Море пророчит бурю, карты — любовь

Но неизвестно будущее, и стоит оно пред человеком, подобно осеннему туману, поднявшемуся из болот. Безумно летают в нем вверх и вниз, черкая крыльями, птицы, не распознавая в очи друг друга, голубка — не видя ястреба, ястреб — не видя голубки, и никто не знает, как далеко летает он от своей погибели.

Николай Гоголь

Море волнуется. Дно темное, вода там, глубоко-глубоко, будто бурлит, гневается даже. Крупные пузыри выходят на поверхность и лопаются, разнося по воздуху запах мертвечины. Он, гнилой, стелется вдоль земли, смешивается с ветром, что рвется в сложенные паруса и все норовит их раскрыть. Море будто болеет. Тоскует, может, оттого и поднимает огромные волны, плачем смывая моряков с палубы? А солнце над головой палит так, что от кожи едва ли пар не поднимается. Или это от воды? Кажется, что любой, кто упадет в эти волны, сварится заживо. Стрелка компаса мечется, болтается как маятник, туда-сюда, туда-сюда, и никакого севера — только странное, неясное предчувствие тревоги, неуловимое, но горчащее. У него есть знакомый запах отобранных монеток или теплого обрывка шали, потерявших свой вкус косточек от ухи и рассыпанного на дороге риса. Чонгук поджимает губы, едва заметно хмурясь. Щелкает крышкой компаса. Прячет в карман. Снова опускает взгляд в воду. Она мутная, грязная, с ошметками кожуры от фруктов и окурками сигар, всегда такая в Пернатом. Разве что перьев в воде совсем нет. Хочется сбежать на корабль и уплыть подальше, туда, где чисто, где порой можно разглядеть самое дно и кости тех, кто проиграл в схватке с морем. И почему все дороги всегда ведут в Пернатый? Чонгук передергивает плечами, переводя взгляд на давно уже незнакомые ряды стройных домов. — Так красиво, — Чимин спрыгивает на пирс, тут же принимаясь крутить головой по сторонам, — капитан, ты никогда не говорил, что родился в таком прекрасном городе. Воистину, сколько людей — столько и мнений. Неприятное ощущение давления не получается стереть ладонью. Пальцы втирают спокойствие в переносицу, грудь тяжело набирает воздух и тут же выдувает его. Легче не становится. Возможно, даже время не способно разрушить этот странный зубастый принцип застройки. Чонгук с пренебрежением глядит на выстроенные рядами крыши, на сколы высоких стен, на украшенные в честь весны цветами подоконники. Чайки иногда и их разносят по округе, возможно, от скуки. Одна такая на глазах цапает клювом и вырывает с корнем из горшка, а потом хлопает крыльями, бежит с места преступления. Может, на могилу собрату хочет унести? Зачем еще чайкам цветы? — Пойдем, — тянет за собой за локоть, — чем быстрее справимся, тем лучше. Хотя все-таки что-то да изменилось. Лица, например. Они теперь все кажутся незнакомыми, но как и прежде чужими. Больше не пляшут на набережной девушки, не мелькают их цветастые юбки, а моряки не горланят песни, радуясь благополучному прибытию домой. Их лица более скорбные, напряженные, взгляды направлены на горизонт. С недавних пор все корабли, отправляющиеся в море, идут ко дну. И началось все почему-то с Пернатого. Чонгук иногда устало думает, что его просто кто-то проклял, этот тесный город, за двуличность улиц, за власть ночи над днем, зла над добром. Возможно, это месть богов за какого-нибудь их по случайности заплутавшего в улочках и там же павшего сына, их кара за всех, кто в этом городе все-таки сгинул. Таких много на самом деле — мало кому удается выбраться из этой ловушки. Она как пасть захлопнет — так и застрянешь между зубьями. — А что, тут реально воды было меньше? У Чимина любопытство скачет вперед него, а сам Чимин — вперед Чонгука. Заглядывает в переулки, морщится на тянущийся запах рыбы. Даже в окна заглядывает, но потом перед ним неприветливо захлопывают ставни, и он перестает. — Да. Почти на два метра за три года поднялась. — А ты не думал, что это, может, с Монтосы маги развлекаются? Все-таки Пернатый на самом краю империи. — Следов магии не нашли, — Чонгук пожимает плечами. Серые стены сдавливают с боков, а ноги будто снова босые, шлепают по влажным дорогам, собирая собой грязь и осколки. Самое неприятное, наверное, только то, что он помнит. Помнит, что, если повернуть сейчас направо, обогнуть дом, можно выйти на узкую улочку, полную помойных коробок, но именно эта улочка — самый короткий путь к рынку. Еще у этой улочки есть другой тайный ход: небольшая щель между двумя, казалось бы, вплотную стоящими домами, и в темноте ее порой даже не разглядишь. Чонгук сейчас через эту щель не пролезет, а раньше она часто спасала ему жизнь, потому что разбойникам приходилось бежать в обход. — Ого. А ты хорошо ориентируешься. Чимин втискивается в узкую улочку, случайно пинает ногой коробку, полную рыбных потрохов, и оттуда с визгом вылетает кошка. От ее крика разлетаются птицы с крыш, и хлопанье крыльев на мгновение оглушает, как и оглушает ворох неприятных воспоминаний. О, эти кошки порой могли и покусать за свою порцию рыбных костей. Хотя Чонгук все равно всегда их любил — они хотя бы честные. — Направо сейчас. Если повернуть направо, то этот узкий переулок вливается в самую широкую дорогу в Пернатом, и она идет через весь город, только в его центре расширяясь еще больше. Площадь с говорящим названием «Птичье сердце», с какой-то уже потрепанной временем статуей богини, что, по легендам, была покровительницей города. Ее часто используют в качестве жердочки гордые чайки, а еще чаще — дети в качестве подставки, которой можно забраться на ручки и посмотреть на площадь с высоты взрослого человека. Правда, в детстве Чонгука она уже не выглядела как та, к которой хочется забраться на ручки, и все же находились неприхотливые. Забирались в будто бы действительно удерживающие что-то каменные руки, пуская тихие смешки, и все пытались просунуть пальчик в приоткрытый словно во всхлипе рот. Чонгуку тогда всегда казалось, что в такие моменты глаза богини становились грустнее. Хотя глаз как таковых у нее все равно не было — только пустые потемневшие глазницы с давно вынутыми из них драгоценными камнями. Сейчас они, возможно, лежат в хранилище одного из богачей, а то и вообще в имперском, потому что негоже драгоценностям украшать статуи неизвестных богинь. Именно на этой площади, в сердце Пернатого, собирается самая светская часть города. Чаще всего просто развлечься. Хотя развлечений там не то чтобы много. Погадать разве что? О, гадалок здесь много на разный вкус и цвет: и на кофейной гуще, и по ладони, и на картах, и по звездам, и по глазам, и принеси мне свой локон, а я по нему расскажу всю твою судьбу. Таким гаданиям всегда особенно хочется верить, но Чонгук уже давно не. Наверное, еще с тех самых времен, когда отдал свою с трудом добытую монетку, чтобы услышать сказку о том, что он потерянный принц, коего сейчас ищет император. — Мы к ним пойдем? — Чимин хмурится, заглядывая в полубеззубые рты заискивающе улыбающихся гадалок, и неуютно ведет плечом. Толпу приходится практически перекрикивать. Но это обычное дело, на площади в Пернатом никогда не бывает