маленькие глазки сужаются, а потом округляются, когда замечают его рядом.               Чувствуя странную нервозность, он улыбается:               — Похоже, вам очень весело.               Тот, что поменьше, забегает за спину своего друга, но все равно отвечает:               — Т-ты омега и-из другой стаи.               — Да, и простите, если напугал вас. Я услышал вас и захотел поздороваться.               — Ты меня не напугал! — тот, что стоял впереди, выпрямляется, демонстрируя храбрость, и Джисон прикрывает ладонью смешок.               — Меня зовут Джисон. А тебя?               — Юнги, а это мой друг Чимин! Он трусливый кот, поэтому испугался.               — А вот и нет! — Чимин надувает щеки, оправдываясь, и толкает своего друга. — Я тоже храбрый...               — Чимин! Юнги! Немедленно идите сюда!               От громкого крика все трое подпрыгивают, и, подняв голову, Джисон замечает женщину, которая в ужасе смотрит на него. Она выбегает из дома, расположенного во дворе, и стремительно идет к нему, не желая устраивать сцену, он отступает назад.               — Не приближайся к ним! Они всего лишь щенки!               — Н-нет. Я просто...               Женщина низко рычит, хватая мальчиков за руки и утаскивая их прочь.               — Тебе не о чем с ними разговаривать. Они стали сиротами из-за тебя!               Лицо Джисона застывает, он прикусывает губу. Сироты?               Хныча, Юнги еле волочит ноги и оборачивается, чтобы помахать Джисону рукой.               Рука двигается сама по себе, и он машет в ответ, чувствуя, как пустая боль пульсирует в груди. Их стаи враждуют на протяжении многих поколений... жертвы неизбежны, и в какой-то момент каждый теряет члена семьи, но...               Горький сосновый сок и гниющий дуб заполняют его нос, и он оборачивается, оскалив клыки при запахе альфы.               — Вижу, уже отлыниваешь от работы.               Отступая назад, Джисон натыкается на забор, пока брат убитого им альфы идет к нему.               — Назад! — с рычанием он встает в боевую стойку, готовясь к тому, что альфа попытается напасть.               Верхняя губа мужчины изгибается, зубы заостряются:               — Твой труп должен был стать пищей для ворон, и все же ты стоишь здесь. Видеть, как ты разгуливаешь по округе, — просто неслыханное унижение по отношению к Исылю.               — Ты наблюдал в первых рядах, как меня пороли во имя твоего брата. Мой долг выплачен.               Пристальный взгляд и смертоносный голос направлены на него, и от запаха ненависти Джисон задыхается.               — Твой долг будет выплачен, когда я скажу. Не мой верховный альфа. Если бы не лекарь из прибрежных земель, я бы добился справедливости.               Лекарь из прибрежных земель? Членом совета, который попросил о приватной аудиенции, прежде чем Минхо отменил свой приговор, был Феликс. Что это значит?               — Инам!               Приближаются сразу несколько человек, и Джисон с облегчением понимает, что больше не придется оставаться наедине с разгневанным альфой. Многие огорчены его присутствием в деревне... а этот человек больше других. Приблизившись к ним, Сынмин и его возлюбленный Чонин переглядываются.               — Инам. Пожалуйста, отойди. Если у тебя проблемы с Джисоном, тогда тебе стоит обратиться к Минхо.               С лица мужчины сходит гнев, и он отходит в сторону, поднимая руки вверх.               — Нет никаких проблем. Я занимался своими делами, когда обнаружил, что пленник уклоняется от выполнения своих обязанностей перед стаей. Почему он свободно разгуливает по улице, хотя мне сказали, что он работает на кухне?               Рука Чонина касается руки Джисона, и оба беты останавливаются рядом с ним.               — Его назначили на другую работу и дали отдохнуть перед завтрашним днем.               На лице мужчины появляется улыбка с излишним количеством зубов:               — Чудесно. Нам всем не помешает отдых. Некоторым больше, чем другим. Всего хорошего.               Повернувшись к ним спиной, альфа уходит, но Джисон не расслабляется, пока тот не исчезает за поворотом. Оставшись наедине с двумя членами Совета, он тихо выдыхает, но держит спину прямо.               — Лгать в интересах пленника?               Глаза Чонина сужаются до такой тонкой линии, что он сомневается, видит ли тот что-нибудь...               — Я не лгал. Тебя перевели на другое место, а Феликс с Хёнджином ждут тебя в твоей хижине. Мы вчетвером собираемся посетить купальные источники, а поскольку тебе не показали, где они находятся, мы решили сопроводить тебя.               — Купальный источник?               — Да... — дав Джисону возможность пройти, Чонин смотрит на дорогу, безмолвно призывая двигаться дальше. — Эти источники встречаются только в горных районах, и мы полагаем, что ты о них не знаешь.               — Эм... ага, — сбитый с толку незнакомым понятием, Джисон по описанию пытается понять, о чем идет речь. Стая ест вместе... и купается вместе? Это не то, в чем он хотел бы принять участие. — Я, эээ... предпочел бы купаться в уединении.               — Ммм. Мы так и предполагали. В этом районе есть множество горячих источников, включая один, предназначенный для членов Совета. Мы искупаемся в нем.               