тихо. Даже в ночи. Точнее — особенно в ночи. В ночи по периметру площади всегда загораются разноцветными красками привезенные из заморских краев их давно почившем попечителем города огоньки. Магические и до того красивые, что всегда хочется коснуться их рукой, но любого, кто посягнет на казенное имущество, сожжет заживо это прекрасное пламя. Кто-то даже поговаривал, что огни эти — вовсе не заслуга попечителя, а благословение богини, отгоняющее от города злых духов. Что ж, если и так, то справляются они на ура: злых духов в Пернатом действительно нет. Зато есть люди, и по ночам на площади их особенно много: громко поются песни, летят капли сладкого шампанского, почти морской пеной омывая мощеную площадь, шелестят карты, монетки стукаются о ящики, повышаются ставки. Девушки в ночи особенно прекрасны на этих площадях: яркие, улыбчивые, серьги сверкают бриллиантами, плавно покачиваясь в ушах, глаза блестят хитростью, пальчики манят. На таких повестись совсем не страшно. Днем это все теряет краски и превращается в обычный гомон. Днем не спят старики и дети, оттого и крики последних — особенно громкие, восторженные. О самых мелких и незаметных можно даже случайно запнуться в толпе, и Чонгук на собственной шкуре знает, как это может быть больно, оттого и смотрит под ноги. Морщится на перезвон браслетов на запястьях гадалок и крепче цепляет Чимина за локоть. Им все равно не сюда. — Судьба, милый, у тебя яркая. Как море, — заманчиво врезается в лопатки, — озолоти монеткой, и все тебе расскажу. А тут у каждого судьба — море. Чем еще людям в портовом городе заниматься? Чонгук даже смеется по-доброму, пока Чимин удивленно хлопает глазами. Ведется, что ли? Вот наивный. — Много испытаний вижу в твоей судьбе, капитан, и команде твоей несладко придется. — Да нам уже несладко, — Чимин цедит сквозь зубы. На площади хоровод из разноцветных платков и улыбок. Карты шелестят в морщинистых руках, выбиваются пряди из платков молодых красавиц, все пытающихся узнать свою судьбу. Ругается торговец, собирая рассыпанные яблоки, но в итоге лишь машет рукой на свору накинувшихся на них беспризорников. — Свечи, что никогда не гаснут. За пару сотен гин! Бренчат струны лиры очередного странствующего барда. Его зеленоватый плащ колышется на ветру, заклинает, и мерно покачиваются темные упругие косички, кончики которых будто опустили в лазурь. О, его песни всегда нравились Чонгуку больше всего: всегда о борьбе и свободе, о помощи ближним и доброте, долгих странствиях, грядущих приключениях, опасностях, о любви. Шаг невольно замедляется, чтобы прислушаться к мелодичному голосу. Иногда кажется, что барды лучше всех знают судьбу — никак не гадалки. — Попутный ветер в бутылочке! Вокруг него стаптывают туфли любительницы поплясать, оттого и распихивают локтями неуклюжих прохожих. Чонгук шмыгает через эту толпу и ныряет в прохладные переулки. Подальше от площади. Ее гул врезается в лопатки, под ногами хлюпают лужи, скользит с чавканьем земля, и Чимин жалуется, что на площади ему нравилось больше. Чонгуку там тоже всегда нравилось больше. Но, увы, вся правда города — в таких улочках. Именно они хранят в себе все самые кровавые тайны, именно их стены впитывают в себя предсмертные стоны, именно их дорожки омываются слезами загнанных до потери дыхания жертв. Чонгук не понаслышке знает, сам однажды чуть не оставил свои легкие в одной из мусорных коробок. — Ты какое-то конкретное место ищешь? — Человека, — поправляет, — мне нужен конкретный человек. Хотя этот человек, конечно, особой популярностью в городе не пользуется. Никто не любит правду, она всегда особенно больно режет глаза, и все эти мечтания выбраться все-таки из стальной хватки города, просочиться в море и уплыть за мечтами к горизонту для многих — действительно не более чем сказка, красивая история, рассказанная за монетку сладкими устами услужливых гадалок. Кажется, оно было где-то здесь. Где-то на самом отшибе, между двумя разрушенными домами, один из которых — пожаром, оттого и почерневший, почти уже растасканный по камешку более нуждающимися. У той самой едва сохранившейся обугленной стены, маленькой дверцы между двумя мирами, прошлым и будущим, можно найти клад, что несет за собой только беды и несчастья. Гадалку найти, старую, нелюбимую почти всем Пернатым. Почему-то у нее никогда не бывает хороших предсказаний. Может, и правда проклятая? Она находится в привычном месте, и Чонгук испытывает легкое чувство дежавю, когда видит ту же позу, даже платок на плечах, только с большой проплешиной на спине, склонившуюся над стаканом уже практически седую голову и покачивающиеся на прозрачной нитке разноцветные камешки, похожие на обычные стеклышки. Зеленые, красные, синие, желтые — такие делают из бутылок, а потом продают под видом драгоценных. Может, и эту старуху тоже обманули. Кожа на ее щеках обвисла и свалялась, нос чуть загнулся к кончику, как у самой настоящей ведьмы, губы стянулись, как залежавшийся лимон, но потом растянулись в такой улыбке, что в глазах на мгновение повело. — Чонгук-и, — и голос у нее обманчиво приветливый, — какими судьбами? — скрипучий, пускает жирные мурашки по коже, а перезвон браслетов на взметнувшихся вверх в приветствии руках — не более чем мираж. Ему правда пришлось сюда вернуться? — Дай угадаю, спустя пару лет наш добросовестный император решил все-таки внять жалобам города и отправил сюда своего са-а, — ее костлявые пальцы вышагивают по штанине вдоль за протянутыми гласными: указательный, средний, указательный, средний, — -а-а-амого, — Чонгук перехватывает ее за запястье, присаживаясь рядом, — верного помощника разобраться? Так ведь? — и расплывается в до того довольной улыбке, что становится на мгновение тошно. — И ведь не навестил ни разу, — продолжает наигранно жаловаться. Заламывает седые брови, отчего морщины на ее лице становятся глубже, буквально как трещины. — Прославился, заработал имя, а о родном городе даже и не вспомнил. Зря я тебя за юбкой, что ли, от напастей прятала? — Издеваетесь, да? — со вздохом. Чимин перетаптывается на месте, удивленно взирая на гадалку снизу вверх. — Конечно издеваюсь, — со смешком уже гораздо более приятным, — а ты че встал? Не мельтеши перед глазами, клиентов мне распугаешь. Теперь Чимин подпрыгивает на месте от неожиданности и торопливо усаживается рядом на корточки, бормоча извинения. И не понимает ведь, что над ним просто подшучивают. — Думаешь, магия? Что Монтоса обязательно наслала злых и могущественных магов, а они взбаламутили воду в море, да, Чимин? — Откуда вы… Чонгук прикрывает глаза, слабо качая головой. — У тебя фляга именная, дурак, — гадалка на это заливается скрипучим хохотом, даже чуть заваливаясь назад, — знакомься, это Йерин. Самый жуткий человек из всех, кого я когда-либо знал. Ну… после старика Чжоу. — Так вы знаете, что происходит с морем? — Чимин аж весь удивленно придвигается и голову вытягивает. Пряди его рыжеватых волос колышутся у лица, выдавая взбудораженное и предвкушающее дыхание, даже банданой не собрал, так и побежал