Горячие... Это слово привлекает его внимание, и он цепляется за него. Внутренний волк оживляется от предвкушения теплой ванны, и он начинает идти быстрее.               — Горячие?               Слабая улыбка растягивает широкий рот Сынмина, когда он смотрит на него:               — Вода от природы теплая, да.               Споря с самим собой, волк Джисона скулит, настаивая на теплой ванне. С тех пор как в «его» домике установили небольшую печку для обогрева, он больше не принимал ледяные ванны... но маленький котелок с горячей водой еще далек от теплой ванны. Окончательно его убеждает присутствие Феликса у двери в его хижину. То, что Инам назвал омегу прибрежным волком, вызвало у него вопросы, которые он хотел бы задать.               Забежав внутрь, он берет чистую шерстяную рубашку, пару штанов с меховой подкладкой и носки. Хотя его и держат здесь против воли, он не может сказать, что стая отказывает ему в чем-то. Перед тем как начать работать на кухне, Сынмин даже проводил Джисона в кладовую стаи и позволил ему выбрать меха и одеяла для своей постели и гнезда.               Мысль о том, что на вражеской территории ему придется пережить течку, приводит его в ужас, и, чтобы не огорчать свое сердце, он не позволяет своим мыслям блуждать, воображая, кто будет тот альфа, который будет ему помогать...               Следуя за компанией друзей, он молчит, запоминая путь, по которому они идут. Свернув с основной дороги, они проходят через небольшую кучку хижин и начинают крутой подъем вверх по склону горы, используя высеченные в камне ступени, которые он раньше не замечал. Впрочем, он практически не изучал деревню из опасений за свою безопасность и не желания быть оплеванным.               Чем выше они поднимаются, тем больше он нервничает. Побережье ровное, да и центральные земли тоже... он не любит высоту. В десятке метров над ними находится каменный выступ, ведущий в темную пещеру, и он слышит голос Хёнджина...               — Здесь мы проводим сборы стаи. Ты сможешь увидеть, как это место будет залито светом на следующей неделе, когда мы разожжем костер, чтобы встретить полнолуние и отпраздновать первый снегопад.               Это высказывание заставляет его сделать мысленную пометку, уточняющую, когда именно наступит этот день, чтобы он мог сослаться на недомогание. Время ужина достаточно скверное...               — Сюда.               Сразу за горным хребтом у пещеры есть небольшая тропа, и, не обращая внимания на разделяющее его и землю расстояние, Джисон идет по ней. Тонкие деревья и острые камни очерчивают тропу, а вдалеке слышится смех и разговоры людей.               — Слышали про омегу? Его выгнали с кухни за некомпетентность.               — Да! Хиджин сказала, что он упорно не желал ее слушать, и она подозревает, что он умственно отсталый.               Прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы не зарычать, Джисон сожалеет, что не в силах сдержать резкий жгучий оттенок боли в своем запахе. Вокруг него увядают весенние цветы под едким дождем, и Чонин с Сынмином медленно переводят взгляд в его сторону.               Тропинка разветвляется, и, к счастью, они сворачивают вправо, подальше от болтающих о нем членов стаи. Он не удивлен, что они болтают о нем гадости, но предпочел бы этого не слышать. Деревья редеют, тропинка расширяется, и когда они выходят на поляну, у Джисона перехватывает дух.               Перед ним — широкий глубокий кратер, заполненный водой, настолько теплой, что от нее поднимается пар, слегка затуманивающий пространство. Это... невероятно.               — Вот мы и пришли! — голос Феликса звучит слишком радостно, и он коротко кивает лекарю, пока четверо членов Совета начинают раздеваться. Оказаться обнаженным перед маленькой компанией — это лучший вариант, чем вновь вернуться к своим чуть теплым обтираниям губкой, но все же...               Мужчины вздыхают от удовольствия, когда погружаются в воду, и волк Джисона подталкивает его присоединиться к ним.               — Все в порядке... мы не будем оценивать тебя, — Чонин пытается успокоить его, но в это же время Хёнджин фыркает.               — Мы с Ликсом уже все видели. Эй, волчонок! Залезай сюда, у нас у всех есть члены.               Ругая про себя несносного омегу, Джисон сдается и, положив чистую одежду на плоский камень, снимает свои ботинки. Раздеваясь догола, он заливается краской, поскольку четверо мужчин открыто наблюдают за ним, и он замечает, как Сынмин вздрагивает при виде его спины. Феликс и Хёнджин сделали все, что было в их силах, но он знает, что заживающие раны оставят шрамы. Если он вернется в стаю живым, его отец в отместку нападет на горных волков.               Когда он заходит в источник, горячая вода омывает его ногу, и он громко стонет от удовольствия.               — Боже мой, это потрясающе...               Улыбаясь, Феликс отодвигается влево, освобождая место для Джисона.               — Горячая, как мы и обещали.               Заняв место рядом с омегой, он ныряет под воду, смачивая волосы, и тает от блаженного тепла. Вынырнув на поверхность, он встряхивает волосами и прислоняется к краю источника, слегка шипя, когда покрытые корочками раны на его спине касаются твердого камня.               — Боль по-прежнему сильная? — пухлые губы Хёнджина поджимаются, и, несмотря на их непростое знакомство, он верит, что тот искренне волнуется.               — С ней можно совладать. Спасибо тебе и Феликсу, — он делает ударение на последнюю фразу, пытаясь вспомнить, благодарил ли он их уже. Полторы недели он провел, лежа лицом вниз на своей подстилке, под воздействием наркотиков для снятия боли, поэтому все воспоминания были как в тумане.               Протянув руку за пределы бассейна, Феликс достает два куска мыла и протягивает один Джисону.               — Мы с Джинни были рады помочь.               Взяв мыло, Джисон вспенивает его в ладонях, а затем проводит пальцами по волосам.               — Мне можно приходить сюда одному? — спрашивает он, надеясь, что ответ будет положительным. Сидя в теплой воде, пустота в груди не кажется такой тяжелой.               — Ты можешь свободно посещать любое место в деревне по своему усмотрению, Джисон, — отвечает Чонин. — За исключением оружейной комнаты и частных домов, ты волен изучать все вокруг.               Придвинувшись к своей паре, Сынмин намыливает его плечи.               — Совет решил пощадить твою жизнь, чтобы ты понял, что хотя между нашими стаями есть различия. У нас больше общего, нежели того, что нас разобщает.               Прежде чем Джисон успевает додумать свою мысль до конца, он огрызается:               — Публичная порка мало способствует тому, чтобы я проникся симпатией к стае.               — Это было милосердием со стороны Минхо, и если бы Феликс не заступился за тебя, то не было бы и шанса на спасение, — голос Сынмина звучит жестко и предупреждающе, и Джисон щипает себя под водой, чтобы промолчать.               Милосердие... ха! Оставить ему шрамы на всю оставшуюся жизнь и удерживать против его воли? Альфа их стаи не знает значения этого слова. Учитывая состояние Джисона, его разбитое сердце и скорбящего волка, он задается вопросом, не лучше ли было все-таки убить его. По крайней мере, в смерти он мог бы обрести свободу от горя, связанного с тем, что человек, которого он любит, не тот, кем он его считал.               Напряженный разговор придает воздуху соответствующее настроение, поэтому он решает, что ему следует затронуть тему, о которой он давно думал:               — Феликс. Почему ты заступился за меня?               Погрузившись пониже в купальню, Феликс переводит взгляд на Хёнджина:               — Я... ну... — наблюдая за тем, как от воды поднимается пар, лекарь молча размышляет, прежде чем перевести взгляд на Джисона. — На то было несколько причин. Первая из них заключается в том, что мы с тобой уже встречались. Очевидно, ты этого не помнишь, но я помню, и я не хотел видеть твою смерть.               Ошеломленный ответом, Джисон копается в своих воспоминаниях, пытаясь вспомнить омегу. Его веснушки очень выделяют его на фоне остальных, но он не может отыскать нужное воспоминание о нем и не знает, как они могли встретиться. До того как его взяли в плен, единственным северным волком, которого он встречал, был Минхо, но тогда он об этом не знал. Разве что... «...если бы не лекарь из прибрежных земель, я бы добился справедливости...»               Глядя на омегу, он изучает его миниатюрное телосложение, так похожее на его собственное.               — Ты ведь родился не в горном клане?               Закусив нижнюю губу, Феликс придвигается ближе к Хёнджину:               — Нет. Я родился в прибрежной стае и попал в северный клан, когда мне было одиннадцать. Мы с тобой познакомились за несколько лет до этого, когда мне было восемь. Тогда меня звали Ёнбок.               — Ёнбок, я не... — он чувствует себя так, словно его ударили, и сердце Джисона замирает, когда к нему возвращаются воспоминания. Семья на окраине поселения, на которую напали... Мальчик был одного с ним возраста, а его тело так и не нашли. Это была месть за то, что отец Джисона убил бету стаи с севера. Его мать считала, что участь пропавшего мальчика была хуже смерти.               — О Боже... это ты! — вскрикивает Джисон, бросаясь вперед и заключая Феликса в крепкие объятия. — Т-ты жив! — отстранившись, он удерживает покрасневшего омегу на расстоянии вытянутой руки, разглядывая его. Он выглядит замечательно! Он жив и... восторг мгновенно угасает, Джисон опускает руки. — Как ты выжил? И-и не просто выжил, а вошел в Совет наших врагов. Они забрали тебя у нас!               Поднявшись, Хёнджин обнимает Феликса, притягивая лекаря к себе на колени.               — Я его пара, и мы не враги.               — Не вра... что? Феликс, я не понимаю. Разве горные волки не убили твою семью?               Погладив по руке своего возлюбленного, блондин целует его, а затем снова поворачивается к Джисону.               — Убили... — слова затихают, и Хёнджин прижимается щекой к запаховой железе Феликса, выражая свою поддержку. — Мои родители погибли во время нападения северян, и один из альф клана нашел меня и-и хотел в-воспользоваться мной. Я был ранен и не мог убежать. Ему бы это удалось, если бы отец Минхо не подоспел вовремя. Он прикончил альфу прямо на месте и перенес меня сюда для лечения. Если бы не он, я бы умер.               — Феликс, — Джисон, потрясенный этой историей и тем, что целитель не видит в ней очевидной несостыковки, не может не возразить. — Ты бы вообще не пострадал, если бы они не напали.               — Я прекрасно знаю об этом, — подняв подбородок, Феликс смотрит на Джисона исподлобья, тем самым давая понять, что омега не вправе его осуждать. — Я долго злился и даже планировал вернуться на побережье. Предыдущий верховный альфа гарантировал, что меня безопасно проведут на нейтральные равнины, но к тому времени, как я полностью восстановился, я полюбил стаю, — оборонительный тон исчезает, и мужчина откидывается назад в объятиях своего возлюбленного. — Я нашел здесь друзей. Я влюбился в своих партнеров и решил, что наша любовь превыше моего горя. Я решил остаться и ни разу не пожалел об этом. Я больше не считаю твою стаю своей. Моя стая там, где бьется мое сердце, а бьется оно именно здесь, с Чанбином и Хёнджином.               Испытывая противоречивые чувства, Джисон возвращается на прежнее место, погружаясь в воду так, что над поверхностью остается только его голова. Он переводит взгляд с одного человека на другого, не зная, как реагировать на услышанное. Подвергать сомнению историю и любовь Феликса к своим возлюбленным кажется... неправильным. Особенно если учесть, что он тоже отдал свое сердце горному волку... даже если это было сделано неосознанно, и он сожалеет об этом. Но отречься от своей стаи...               — Если ты не считаешь мою стаю своей, зачем тогда выступал за то, чтобы меня пощадили?               На лице Феликса вновь появляется улыбка:               — Как я уже говорил, мы встречались раньше, и я помню, что ты был добрым. Хёнджин также рассказал о шраме на твоем плече и высказал предположение о том, что у тебя есть пара. Мы с Джинни романтики и не хотели убивать эту любовь.               Из его уст едва не вырывается язвительный смех, но Джисону удается подавить его. Его любовь — это каннибал, пожирающий сам себя. Он молчит, натянуто улыбаясь в знак того, что получил ответ на свой вопрос. В какой-то мере он чувствует облегчение, узнав о судьбе мальчика, похищенного давным-давно из их стаи. Это приносит ему некоторое утешение, поскольку Феликс, по крайней мере, счастлив.               — Так что, у тебя есть кто-то? Предполагаемая пара?               В глубине сознания волк Джисона воет, говоря отрывистое «да». Приподнявшись повыше, пока его плечи не оказываются над поверхностью источника, он проводит кончиками пальцев по отпечатку зубов Минхо, выделяющемуся на его загорелой коже. Закрыв глаза, он вспоминает день, когда он был получен, в мельчайших подробностях. Положение солнца, глубокий зеленый цвет листьев на деревьях и розовый румянец на лице мальчика, когда он повернул голову, прося Джисона стать его другом.               Я так опустошен, малыш...               Запах меняется, превращаясь в сплошное неприкрытое страдание, и он не в силах даже попытаться контролировать его, хотя знает, что другие волки чувствуют его запах. Слезы застилают ему глаза, и, сделав рваный вдох, он отрицательно качает головой. Открыв глаза, он видит четыре одинаковых выражения жалости и недоверия.               — Нет. Когда-то был кое-кто, но теперь моя любовь — это лишь воспоминание. Я никогда больше не увижу этого мальчика.

◀◀◀

       Под легкими шагами хрустят листья, и, услышав этот звук, Минхо садится. Он ждет на берегу реки с тех пор, как утреннее солнце прогнало луну в небе. Путь до центральных земель занимает больше суток, но это путешествие стоит того. Много лет назад в чужих краях он наткнулся на сокровище... сокровище, разлуку с которым его сердце не может перенести ни на минуту.               — Хён?               Сладкий голос, по которому он скучал последние месяцы, зовет его, и он выходит из-за скрывающего его дуба.               — Ханни.               — Ли Ноу!               От радостного возгласа в его груди происходит нечто такое, что он не может объяснить, но зато он понимает, как сильно пылают его уши. Выбежав из тени, они сталкиваются на середине реки, и, подняв Ханни, он кружит его по кругу. Цепляясь за его плечи, мальчишка заливисто смеется, вызывая ответный смех.               Так было всегда. Волк из центральных земель приносит ему необъяснимую радость, которая заставляет его улыбаться всю зиму. Когда ему было девять, а Ханни — восемь, их дружба была забавой, которую он хранил в тайне даже от кузенов. Теперь, когда Минхо исполнилось тринадцать, эта дружба несколько изменилась. Его взгляд задерживается на мягком лице мальчика дольше, чем раньше. Это началось в прошлом году... странное парящее ощущение в животе, возникающее всякий раз, когда он долго смотрит на мальчика.               В первый раз, когда это случилось, Ханни спал. В тот день они бегали вверх и вниз вдоль реки, поскольку Минхо твердо решил, что наконец-то окажется быстрее (не оказался), и измотанный Ханни завалился спать после того, как старший пожарил рыбу на маленьком костре для их обеда. Он дремал в лучах солнца, а Минхо лежал рядом с ним, твердо решив не спать. В конце концов комфорт и тепло победили, и они спали рядом друг с другом до тех пор, пока солнце не скрылось за деревьями.               Проснувшись, он расстроился из-за того, что их совместный день пропал даром, но когда он повернулся к спящему рядом мальчику, то был поражен. Мягкий послеполуденный свет просачивался сквозь деревья, окрашивая Ханни в золотистые тона. Лицо младшего было расслабленным и таким невероятно мягким, что он чуть было не потянулся, чтобы самому проверить, каковы на ощупь эти круглые щеки. Губы, на которые он никогда не обращал внимания, были выпячены, и он задался вопросом, всегда ли они были такими розовыми и плюшевыми. Рассыпанные вокруг Ханни волны насыщенных каштановых волос спадали ему на лоб, и Минхо задумался, чем бы они пахли, если бы он зарылся носом прямо в выбившиеся пряди.               