растрепанный с утра. Рубаху, наверное, тоже неправильно застегнул — так хотел посмотреть на родной город капитана. — Правда? — Понятия не имею, — Йерин театрально выковыривает кусочек грязи из-под длинных пожелтевших ногтей, пожав плечами. Вроде годы взяли свое, а та все такая же. Это всегда удивляет: есть люди, которые молоды в любом своем возрасте, и никакая седина не способна стереть задорный блеск из глаз. Они у нее зеленые, яркие, почти два изумруда. Пятнадцать лет назад ее волосы были еще оттенка вороного крыла, и такой же черный ворон всегда восседал на ее плече, важно каркая на любого, кто придет с недобрыми намерениями. На губах, всегда алых и искушающих, вилась усмешка, особенно над теми усмешка, кому хотелось слышать в своих предсказаниях только о золоте, почестях и наградах. Язык у нее был злой, слово вылетит — и тут же высечется нерушимой истиной, и ни одна живая душа не сможет этому противостоять. Казалось, она и город одним своим словом разрушить бы смогла, да только все терпела, потешалась над жителями. Брала с них деньги, чтобы потом утопить их в их же алчности. Все потому, что нет в этом городе благородных. Благородные уплывают и никогда не возвращаются. — Но вы знаете о том, что происходит, — Чонгук многозначительно выгибает брови. — Конечно, — Йерин хмыкает в ответ. Пускает морщинистую ладонь в вырез платья за колодой карт, припрятанной в бюсте, кажется, тоже вечной. Истертая, грязная, валеты и дамы перемешиваются, протекают сквозь пальцы, а потом летят листопадом на землю. — Море гневается и пожирает корабли молодых валетов, оттого и плачут дамы, — растягивает губы в улыбке, проведя остатками колоды по земле, — вода поднимается и не остановится до тех пор, пока не вернет богам украденный дар. — Украденный дар? — Чонгук хмурится, разглядывая ворох карт на земле, но то одни пики: шестерка, семерка, восьмерка, девятка, десятка. Червовый туз среди них пестрит и горит красным, слишком бросается в глаза. И ведь ни одной дамы нет, даже как-то обидно. В глазах аж двоится от обилия карт. Разве их всегда было в колоде так много? — Но даже украденное не способно утихомирить гнев моря, — щурится, и в ее изумрудных глазах вспыхивает что-то отдаленно напоминающее удовольствие, — на самом деле, я бы сказала тебе просто сдаться. Твоему миру конец, — внезапно добавляет совсем буднично. Как будто только что не предрекла смерть всему живому. Со стороны порта поднимается гул, нарастающий такой, больше похожий на крики и стенания, ветер закручивается вихрем и свистит, плещется море, и его злое шипение шепотом ползет вдоль улочек и переулков. Все ее слова — всегда истина. Непреложная. — Что вы такое говорите?.. — ошарашенное. — Корабль потонул, — Йерин хмыкает, — разве не слышал вопли? Народ стенает. Но это не поможет. Все утонут рано или поздно. Ты не в силах успокоить гнев моря. — А кто в силах? — Чимин спрашивает это нервно. Еще более нервно подергивает рукав своей рубахи, натягивая его на кончики пальцев. На это Йерин улыбается. Вскидывает взгляд, но до того хитрый, что Чонгук всем своим нутром чувствует, что ничего хорошего она не скажет. Что это не будет решением всех их проблем. Что то будет не имя прославленного императора, его сына, дочки, не верховного мага или прочее. Совсем нет. То будет… — Ким Тэхён. — Че? — Чимин выразительно выгибает бровь. — А он-то тут причем? Чонгук кусает губу, прищурено всматриваясь в улыбающееся лицо Йерин. Кажется, лимит того, что он мог бы из нее вытянуть, исчерпан. Очень вовремя. Хотелось бы вообще-то узнать, как в этой истории оказался замешан Ким Тэхён, и почему он вообще мог бы спасти мир от гнева моря? Честное слово, Ким Тэхён скорее мог бы его разгневать. — Не хочешь — не верь. — Почему он? — Чонгук не выдерживает. Ему в ответ тихий смех, довольный, всегда такой, когда получается заинтересовать, заинтриговать. — Поедешь за ним? — любопытствует еще теперь. Довольно жмурится на перезвон монет в мешке, прибирает его к рукам. Пальцы проворно развязывают узелок, проскальзывают внутрь, чтобы коснуться металла и еще блаженнее разулыбаться. — По глазам вижу, что поедешь. Хочешь предсказание? — А до этого было не предсказание? — Чимин еще больше поражается. А до этого было не предсказание, Йерин их бесплатно не дает — только приоткрывает завесу тайны, обнажает те слова, что уже высечены, голую правду. Выходит, только Ким Тэхён и способен утихомирить море. Чтобы узнать, почему, вероятно, нужно самого его притащить за уши к Йерин и заставить ее посмотреть судьбу этого любимца морей, а пока остается довольствоваться теми верхушками истины, что открылись всевидящему оку. Хотя ее око обычно называют поганым. Чонгук отмахивается от Чимина, который всеми своими лицевыми мышцами пытается намекнуть на попросить еще и предсказание для мира. Но мир-то за этим предсказанием не придет. Еще один мешочек монет падает в довольно подставленные ладони. Взгляд Йерин почти чернеет от удовольствия. — М-м, люблю щедрых клиентов, — причмокивает губами, — а я тебе говорила, что твоя судьба за пределами Пернатого. Ты тогда во-о-от такусенький был, — отмеряет пальцами примерное «вот такусенький», сощурив один глаз, — а ты все смотрел недовольно, неблаго- — Предсказание, — Чонгук складывает руки на груди, многозначительно выгибая бровь. — Неблагодарный, — невозмутимо заканчивает Йерин, — и судьба твоя красивая. Мне нравится. Авантюрная, — хитрит улыбкой, — мда. Даже завидно, хотела бы поменяться с тобой, да только тебе по силам усмирить это Бедствие. — И это ваше предсказание? Йерин пожимает плечами, задумчиво ощупывая мешочек с монетами. — В твоих руках абсолютно все, — говорит уже серьезно, чуть сощурившись, — даже больше, чем ты можешь себе представить. Поймешь сердце правильно — получишь самое желанное на свете сокровище. Чье сердце? Чонгук прикладывает ладонь к груди, а там внутри так стучит-стучит, как будто он все еще бежит по улочкам Пернатого, прижимая к груди кулек с рисом, а страшное предсказание наступает ему на пятки и поигрывает ножом. — Какое сокровище? — Чимин сует свой любопытный нос, чуть придвинувшись к лицу Йерин. Гадалка вместо ответа переводит на Чонгука взгляд, и тот будто вспыхивает на мгновение под лучами солнца, насылает морок, и мерещится что-то роковое, высеченное на сердце, истерзанное, но спасенное, что потом обязательно выстрадается из легких, лазурное, почти море, с тихой преданностью в самую душу, что-то черное, как ночь, только еще темнее, невероятно красивое, звон клинков, жар кожи под пальцами, мерещатся поцелуи, объятия, тихие слезы, шепот откровений. Действительно конец света, начало нового. Приходится проморгаться, чтобы скинуть пелену с глаз. Что это было?.. Голова кружится. А Йерин выдыхает свой ответ с такой кровожадностью, что Чонгук очень не вовремя вспоминает, что ни одно из ее предсказаний никогда не было хорошим. — Любовь, Чонгук, — с совсем мягкой, почти даже материнской улыбкой, — любовь. Такую, какую еще свет не видывал. И сила которой способна как спасти мир, так и сокрушить его.

***

У моря в их краях есть ужасная привычка волноваться тогда, когда это совсем не нужно. Будто оно, буквально живое, чувствует настрой моряков и возвращает его с удвоенной силой. Удвоенной отдачей. На море волноваться нельзя. Его любить нужно — самый главный урок жизни. Тем, кто не любит море, только одна дорога — на дно. Возможно, именно поэтому Чонгуку целых пятнадцать лет удается избегать этой участи. Вода у порта опять бурлит и фыркает, но, на удивление, не горячая. Чонгук действительно опускает в нее ладонь и чувствует только привычную прохладу, немного жжение от попавшей на лопнувшую мозоль соли, слабые импульсы колеблющихся волн. Приятное чувство. Лица оставшихся на пирсе моряков встревоженные, даже напуганные, и, возможно, в ближайшие месяцы ни один корабль из этого порта не выйдет. Возможно, и никогда не выйдет. Но тогда город действительно просто сгинет. Странное чувство. Вроде то, чего Чонгук так яростно желал в детстве, вот-вот исполнится, а он совсем не рад и только хмурится, разглядывая обломки корабля вдали. Очевидцы сказали, что он попал в воронку и разбился о дно. Да только около Пернатого никогда воронок не было. Да и море спокойное. Легкая рябь тянется по золотистой закатной дорожке вплоть до самого горизонта, где сливается с облаками. Снова знакомые картины: бедствие, пробравшееся на палубу, киты, волны, какое-то жуткое чудовище тянет щупальца с самого дна, конец света, любовь. Чонгук хмыкает. А полководцем стать ему не удалось, как бы ни предрекал Фаэтон. Не то чтобы стремился, на самом деле, — его целью в принципе всегда было лишь выжить, а теперь что?.. Сапоги ударяются о доски корабельного трапа, на судне кипиш — надо подготовить все к отплытию, а тут палуба не отдраена, шлюпки не подняты, паруса сложены. С порта поднимается гомон взволнованной судьбой затонувшего судна толпы и, смешиваясь с запахом рыбы, разносится по ветру и вспенивает облизывающие борт волны. — Капитан, — Чимин касается плеча одними кончиками пальцев, — решил, что делать будешь? А есть ли у него варианты? Можно пойти по улочкам и пошкрябать соль со стен, нашептать ей пару слов и попросить рассказать правду, но только правда в том, что даже соль над ним посмеется и направит к Йерин. Все дороги в Пернатом ведут заплутавших именно к ней. В детстве она, по настроению, могла вывести блеском колечка на пальце из тяжелой, навалившейся на плечи ночи, а потом спрятать за юбкой — редкость, но всегда самая теплая и желанная. Чонгук очень хорошо помнит, как цеплялся за ее пестрые одежды и досадно выглядывал из-за спины, тайно надеясь, что в этот раз его оставят насовсем. Чтобы хоть кто-то оставил его себе, а не бросил бегать по улицам. Старик Чжоу любил плеваться в ее сторону гадостями, морскими, грязными, но никогда не унижающими. Чонгук всегда удивлялся тому, как можно было сочетать презрение и уважение в одном предложении, а потом вырос и понял, что Йерин можно сколько угодно ненавидеть, но никогда нельзя не уважать — это просто опасно. Чонгука опасности всегда обходили стороной, потому что, наверное, улочкам Пернатого такие низменные подношения не нужны были, оттого они и выводили его к тем, кто может на время осветить дорогу. Йерин никогда не располагала даже крошечной спичкой, но всегда прятала так, будто дело совсем не в том, что Чонгук не нравится улочкам Пернатого — скорее, наоборот, как сокровище, приговаривая, что жить ему еще долго и отважно, далеко за морем и усмирять бедствия. Незавидная судьба. Наверное, поэтому она никогда не оставляла Чонгука с собой — ждала, что появится Фаэтон. Знала, наверное. Чонгук даже улыбается с того, что дорога его все равно привела к Йерин, когда он зарекся слушать гадалок. Запутался потому что. — С императором надо связаться. Я не могу без его разрешения просто взять и забрать Ким Тэхёна из темницы. — Тоже верно, — Чимин вздыхает, — что думаешь? И вот о чем спрашивает? Чонгук много о чем думает. О городе, о его вечной прогнившей неизменности, о его, вероятно, скорой кончине, о море. О том, что оно злится. Будто весь мир застыл на медленно пробуждающемся вулкане, но заметили это только сейчас, когда уровень поднявшейся воды игнорировать уже просто нельзя. Думает о Ким Тэхёне и причинах, почему он вообще оказался замешан в эту историю. Что-то натворил? Да как мог, сидя за решеткой? Наверное, совсем немного думает о словах Йерин, о ее совсем не к месту предсказании. Какая любовь, если все заботы Чонгука сейчас будут вертеться только вокруг мира, что внезапно решил, что ему конец? Правда ли это? Как сказать об этом императору? — Думаю, что нельзя медлить, — задумчивое, — если Йерин не соврала, чтобы нагнать страху, лучше не терять ни секунды. Только вот… каждая чайка в Пернатом знает, что Йерин не врет никогда. Наверное, только это и вынуждает оторвать взгляд от волнующейся морской глади, ступить уже на палубу корабля. Чимин идет за ним тревожно. По шагам слышно, такое бух, бух, бух коваными сапогами о доски. — Капитан! — встречает встревоженный крик штурмана. — «Фаэтон» готов отправляться! Чонгук прикрывает глаза, коротко выдыхая. Готов ли? Моря нельзя бояться. Его любить надо, и если страшно, то лучше сиди на суше и никуда не суйся. Это были любимые слова старика Чжоу. Действительно ничего не боялся, даже в бури входил с такой уверенностью, с какой ни один командующий военно-морского флота Лионии не входил. Чонгук, наверное, только поэтому и не стал им. Не захотел. Бороздить моря под сопровождением имперского флага и вершить правосудие — звучит красиво. Почти даже величественно. Интересно, Фаэтон бы засчитал это за полководца? От этой мысли становится смешно. И все-таки какой из Чонгука полководец? — Эй, страж морей, хорош прохлаждаться, — на эти слова хочется закатить глаза. Хотя Юнги говорит это, конечно, без издевки — скорее с легкой тенью усмешки, потому что его, очевидно, веселит то, как народ дружно подхватил негласный титул и разнес его настолько, что даже сам император никак иначе, кроме как стражем морей, Чонгука не называет. — М? Единственный на всем судне маг машет ладонью на капитанскую каюту, почти сгибается в реверансе. — Ваше величество ожидает. — В каюте? — Чонгук непонимающе выгибает бровь. — Нет, в блюдце. Очень смешно. Хотя магия — это, конечно, несмешно. Не в их реалиях. Магия в детстве кажется недостижимой, тем самым огоньком с площади, который обязательно хочется потрогать. Таким детям-беспризорникам, как Чонгук, путь в волшебство закрыт в принципе, но он о нем все равно никогда не переставал тайно надеяться. Не переставал надеяться, что появится какой-нибудь сильный чародей, что разглядит в нем, таком беспризорном и никому не нужном, дар, что научит, а потом слава на весь мир, магия срывается с кончиков пальцев, огни загораются по мановению руки, реки замораживаются от вздоха, земля расходится от топа ногой, города сметаются от взмаха ресниц. Старик Чжоу магией не владел и всегда относился к ней с легким пренебрежением. Говорил, что это — удел слабых, кто хочет облегчить свою жизнь быстрым и легким путем. И что магию можно творить и без ее прямого вмешательства. Хотя Чонгук не сразу понял, что именно под этим подразумевал старик Чжоу. Как же колдовать и без магии? А она, магия, оказывается, везде: в том, как величественно ступает в воды судно, построенное руками человека, как оно покоряет волны, как плетутся узлы, как блестит клинок под солнцем. Иногда магия действительно не нужна, чтобы колдовать. Чонгук, наверное, поэтому не стал ей учиться. Отдать дань тому, кто воспитал? Может быть. А может, просто хочется творить волшебство самостоятельно. Своими руками. Не пользуясь даром, что принес людям их первый император: его памятник стоит почти в каждом городе, разве что только в Пернатом нет, но там своя забытая всеми богиня, куда им до императора? Лион — даже имя у него было величественное, как подобает людям великим, с широкими душами и благородными сердцами. Чонгук когда-то мечтал стать таким же: великими полководцем, что поведет за собой людей, объединит королевства, создаст империю такой силы и величины, что даже спустя шесть сотен лет продолжает процветать. Лиония — красивое слово, верно? Чонгук всегда произносил его с каким-то тихим благоговением. Перед империей благоговением, перед человеком, что подарил всему свету магию, сам ею поделился. Как бы отреагировал