Завороженный, он перевернулся на живот, изучая спящего мальчика, пока тихое хныканье и сморщенные брови не дали понять, что тот проснулся. Открыв глаза, Ханни посмотрел на него медно-янтарным взглядом, и улыбка, появившаяся на его лице, что-то зажгла в Минхо в тот день. Улыбка лучшего друга была похожа на сердце... на сердце Минхо.               Напуганный этими новыми чувствами, он побежал домой, чтобы найти свою тетю. Женщина омега взяла на себя роль его матери, после того, как папу Минхо убили, когда ему было шесть лет. Рассказав ей про свои ощущения в груди и мысли при виде друга «из его стаи», она улыбнулась ему и сказала, как гордится тем, что Минхо вырос... что его чувства нормальны и что первая любовь — это нечто особенное.               Любовь...               Поставив Ханни на ноги, он переплетает их руки, вытаскивая его из реки. От этого прикосновения по руке пробегают мурашки, и он хочет спросить, чувствует ли тот нечто подобное. Но не решается. Его растущие чувства заставляют его стесняться и смущаться изменений, происходящих с его телом. Его друг младше его... Поймет ли он, что значит взрослеть? А его тело тоже меняется?               — Подожди! Хён, у меня есть кое-что для тебя! — взмахнув свободной рукой, Ханни лезет в свой карман, и Минхо хмурится, разжимая переплетенные пальцы.               — Что там?               — Ну... я... эм... — пухлые щечки краснеют, Джисон сует в руку Минхо небольшой сверток и отворачивается. — Ты всегда приносишь мне цветок в начале весны. Я знаю, что сейчас лето, но я принес тебе кое-что. В з-знак благодарности...               Недоумение Минхо по поводу того, почему мальчик отказывается смотреть на него, сменяется шипящим чувством за ребрами. Ханни принес ему подарок.               — Можно открыть?               Топнув ногой, младший поворачивается к нему, закатывая глаза:               — Нет. Я подарил тебе кое-что завернутое, чтобы ты просто пялился на это, глупый.               Если бы Чанбин вел себя так же дерзко, Минхо взял бы его на удушающий захват... но поскольку это Ханни, он улыбается и тычет мальчика в бок. Это мило, только когда это делает его друг...Раздвинув слои дубленого беличьего меха, он широко раскрывает глаза, разглядывая содержимое.               — Это браслет?               — Да... Я сделал его.               — Ты его сделал?! — вытащив тонкий кожаный плетеный браслет, Минхо рассматривает его, восхищаясь различными цветами и фактурами. — Это так здорово. Наденешь его на меня?               — К-конечно, — взяв браслет, Ханни завязывает его вокруг запястья. Покачивая рукой взад-вперед, Минхо улыбается, слушая, как звенят разные бусины.               — Что это за коричневые штучки? А зеленые?               Ханни смотрит на него из-под длинных ресниц, и у Минхо щемит в груди. Он напоминает себе, что это нормально.               — Это ракушки и морское стекло. Я нашел их на пляже.               На пляже? То есть на побережье? Стая центральных земель не воюет с южной, как его собственная... но безопасно ли его другу ходить туда?               — Тебе правда нравится, хён? — робкий вопрос вызывает у него желание развеять сомнения мальчишки из-за подарка ручной работы.               — Мне нравится.               Взволнованные губы растягиваются в сердечко, и пульс Минхо подскакивает... Он любит Ханни...

▶▶▶

       Проведя пальцами по потертому кожаному шнурку, Минхо поднимает браслет вверх, изучая бусины и подвески, прикрепленные к нему. В тот день, когда ему подарили браслет, он задавался вопросом, откуда у его друга взялись ракушки. Но тогда его тревога быстро улетучилась, сменившись восхищением и радостью от того, что он что-то получил от мальчика.               Каждую весну Минхо дарил Джисону цветок, зная, что он символизирует для горных волков, но он не был уверен, что младший понимает его смысл. В разных стаях ухаживания происходят по-разному, поэтому он надеялся, что Джисон никогда не узнает правду. Он не хотел, чтобы младший знал о его чувствах. Если бы он рассказал ему о своих чувствах, и тот ответил бы ему взаимностью, Минхо пришлось бы прожить всю жизнь, зная, что человек, который ему небезразличен, любит его в ответ, но при этом они не могут быть вместе.               Вздохнув, он возвращает браслет обратно в сундук, стоящий рядом с его кроватью, предварительно завернув его в потрепанный беличий мех, и закрывает крышку. То, что ему удавалось так хорошо скрывать свои чувства, было одновременно и благословением, и проклятием. Когда убили его папу омегу и еще не родившегося ребенка, он видел, какое опустошение и боль пришлось пережить его отцу альфе. После того дня альфа уже никогда не был прежним. С их смертью внутри него словно погас свет, и больше никогда не разгорался. В тот день Минхо потерял не только своего папу и потенциального брата или сестру... он потерял и отца.               