этот человек, узнай он, что через сотни лет его императорский род был прерван, свергнут, повержен? Что мир, который он так стремился защитить от войн, теперь погряз в море и медленно идет ко дну? Что боги все-таки отвернулись. Не только от Лионии — от всех континентов. Каюта встречает привычным запахом соли, древесины, немного топленым воском. Смятое одеяло на кровати, открытый кованый сундук — в нем сокровища, но не пиратские вроде монет, а личные. Старый мешочек от монеток с имперской эмблемой, но давно пустой, другой мешочек с солью — личная скорбь, рубахи, банданы, штаны. Пара старых сапог разлетелась по каюте — видимо, сильно качало. Сквозь небольшое окошко полосы света ползут по доскам, бликуют в блюдечке на столе, рядом — бортовой журнал с так и не законченной записью, перо, чернильница перевернулась. Да, все-таки сильно трясло, а они ведь в порту. Чонгук вздыхает. Ступает к столу, хватается рукой за спинку стула — та жалобно взвыла и сразу же замолкла. Взгляд ползет по разлитым чернилам, лужица уже накапала и на пол. Это еще повезло, что журнал не залил. Будет уроком: больше оставлять на столе открытые чернильницы не стоит. Поднимает, тут же измазав кончики пальцев, двигает в сторону. Переводит взгляд на блюдечко. Еще раз вздыхает. Капитан всегда испытывает странные чувства, когда ему приходится прибегать к таким не совсем честным методам. Связаться с императором через тарелочку звучит так дико, что хочется рассмеяться, но император глядит через отражение воды в этой тарелочке так серьезно, что смех все-таки стынет в горле. Стул снова воет, когда Чонгук на него присаживается. — Ваше величество, — склоняет голову к груди. — Можешь поднять взгляд. Намджун — их совсем новый император — поправляет ворот туго стянувшего горло камзола, неловко улыбаясь. От улыбки у него всегда продавливаются на щеках ямочки, делая весь его грозный императорский вид гораздо мягче и приятнее. Золотая корона бликует в отражении и идет рябью, глаза чуть щурятся, будто пытаясь заранее предугадать, что именно скажет Чонгук. Что бы сказал первый император, узнай он, что теперь на троне сидит человек, совсем не связанный с ним кровью? Самозванец. Хотя этого самозванца любит народ. Любит по крайней мере больше, чем Хаина, свергнутого императора. Тогда, может, не стал бы гневаться? А стал бы гневаться, узнай он, что его внук с кучей приставок «пра-» почти разрушил все с таким трудом созданное? Что погиб, пока боролся с восставшими. События минувших лет кажутся уже совсем далекими, будто страшный сон, когда моря были охвачены пламенем, города — горем и ужасом. Только лучше все равно не становится, а народ все еще недоволен. Ему вообще тяжело угодить, особенно когда вся империя до того верит в легенды, что сходит с ума от мысли, что море теперь пытается утопить города из-за Намджуна. А его вина в чем? В том, что он попытался спасти империю от тирана? У тирана был крупный нос с огромной родинкой на спинке — уродливый признак принадлежности к императорской династии, у всех такие были, и Чонгуку никогда не казался он таким страшным, пока на престол не взошел Хаин. На его лице родинка была больше похожа на пятно порчи, черную метку — страшная болезнь, которой так боятся все пираты. Заболевают ею только самые алчные, а у Намджуна ни пятнышка на лице — разве что мягкие ямочки и теплый взгляд, всегда слишком напоминающий топленый шоколад. Таким клубнику у них в Пернатом поливают. Чонгук от нее отворачивался, а на Намджуна смотрит во все глаза. В какой-то мере это можно назвать преданностью. А что сказал бы Фаэтон, узнав, что Чонгук полководцем не стал, но успел поучаствовать в заговоре против императора, что его корабли топили корабли тех, кто пытался этот престол в своих руках удержать? Что был одним из тех, кто помог посадить Ким Намджуна на трон? Почему-то кажется, что он бы расхохотался и сказал, что Чонгук немного неправильно понял значение слова «полководец». А старик Чжоу вот грозно нахмурился, сложив свои жилистые руки на груди, и проворчал, что Чонгук возомнил о себе невесть знает кого. Что тягаться с властью опасно. Что народ сам не знает, чего хочет. Что лучше бы оставался в Пернатом и плавал на своем судне в знакомых водах. Это он так свое волнение выражал, и Чонгук только поэтому не разозлился. — Выяснил что-нибудь? — у Намджуна всегда спокойный голос. Даже приятный. Внушающий доверие, рассудительный. Он в целом весь такой: рассудительный, умный, даже хладнокровный. Он не бросается из крайности в крайность и порой понимает и видит даже больше, чем прославленные своей мудростью старики. Это иногда пугает. И восхищает. Восхищает то, что он не побоялся пойти против единственного кровного наследника престола. Чонгук, если честно, даже думать не хочет о том, что стряслось бы с империей, не свергни они Хаина. Почему-то всегда кажется, что императорская семья — это люди на порядок выше обычных. Они и умнее, и сильнее, но на деле иногда оказывается так, что самые банальные человеческие пороки присущи и им. Тем более им. Богатство, слава, почет — оно все и так по умолчанию достается тому, кто сидит на престоле, но бывают и те, кому этого все-таки мало. Может, море так сильно разгневалось на него? Того, кто чуть не утопил в крови империю, кто стращал народ, кто собирал в императорском хранилище горы золота и жаждал, возможно, создать из него свой собственный замок. А людям — ни гины. Таких даже в Пернатом никогда не было, и каждый моряк все равно одним нет-нет, да отдал бы скромную монетку. Может быть, море просто до сих пор гневается, что такое вообще произошло? — Да, — Чонгук заставляет себя отвлечься. Тарабанит пальцами по столу, хмуро вглядываясь в идущее рябью отражение императора. — Что именно стало причиной образования воронок, неизвестно. Но, возможно, известно Ким Тэхёну. Йерин сказала, что он единственный, кто может это остановить. Звучит как попытка поводить за нос, как жестокая насмешка, но Чонгук не позволяет себе смеяться. Не позволяет себе смеяться и Намджун. Сидит, нахмурив брови, постукивает кончиком указательного пальца по губам. — Ты в это веришь? — У нас нет никаких других зацепок, — Чонгук пожимает плечами. — Знаешь, что говорят о гадалке, которая передала мне эту информацию? Намджун вопросительно выгибает брови, молча ожидая продолжения. — «Каждое слово, слетевшее с ее уст, становится непреложной истиной», — эти слова звучат как гром где-то далеко, еще совсем в облаках, но, если ничего не сделать, настигнет, и тогда не только «Фаэтон» пойдет ко дну, — Она никогда не врет. Я не хочу верить ее словам, но при этом… Но при этом страшно, что, если все-таки не прислушается, случится непоправимое. Что сгинет не только Пернатый, но и весь мир. Что сгинет не только все то ужасное, распиханное по улочкам и уголочкам таких вот портовых городов, но и все то прекрасное, что есть в этом мире. Люди в том числе. — Я понял, — задумчивое, — тогда поезжай на Обезглавленный. Заберешь Ким Тэхёна оттуда. Я выпишу приказ. — А потом? — Послушай, что он тебе скажет. Потом снова свяжемся. Замолкает. Чонгук тоже молчит. Вслушивается в далекие крики чаек, будто тревожные в это мгновение, сбегающие. Будто тоже чувствуют рокочущий гнев моря. Его недовольное кипение сотрясает корабль, и думать о том, что они могут просто не доплыть до Обезглавленного, не хочется. — Сегодня еще один корабль потонул, — отстраненно говорит Намджун, — просто ушел на дно. Будто вода его просто поглотила. — Да, в Пернатом тоже. Утянуло в воронку, и он разбился о дно. А тут вообще никогда воронок не было. Снова молчат. Молчание это тяжелое, грузное. Невидимым весом оседает на плечах, пригвождает к стулу. Чонгук хмуро глядит на лужу чернил на столе и поджимает губы. Думать тяжело. Видимо, действительно придется плыть за Ким Тэхёном. — Действуй, как считаешь нужным, — со вздохом отдает приказ Намджун, — страж морей, — а это с улыбкой, — кто, как не ты, способен его успокоить? Я над водой, как выяснилось, не властен. Но будь на связи. И попутного ветра вам. И поменьше воронок на пути — с обреченным хмыком думает Чонгук. А еще терпения и времени. Сколько там до Обезглавленного? Почти месяц плыть. А не разрушится ли мир за этот месяц? А не сойдет ли море с ума окончательно? Не заберет ли «Фаэтон» на дно? — Да, ваше величество. Мы сейчас же отправимся. Главное — доплыть.

***

Обезглавленный остров — название вполне себе символичное, но от того и более жуткое. На него много кто попадал, и практически никто не возвращался с него живым. Его расположение в принципе неудобное, приткнутое на самый край карты, читай «света». Если бы не сила сердца моря, удерживающая этот остров на месте, давно бы свалился с края мира и утонул бы в муках среди грешников. Чонгуку иногда кажется, что все их мироустройство в целом — страшное и символичное одновременно. Море — бескрайнее, широкое, скатывающееся водопадами с края мира вплоть до самого царства мёртвых, куда спускаются только души покинувших человеческий мир и изредка боги, чтобы кого-нибудь из этого царства мертвых попытаться достать, но в итоге самим остаться там навеки. Ошметки огромных материков — просто снисхождение богини Гигны, ее собственная прихоть, попытка создать что-то менее величественное, чем пушистая перина облаков. Попытка создать что-то, по чему смогли бы ступать боги, но ступают теперь люди. Вода расталкивает эти ошметки, всегда норовит скинуть их в царство мертвых, а сердце моря притягивает их обратно. И даже думать о том, что будет, если однажды оно исчезнет, страшно. Боги же исчезли. Наигрались, наследились, а потом покинули землю, вернулись в свою пушистую рябь облаков, предоставив людей самим себе. Чонгук иногда не понимает, почему им вообще до сих пор поклоняются. Зачем поклоняться тому, кто тебя бросил? На Обезглавленном острове острее всего можно почувствовать этот напор сталкивающей с края мира воды. Земля на нем дрожит круглые сутки, вода с ревом врезается в острые скалы, обрамляющие остров со всех сторон. Защита то ли от тех, кто хочет ступить на эти земли, то ли от тех, кто все-таки хочет с них сбежать. Чонгук глядит, как корабль пришвартовывается к единственному чистому от скал месту на всем острове, и люди, те, что на берегу, суетятся, бегают, что-то выкрикивают друг-другу, а ветер ревет и мечется в их волосах. Гневно бурлит и плещется море, весь путь так плескалось, и капитан только тревожно смотрел на возникающие вдали воронки, пока их штурман умело лавировал, выводя «Фаэтон» в спокойные воды. Путь до Обезглавленного казался невозможно долгим, тревожным, опасным, и Чонгук силой заставлял себя не беспокоиться. Еще не время. Еще ничего не ясно. Отмечал по миллиметру весь пройденный маршрут и разглядывал чернильное пятно — до конца отмыть так и не удалось. Вдруг опоздают? А теперь приплыли. Теперь под ногами не дрожит палуба, а ощущения все равно не меняются. А на Обезглавленном земля и правда дрожит, сотрясается. Будто тонкая нить, тянущаяся к сердцу моря, натягивается и колеблется, но удерживает от падения, оттого и даже воздух здесь содрогается от ужаса. Он вьется на губах, противясь попытке глотнуть его грудью и кружит серые тучи над головой. Те тоже будто воронкой закручиваются вокруг Обезглавленного и насмехаются и вороны — тут их больше, чем соли на скалах. Склевывают падаль, тревожа ожидающих казни в темницах, и все кружат-кружат, хлопая крыльями и не предвещая ничего хорошего. Только смерть. — Я думал, это просто байки, — Чимин неуютно ежится, оглядываясь на бурлящую гладь моря позади, — но он же реально как будто вот-вот оторвется и упадет. — Не оторвется, — Чонгук отрезает это с уверенностью. На море не оглядывается. Нечего на него оглядываться, разве что остается только поблагодарить, что не утянуло на дно, что великодушно пустило в свои воды и провело прямиком к Обезглавленному острову. Что не погубило, несмотря на весь свой гнев. И чем же оно так разгневанно? Главный вопрос. Остается только надеяться, что Ким Тэхён все же знает на него ответ. Удивляться тому, что и он затесался в эту историю, не получается, как бы ни был ошарашен Чимин. Во всех великих историях главными выступают именно такие личности: необычные, смекалистые и вертлявые. Чаще они всегда идут рука об руку со злом, стремятся захватить власть или просто разбойничают на морях, но легенд о них слагают в два раза больше, чем о людях действительно того достойных. Свобода у людей всегда идет синонимом к слову «преступность». Оттого и Пернатый тоже за глаза давно нарекли городом свободы. И Ким Тэхён, пират, по легендам, самый умелый, хитрый, ловкий, почти пример для подражания. Преступник, что осмелился посягнуть на имперское сокровище. Таких, как он, на самом деле в империи миллионы. Каждый всегда хочет отхватить кусочек более лакомый, более дорогой, более сияющий. Путей для этого много, но самый простой — через грабеж. Пиратов на морях столько, что кажется, будто каждый человек в империи решил податься в море. Чонгук от этого решил на нем же и остаться, чтобы медленно и верно очищать воды их империи. Особенно после того вопиющего случая с Ким Тэхёном. В тот день, наверное, даже беспризорники знали, что Ким Тэхён, пират и наглец, выкрал одно из старейших украшений императорской семьи. Еремеевит. Драгоценный камень, единственный в своем роде, небольшой, но именно своей исключительностью ценный. Никто даже не знает историю его происхождения — первый император, Лион, лишь преподнес его в качестве подарка своей жене, Еремии, и название пошло именно от нее. А кулон стал не более, чем семейной реликвией. Сам Намджун впоследствии сказал, что не совсем понимает, почему именно этот камень передавали из рук в руки по наследству. Очевидно, самому ему никакие драгоценности не были нужны, но перевезти в хранилище из Озу, старой столицы, в Диору, новую столицу, когда-то совсем небольшой город, что с легкой руки Намджуна разросся до настоящего центра империи, его все равно нужно было. А Тэхён его украл. Нагло напал на корабль, нагло забрал свою крошечную блестяшку, не больше ногтя на его указательном пальце, а когда императорская стража прижала его к борту… просто выкинул в море. Покусился на главную реликвию и тут же ее потерял. Неудачник. Намджун тогда хохотал, глядя в сконфуженное лицо Тэхёна, а потом так же хохотал, пересказывая это все Чонгуку. Действительно забавно. Но в историю он все равно вошел, как самый молодой и удачливый пират. Откуда он родом, неизвестно никому — одним днем появился, будто со дна поднялся, юный совсем, и начал чинить на воде разбой: грабить, пьянствовать, убивать. Команда его была жуткой, настоящие отбросы общества, корабль неуловим, быстр и ловок, как и сам Ким Тэхён, черный флаг подобен кружащим над Обезглавленным воронам. Лиония содрогнулась, когда он провозгласил себя пиратом. Разбойничал не больше года, пока Чонгук молча пытался нагнать его, просчитывая маршруты по карте, а потом угодил за решетку. Собаке собачья смерть: как и всех преступников такого рода, его отправили на Обезглавленный остров. Он поэтому так называется: каждый, кто попадает туда, остается без головы. Кто-то раньше, кто-то позже, а у Тэхёна своя — до сих пор на плечах. Три года уже как на плечах, и Чонгук только сейчас мысленно радуется тому, что удача Ким Тэхёну все-таки благоволит. Легенды не врут. То гильотина сломается и рухнет на руку очищавшему вырез под шею палачу, то дождь и град хлещет так, что наружу не выйти, то механизм заедает и не хочет опускаться лезвием на услужливо подставленную шею. Столько всего за эти три года происходило каждый раз, стоило только вновь назначить день казни Ким Тэхёну, что это превратилось в некого рода развлечение. На остров даже стали съезжаться богачи, желающие своими глазами увидеть, как этот поперек горла стоящий всем палачам пират в очередной раз чудесным образом избежит смерти. Возможно, судьба поэтому его так оберегала. Знала, что ему еще предстоит успокоить море. Пол дрожит под ногами даже в темнице, свет едва проникает сквозь маленькие квадратные окошки, светлыми полосами расчерчивая пыльные коридоры. Толстые прутья решеток — ржавые и ледяные. Если обхватить их рукой, можно почувствовать слабые импульсы толчков, идущих прямо из земли. Будто весь остров замер в ожидании неизбежного и лишь трясется от страха. Ким