Влюбленность в Ханни была одновременно самым лучшим чувством в мире и самым болезненным. Его папа оказался в центре внимания и был убит только потому, что любил верховного альфу в враждующей стаи. Он не мог поступить так со своим любимым. Он должен был отпустить Ханни и тем самым сохранить ему жизнь. Минхо вечно скучал бы по нему и мечтал о том, что у них могло бы быть вместе... но тот был бы в безопасности.               Он оставил Ханни со слезами на щеках в их особом месте, так и не признавшись в любви... и сожалел об этом. И до сих пор жалеет... Но он надеялся. Он надеялся, что во время их первого и последнего поцелуя тот каким-то образом догадается. Что действия Минхо скажут громче, чем слова, и Ханни почувствует всю глубину чувств альфы.               Должен ли он был целовать его дольше? Глубже? Должен ли он был отбросить свое уважение к младшему и предложить заняться сексом в тот день, чтобы прикосновение его пальцев или касание языка могли передать то, что он не мог сказать?               Его надежда рухнула. Желание Минхо, чтобы непредставленный мальчик узнал, что он его любит, осталось неосуществленным. Выражение абсолютного страха в глазах омеги на прошлой неделе было тому доказательством.               Если бы только Джисон знал, что даже сейчас, спустя столько времени, сердце Минхо до сих пор хранит в себе его улыбку... тогда бы он никогда не боялся его.               Ради того, чтобы сохранить жизнь омеге и при этом обеспечить правосудие для людей, доверивших свои жизни в его руки, Минхо предал свое сердце. Если бы его стая приняла это, он бы занял место Джисона. Вместо этого он причинил боль человеку, которого любит больше всего на свете, хотя все, чего он когда-либо хотел, — это защитить его. Годы, которые он провел, тоскуя по мальчику, оставленному плакать на берегу реки, оказались бессмысленными.               Он не думал, что его может ждать большая душевная боль, чем видеть кровь своего любимого, разбрызганную по земле, и слышать его приглушенные крики боли.               Но вид дрожащего от страха омеги, забившегося в угол от мысли, что Минхо явился, чтобы надругаться над его телом, доказал обратное. После зова о помощи, поданного Феликсу, Минхо словно сбросили с горы. Его кости и душа были раздроблены ужасом и болью, прозвучавшими в крике. Его омега боялся его. Считал его способным сломить дух его волка и нанести ему тяжелейшую травму. В тот момент его пронзила боль, настолько острая и мучительная, что он задается вопросом, не умерла ли часть его самого там, на полу хижины, у трясущихся ног Джисона.               Он думает, не так ли чувствовал себя его отец в тот день, когда умер его папа. С криком Джисона частичка волка Минхо ушла в загробный мир. Как альфа, как защитник... как человек, который его любит... Минхо провалился.               «Шрамы, которые ты оставил, сделали меня бесчувственным».... «Я ненавижу тебя...»               Минхо опускается на колени и укладывается на лежак из мехов, глядя на пустое место рядом с собой. Место, которое может занять только один волк. Расфокусировав зрение, он представляет, что этот человек находится рядом с ним. Его Ханни, а теперь красивый мужчина по имени Джисон. Его щеки все такие же мягкие, а губы стали еще более полными и плюшевыми. Его глаза глубже горной пещеры и полны тайн.               В этот момент они находятся не в его стае, а вернулись в центральные земли. Вокруг них поют птицы, солнечный свет падает на загорелую кожу, и он не подвел человека, которого обожает. Над ними шелестят на ветру деревья, а Джисон смотрит влюбленным взглядом и улыбается ему улыбкой в форме сердца Минхо.               — Я люблю тебя...               Джисон смеется и одаривает его игривой ухмылкой, которая означает, что сейчас последует дерзкий ответ...               — А что именно ты любишь во мне?               Потянувшись вверх, он обводит рукой изгибы его лица. Его круглый нос, пухлую нижнюю губу и четкую челюсть:               — Я люблю то, как я себя чувствую рядом с тобой. С тобой мое сердце не видит окружающего мира, я вижу только тебя. У меня нет сомнений и страхов, поскольку я попросту переполнен тобой. Жизнь проста, потому что ты — это все, что в ней есть. Простой, красивый, смелый... мой Ханни... мой Джисон... моя жизнь...               Губы Джисона приоткрываются...              — Я ненавижу тебя.               Выброшенный из фантазии Минхо перекатывается на спину, его ребра содрогаются, когда он подавляет траурный вой своего волка. Он больше не знает, что делать. Его возвышенные грандиозные планы разрушились, и он чувствует себя потерянным. Отпуская Джисона, он хотел многого. Чтобы этот милый невинный волк думал о нем, чтобы он был в безопасности... и эгоистичное желание, чтобы Ханни подождал, как он и обещал.               Когда отец Минхо заболел, он взял на себя обязанности верховного альфы и снизил число нападений на прибрежных волков. Отчасти для того, чтобы предотвратить гибель членов своей стаи... но втайне, в самой темной части своего сознания, он делал это в надежде на мир. Если бы он смог добиться его, то наконец-то смог бы вернуться на берег реки и заявить свои права на волка из центральных земель, которого он желал видеть своей Луной.               Убедившись, что жизнь Ханни больше не под угрозой, он бы перекинулся в волка и помчался бы вниз с горы и через равнину. За день до первого весеннего полнолуния он выбежал бы на поляну, и его сердце ждало бы его, улыбаясь ему. Во сне он представлял это так много раз, что бывали дни, когда он просыпался, думая, что это случилось, и смотрел на другую сторону лежака, где его ждала лишь холодная пустота.               