Тэхён, когда Чонгука провожают к нужной камере, даже не поднимает головы. Лежит на узкой дощатой лавке, закинув ногу на ногу, покачивает носком в воздухе. На разметавшиеся спутанные волосы скромными мазками ложатся обрывки солнца, едва пробивающиеся сквозь прутья на крошечном окошке. — Ким Тэхён, — на обращение он тоже головы не поднимает, вообще не шевелится — только вздыхает так тяжело и недовольно, будто он по меньшей мере спасал мир, а его, вот же наглецы, посмели отвлечь. — Что, опять казнить? — его голос тихий-тихий, бархатный, с хрипловатой ленцой. Но хриплость эта, вероятно, от того, что в темницах тюрьмы Обезглавленного поговорить особо не с кем. Только если с пауками и крысами — их тут не обезглавливают. — Встань, когда с тобой разговаривают, — Чонгук совсем чуть-чуть раздражается. Но это, к удивлению, работает. Ким Тэхён по крайней мере отвлекается от своего невероятно интересного занятия ничем, садится ровно на лавке. Оборачивается. Щурится даже, пытаясь получше разглядеть своего посетителя. Вероятно, не ожидал, что к нему придет кто-то кроме палача. — О-о, — удивленно склоняет голову к плечу, — а ты еще кто такой? У Чонгука дергается бровь. Ким Тэхён сползает с лавки лениво. Медленно. Возможно, нарочно. Спускает ноги на ледяной пол, мимолетно морщится. Отталкивает себя ладонями и выпрямляется в полный рост. Потом еще гнется из стороны в сторону, хрустит суставами с таким блаженным мычанием, будто пролежал на этой лавке лет сто, а не всего лишь неделю с последней попытки казни. Рубашка виснет на нем, и дело, наверное, в том, что кормят тут не очень хорошо. Да и зачем тратить еду на смертников, да? Грязная, потемневшая местами, она чуть задирается на поясе, стоит Тэхёну наклониться вбок, обнажая полоску бледной, явно соскучившейся по солнечному свету кожи и косые мышцы пресса. Видимо, не только на лавке целыми днями пролеживает. Босые ноги шлепают по каменному полу, глаза щурятся, а Чонгук смотрит в них и отстраненно думает, что такие сокровища должны доставаться явно не пиратам. Потому что глаза у Ким Тэхёна удивительные. О них тоже разошлось много слухов после неудачной кражи, как и о его деяниях на воде: корабль его никогда не тонет, и ни один шторм ему нипочем, клинки всегда огибают его сердце и никогда не вонзаются в, а глаза видят дальше, чем подзорная труба. Даже самое дно моря в непогоду видят, оттого и они, наверное, столь пронзительные, голубые-голубые, море, смешавшееся с небом. Такое бывает только в самые спокойные и безоблачные дни, ближе к обеду, когда небо синеет, нетронутое ни закатом, ни рассветом, а море беззаботно плещется, размывая линию горизонта. Вот такие глаза у Ким Тэхёна. Тот самый еремеевит, канувший в море. Чонгуку лишь раз довелось его видеть, прямо накануне кражи, когда он помогал перетаскивать все драгоценности на имперский корабль. Невероятный камешек, маленький, но до того красивый, что дух захватывает. От глаз Тэхёна тоже. Морок самый настоящий. — Что такое? — и это самое море, заключенное в радужке, щурится. В удовольствии щурится, на полных губах сладкая улыбка, растрепанные пряди волос колышутся от гуляющего по коридорам темницы ветра. — Нравлюсь? Скорее возмущается. Это же великая досада, что внешность никогда не отражает душу. — Чон Чонгук, — в итоге представляется. — Ты в курсе, что происходит с морем? А Ким Тэхён широко распахивает свои глаза, тут же почти вплотную приблизившись к прутьям своей клетки, хлопает ресницами, с непомерным любопытством разглядывая Чонгука. Даже на носочки привстает, чтобы и на макушку поглядеть. — Я с тобой разговариваю, — в голосе прорезаются нотки недовольства. — Тц, — отстраняется даже скучающе, — никакого терпения. И что мне даст твое это «Чон Чонгук»? Знать тебя не знаю и на вопросы на твои отвечать не хочу, — дергает носом, разворачиваясь на пятках. К лавке уйти собирается. Чонгук хватает его за воротник рубахи, рывком притягивая к себе. Лопатки наверняка больно врезаются в прутья, и с губ от этого тут же срывается недовольное шипение. Хотя Тэхён даже не сопротивляется. — У-у, какой злой, — веселится, — что, совсем все плохо? — чуть поворачивает голову, упираясь щекой в грязные прутья. — Дай угадаю: море топит города и затягивает в воронки корабли, а ваш новенький император совсем не понимает что делать? — грустно заламывает брови. — М-м? Значит, все-таки что-то да знает. Чонгук даже облегченно выдыхает в этот момент. Разжимает кулак, позволяя Тэхёну сделать нормальный вдох, отшатнуться от решетки. Взгляд его, когда он оборачивается, блестит непомерным любопытством. — Ты знаешь, как это исправить? — Понятия не имею, — теперь блестит еще и улыбкой. Довольной, почти пьяной. Чонгук хмыкает. Приближается к лицу Тэхёна вплотную, одни только железные прутья и разделяют. Слышно его дыхание, тихое, притаившееся, далекий рев волн у острых скал, даже будто гул от дрожи земли слышно, и от этого совсем немного нервничает сердце. — Врешь. Этот ответ вызывает у Тэхёна смех. Он откидывает голову назад, схватившись пальцами за прутья, чтобы не завалиться. И смеется. Бархатно смеется, красиво. Противоречивое чувство. — Даже если и знаю, — деланно вытирает набежавшие слезы, отсмеявшись, — ничего не расскажу, — и еще и язык показывает. — Император обещает тебе свободу. Поможешь успокоить море — избежишь смертной казни. У тебя будет шанс начать жизнь заново. Не как пират. На это Тэхён хмыкает даже как-то истерично. — Кто сказал, что я хочу жить не как пират? Нет уж, — мотает головой, — увольте. Я в целом подольше пожить хочу. И на море — ни ногой, — вытягивает указательный палец и шевелит им из стороны в сторону до того, как Чонгук успел бы что-то сказать, — не-а. Не заставишь. Я ж не самоубийца, чтобы соваться в самое пекло. Еще чего придумаешь? Может, мне и мир спасти вам? — смеется. — Нет-нет, мне и тут вообще прекрасно, если ваше святейшество еще не заметило. Думаешь, меня пугает казнь? Есть в его взгляде что-то опасное, безумное почти. Но оттого и привлекательное. Чонгук заглядывается, даже не сразу замечает, что Тэхён-то и вовсе замолчал, стоит тоже разглядывает как зверушку на выставке, хотя в клетке вовсе не Чонгук. — Не пойдешь? — уточняет. — Не пойду, — и задирает нос, хмыкнув. — Ладно, — Чонгук пожимает плечами. Достает из кармана услужливо одолженный ключ, сует его в скважину. Тэхён наблюдает за ним с затаившимся интересом. Чуть склоняет голову вбок, едва заметно улыбается. Предвкушает. Явно не то, что задумал Чонгук, предвкушает. Дверь скрипит так противно, что порыв сморщиться не сдерживают оба. Стоит ее распахнуть, как Тэхён, вопреки здравому смыслу, шагает глубже в свою камеру, будто приглашает. Садись на лавку, прочувствуй всеми косточками, насколько она неудобная. Лавочки Чонгука совсем не интересуют, если что. Разве что только Ким Тэхён, мир, который решил разрушиться, и гневающееся море. — Уверен? — многозначительно выгибает брови. — Сможешь выйти на свободу, — как подразнить конфеткой. Если море не сожрет их раньше. Тэхён громко и многозначительно хмыкает. Дает свой ответ. Окончательный. Ну ладно. Силой так силой. В следующее мгновение Ким Тэхён давится воздухом, но даже пикнуть не успевает, как его просто перекидывают через плечо, больно надавив этим самым плечом на живот. Остается только порадоваться, что его тут голодом морили. Иначе пришлось бы волочить за ноги. Чонгук чуть пошатывается, тяжело выдохнув. Делает шаг из камеры. Ким Тэхён, очевидно, начинает извиваться. — Так у вас теперь все вопросы решаются? — но ему, кажется, весело. — Против воли, да? Поставь меня на место, никуда я с тобой не поплыву! О боги, да он же его сейчас просто грохнет случайно на пол. — Эй ты, как тебя там, Чобук! Ч-Чонсук! — дрыгает ногами. — Чибук! Придурок, пусти меня! — Ты хоть понимаешь, с кем сейчас разговариваешь? — это звучит даже не злобно. С легкой тенью смешка, который не успел сформироваться в полноценный смех. Стражи смотрят на вышагивающего