Что же ему теперь делать? По жестокой воле судьбы Джисон оказался в его деревне, появился шанс на установление мира, но любовь, которую он так старался сохранить, ушла. «Я ненавижу тебя». Он сохранил ему жизнь, но тем самым убил любовь, обрести которую так надеялся. Джисон в его стае уже три недели, а Минхо до сих пор не видел свое сердце... омега не улыбается.               Он больше не знает, что делать. Куда обратиться за помощью, что сказать... Раньше воспоминания о Ханни были для него благодатью, которая помогала ему в трудные моменты или когда обязанности казались ему непосильными... В такие моменты он доставал их из памяти, лелеял, любил, а когда заканчивал, то возвращал обратно в трещину между ребрами.               Теперь, когда он тянется к ним, он сомневается, было ли что-то из этого настоящим. Ханни, цветы, браслет... Когда-то папа назвал Минхо мечтателем, и, возможно, все это было именно этим. Сном. Все это. И в любую минуту глаза Минхо откроются, и он проснется на берегу реки в паре днях пути от своей стаи. Ему снова девять лет, он сядет, думая, что услышал плач, но никого не будет рядом. Никакого маленького мальчика с темными волосами и яркими глазами. Он покинет тот берег и никогда больше не вернется. Никогда не поцелует губы, у которых однажды будет вкус весны, и никогда не увидит, как из этих губ вырвется истошный крик страха.               Если это сон и даже сейчас он спит... он проклинает себя за то, что не проснулся до того, как все рухнуло и прекрасный сон превратился в кошмар.               Неразборчивые голоса приближаются к его дому, и он со вздохом вытирает глаза. К счастью, они сухие. И хотя его волк рыдает внутри, внешне он должен казаться сильным для своей стаи. Внутри же он скорбит.               — Минхо? — голос Чана заставил его сесть.               — Входи...               — Альфа, — в комнату входит бета стаи, за ним следует Чанбин. — Нам сказали, что ты хочешь поговорить с нами.               Он смотрит на мужчин со своего места на полу. Эти два альфы не только его стая, но и его родная кровь. С пустым выражением лица он смотрит сначала на одного, потом на другого, и от его затянувшегося молчания мужчинам становится заметно не по себе. Глядя на них, волна усталости поднимается в глубине его души, и он на краткий миг желает, чтобы они не были его. Не были его долгом, его ответственностью. Чтобы он не был рожден альфой стаи и был волен мечтать...               Встав, он оказывается на их уровне и указывает на стол со стульями, придвинутый к дальней стене.               — Садитесь.               Пока они выполняют приказ, Минхо отправляется на поиски чего-нибудь выпить. Чего-нибудь покрепче. Найдя бутылку крепкого алкоголя, который варит стая, он делает глоток и с помощью жжения в горле пытается отвлечься от гнева. Он не разговаривал с ними с того самого утра, когда узнал об их бесчеловечном поведении. Если бы он приблизился к ним до того, как его волк успокоился, он бы убил их в приступе ярости.               За всю свою жизнь Минхо скрывал от них только один секрет. Свою любовь к волку из центральных земель... к тому самому омеге, которого они запугивали. То, что он до сих пор не убил их, — заслуга его самообладания и лояльности. Минхо гордится тем, что он терпеливый альфа, и старается быть справедливым лидером. Редко когда его эмоции берут верх. Исключением является один омега, который потряс его до глубины души.               «Я ненавижу тебя.» Налив вновь, он выпивает вторую порцию, чтобы прогнать последнюю мысль.               — Чан. Чанбин, — обернувшись, он смотрит на своих кузенов и видит сожаление и стыд в их ссутулившихся позах и на их лицах. Они уже знают, как сильно он разочарован и расстроен. После рождения Чанбина они стали неразлучными, и их связь выходит за рамки стаи и даже семейных уз. Что чувствует один, то чувствуют все... они причинили ему глубокую боль своим поступком.               — Мне сказали, что никому из вас не позволили вернуться в свои дома. Это правда?               Чан кивает:               — Феликс и Джинни поговорили с Хонджуном. Мы с Бином ночуем в Доме Стаи.               — И как вы с этим миритесь?               — Я заслужил это. Мы заслужили это, — Чанбин вздыхает. — Я не горжусь тем, что наговорил омеге.               — Джисон.               — А? — подняв голову, альфа выглядит растерянным, и усталость Минхо растет.               — У него есть имя, и ты должен его использовать. Называя его омегой, ты еще сильнее утрачиваешь связь со своей человечностью, и именно поэтому ты позволил себе так плохо с ним обращаться, — потирая лицо рукой, он позволяет разочарованию и боли, которые он чувствует, просочиться в его запах. Его зимние феромоны становятся все более едкими и печальными. — Мы знаем друг друга всю жизнь, поэтому, когда Чан сказал мне, что вы угрожали ему, я ни на секунду не задумался о том, какова природа этих угроз. На вас напали без всякой причины, и Исыль был убит у вас на глазах. Это естественно, что вы разозлились и выместили злобу на волке, который это сделал. Но то, чем вы ему угрожали, выходит за рамки войны и вражды между стаями.              Минхо начинает вышагивать по полу, а двое сидят с виновато опущенными глазами. От них исходит отравленная смесь прокисших пряных сливок и сгнившего мха.               — Вы предали само предназначение наших волков альф. Защищать тех, кто слабее нас. И хуже всего то, что вы оба об этом знаете! Я никогда бы не подумал, что вы способны на такую жестокость. Вы оба любите своих партнеров и относитесь к ним с той заботой и уважением, которых заслуживают омеги, и все же теми же устами, которыми вы признаетесь в любви к ним, вы истязали того, кто был ранен, связан и беспомощен. Враг или нет, но вы сыграли на глубочайшем инстинктивном страхе омеги. И не стоит забывать, что какие бы мерзкие подробности вы ему ни рассказали, вы заодно задействовали в этом и меня. Ни разу в жизни я не поднимал руку на омегу, тем более не насиловал его! — разбитое сердце Минхо замирает на месте. — В то утро его ужас был направлен не на вас или стаю... а на меня. Вы уничтожили его личную безопасность и мою честь. Я рад, что ваши возлюбленные вышвырнули вас вон, и надеюсь, что они заставят вас унижаться, прежде чем позволят вернуться. Я всю неделю ломал голову над тем, как решить этот вопрос, и то, к чему я пришел, причиняет мне боль.               Запахи альф впервые вспыхивают страхом, и какая-то частичка его наслаждается этим. Джисон съежился от страха из-за лжи, которую ему наговорили эти мужчины. Они тоже должны испытать этот страх.               — Когда я приговорил его к двадцати семи ударам плетью. Пять из них были за то, что он напал на меня, когда я впервые пришел к нему. Теперь, зная, что моя собственная семья вбила ему в голову мысль о том, что я приду, чтобы осквернить его, его укус был оправдан. А значит, его высекли пять раз напрасно, ведь он ничего не сделал, чтобы заслужить это.               Наблюдая за мужчинами, он видит тот момент, когда они начинают понимать, к чему все идет... Глаза Чанбина становятся огромными, а лицо Чана искажается от боли.               — Вы оба приговариваетесь к пяти ударам плетью каждый. Я верю, что вы сожалеете о содеянном и понимаете, насколько были неправы, но я не могу допустить, чтобы ваше зверское поведение и клевета на мое имя остались безнаказанными. За исключением нашей вражды с прибрежными волками, мы не склонны к насилию. В истории этого клана телесные наказания применяются редко и только за вопиющие проступки. Тот факт, что мне пришлось применить их дважды, ложится черным пятном не только на наследие нашей семьи, но и на меня, как вожака стаи. Хотя я сомневаюсь, что будет следующий раз, но должен признать, что никогда не думал, что будет и первый. Поэтому, если подобное повторится, я изгоню вас обоих из стаи.               Услышав это, Чанбин складывается пополам, хватаясь за грудь, а Чан становится зеленым, когда говорит:               — Минхо. Верховный альфа, следующего раза не будет. Мы с Чанбином все подробно обсудили и сожалеем о своих словах. Встреча с Джисоном в тот день и его крик страдания ранили меня. Ты прав. Мы лучше всех знаем, что наша задача, как альф, защищать и оберегать других. Мы принимаем приговор и признаем, что вынудили вас к этому. Если бы наш отец был жив, он бы лично выпорол нас за то, что мы оклеветали имя нашего вожака. Я подвел вас как бета стаи.               Слова альфы и его запах звучат искренне, поэтому Минхо принимает его извинения.               — Хорошо. То, что мне приходится причинять боль своей собственной семье, доставляет мне много горя, и я не хочу потерять ни одного из вас. Из уважения к нашим семейным узам и из чувства стыда за то, что это вообще происходит, ваша порка не будет публичной. Стая не знает о том, чем вы запугивали Джисона, и так оно и останется, иначе мы рискуем потерять доверие омег.               — Кроме того, наказание буду осуществлять не я, — подойдя к двери своей хижины, он замечает нервозность кузенов и мысленно хвалит себя за то, что додумался до этого. Открыв дверь, он приглашает внутрь женщину, которая была проинформирована о ситуации.               Войдя внутрь, Суми бросает на своих сыновей такой уничтожающий взгляд, что у Минхо от сочувствия начинает саднить спина.               — Чан и Чанбин...               Вздрогнув от резкого обращения к ним по именам, оба альфы сползают со своих стульев и опускаются на колени. Блеск слез в глазах Чанбина заставляет Минхо подавить грустную улыбку. Его младший кузен — настоящий маменькин сынок и, наверняка, он сейчас умирает внутри.               — ... Вы опозорили нашу семью. Я хочу, чтобы вы оба знали, что до того, как верховный альфа пришел ко мне с просьбой выпороть вас обоих, я была готова сделать это сама. Я воспитывала вас лучше этого! Прибрежная стая, возможно, и убила мою пару и вашего отца, но даже они не заявляют, что насилуют и пытают вражеских омег. Я поговорила с вашими возлюбленными и сообщила им, что после этого вас следует лечить от инфекции, но не от боли. Кроме того, вы должны пойти к Джисону и извиниться. А теперь на выход!               Закрыв за ними дверь, Минхо прислоняется головой к стене и слушает, как омега продолжает отчитывать своих сыновей. Если бы только его проблемы с Джисоном можно было решить с помощью физической боли. Минхо вытерпел бы тысячу ударов, если бы это означало, что тот сможет вновь полюбить его.