по коридорам Чонгука такими глазами, будто не Тэхёна и Чонгука видят, а призрак их почившего первого императора, не меньше. — А ты че у нас, шишка, что ли, какая-то важная? — недовольное. — Извините, новости до темниц не доходят, в следующий раз попрошу голубей работать оперативнее, уважаемый-ним! От обращения невольно прошибает дрожь. Чонгук хмурится на мгновение, крепче стискивая обеими ладонями уже как-то даже не особо сопротивляющееся тело. В словах и интонациях Тэхёна на мгновение мерещится тень знакомой улыбки из-под темного-темного капюшона, и становится мерзко от того, что он вообще сравнил эту малявку с Фаэтоном. — Еще хоть раз меня так назовешь, останешься без языка. — Пусти! Не хочу я на море! Мне жизнь дорога! — Не переживай, я сделаю все возможное, чтобы ты вернулся в темницу в целости и сохранности. — А «без языка» это, по-твоему, тоже в целости и сохранности?! — С маленькими оговорками. Ким Тэхён на это заявление что-то бухтит под нос почти неслышное, перестав вошкаться. Но обрадоваться Чонгук не успевает. Этот гаденыш кусает его за задницу. — У меня зубы ядовитые, понял? — и, кажется, примеряется ко второму укусу. Марэ его знает, что помогло Чонгуку не подскочить на месте от неожиданности, честно. Только, наверное, стальная выдержка и точно такое же терпение. Которое, впрочем, имеет свойство заканчиваться. Особенно когда дело доходит до таких бесцеремонных, наглых и эгоистичных людей. Поэтому в следующее мгновение Ким Тэхён летит позвоночником на пол. Ударяется, правда, локтями, жаль, что не затылком, а то, авось, мозги бы на место встали. Шипит еще от удара, тут же вскидывая взгляд, распахивает рот, чтобы, вероятно, высказать что-то очень гневное, но не успевает вымолвить ни слова. Чонгук хватает его за воротник рубашки и почти рвет, когда с силой дергает на себя. — А теперь послушай меня, — гневно сощурив глаза, — мне абсолютно без разницы, — почти касается своим носом кончика носа Тэхёна, — хочешь ты на море или нет. И ты либо сейчас встаешь и на своих двух шагаешь на корабль, а потом плывешь в Диору к императору, либо я волочу тебя к нему силой, и тебе точно не понравится. Тэхён всматривается даже как-то отвлеченно, с гуляющей, почти мечтательной улыбкой на губах. Смотрит в самые зрачки, а мыслями как будто совсем не здесь. Не зря про него часто говорили, что он в целом не от мира сего. — О-о, — приглушенно тянет, — а ты в курсе, что если мы еще и в столицу сначала поплывем, то ты, — облокачивается на одну руку, второй как-то даже нежно обхватывая стиснувшие рубаху пальцы Чонгука, — точно не спасешь свой любимый и обожаемый мир. Мы все, — его дыхание касается губ, а зрачок плывет вширь, будто балдеет, — утонем, — шепчет. Что он имеет в виду? Чонгук непонимающе хмурится. — Тогда, — отстраняется, с легким прищуром разглядывая расслабленно разлегшегося на полу Тэхёна, — ты прямо сейчас скажешь, что именно нужно сделать, чтобы успокоить море. — М-м, вот как? А что если не скажу? — Посажу тебя на корабль и поплыву куда глаза глядят, — обещает, — вместе утонем. — О, так ты готов пожертвовать жизнью ради мира? — Готов, — со смешком, — но ты отправишься на дно вместе со мной. Тэхён смеется. Прикрывает глаза, откидывая голову назад, обнажает острый кадык, узкое горло, затянутое широким воротом рубашки, и Чонгук отстраненно думает, что, если что, душить его будет удобно. Прям в самый раз. Ну вот, они знакомы каких-то десять минут, а он уже думает над способами убийства. — Ладно, — милостивое, — уговорил. Веди на свою шлюпку. Если бы он знал, какая шлюпка его ожидает, то, возможно, прикусил бы язык и постыдился. Хотя, наверное, у таких, как Тэхён, нет совести, так что уповать на нее совсем бесполезно. Оттого Чонгук даже и не думает об этом, а лишь встает на ноги, рывком поднимая за собой и Тэхёна. — Сразу бы так, — фыркает. Только и всего. Оставшиеся смертники, кому посчастливилось наблюдать эту сцену, глядят вслед завистливо, оскорбленно. Ну еще бы, их через день-два ждет палач, а Тэхёну вот удалось избежать этой участи. А он еще и отказывался! Чонгук думает, что на такое способны лишь глупцы, но упорно молчит об этом — только крепко стискивает локоть Тэхёна на случай, если тот решит обратиться в бегство. Но тот не решает. Намеренно громко шлепает босыми ногами по ледяным коридорам, чтобы оповестить каждого паучка, что ему удалось уйти с Обезглавленного целым, даже отвешивает шутливый реверанс сторожу, а потом еще посылает прощальный поцелуй. Крепко жмурится от солнечного света и передергивает плечами, когда видит береговую линию. Это море пока еще относительно спокойное, а потом разбушуется же. Глаза у него на свету еще более яркие, почти ненастоящие. Такие пронзительно голубые, что даже не верится. Наивные. Но наивность эта обманчива, и наивен только тот человек, который по ошибке примет эту лазурь за спокойные воды. У Тэхёна бледное лицо, осунувшееся за годы-то в тюрьме, но юное-юное, в самый раз, чтобы каждый раз раздражать бывалых моряков своей удачливостью, совершенно растрепанные темные пряди волнистых мягких волос, беснующихся на ветру, и родинка на кончике носа, которую Чонгук в темноте по ошибке принял за грязь. Густые брови хмурятся, делая это лицо скорее капризным, чем грозным. Чонгук глядит на него с легким недоумением, невольно ослабляя стиснувшие локоть пальцы. И как его в столь юном возрасте угораздило податься в пираты? — Сколько тебе лет? — Двадцать, — Тэхён косит взгляд, насмешливо дернув уголком губ, — что, заставишь разговаривать уважительно? Как там надо? Ваше превосходительство? Или святотатство? Или- Какое еще «святотатство»? Это скорее в целом больше для описания самого Тэхёна подходит. Чонгук качает головой, хмыкнув. Становится грустно. Невольно грустно, потому что вряд ли сам Ким Тэхён подался в пираты от хорошей жизни, так вообще никто не делает, просто кто-то настолько прикипает к такому образу жизни, что теряет любые выделяющие его как Человека качества, а кто-то просто погибает. Тэхён юн, неопытен и похож на Чонгука в его двадцать тем, что думает, что ему море по колено, горы по плечо. Оно потом всегда особенно больно бьет под дых и опускает с небес на землю. А Тэхёна даже тюрьма не смогла усмирить. Так ведь и погибнет потом где-нибудь среди волн. Вот почему грустно. Корабль шумит парусами издалека, с борта нетерпеливо свешивается Чимин, а Тэхён щурится, но явно не на Чимина, а на само судно. Рассматривает. Сравнивает, наверное, с размерами настоящей шлюпки. Он у Чонгука большой. Хотя большой — это, наверное, слишком простое слово. Величественный скорее. Нагоняющий ужас. Страж морей же, и любой пират, завидевший паруса этого судна, спешит смотать удочки и сбежать на другой конец света, лишь бы не встречаться с Чонгуком лицом к лицу. Небольшая команда, и каждый — мастер своего дела, кошмар наяву любого пирата, хотя, казалось бы, десять человек, совсем мало для такого судна. А они оттого и мастера, что больше и не нужно. Оттого и мастера, что только одним своим именем уже нагоняют страх. А Тэхёну не страшно. Он только читает по слогам, наверное, слишком сложное для его не привыкшего к таким необычным словам пиратского мозга имя корабля: — «Фа-э-тон», — и оборачивается лицом к Чонгуку, — кошмар, ты бы еще более дебильное название для своей шлюпки придумал. Что это вообще значит? — Ногами шевели. А он и шевелит. Забирается на палубу, вертит головой по сторонам. Потом еще приветливо машет ладонью ошарашенным морякам, и Чонгук, кажется, видел, как у Чимина истерично дернулся глаз. — Ну что ж, — потирает ладони так кровожадно, что не остается сомнений, что просто с Ким Тэхёном точно не будет, — готовы выдвигаться? На него смотрят как на цирковую обезьянку. — Что? — а Тэхён только непонимающе хлопает глазами. — Никто не хочет спасать мир? — Чего? — Юнги отмирает первым. — Мы серьезно поплывем туда, куда скажет… это? Чонгук на мгновение морщится, едва слышно выдыхая. Качает головой. Кивает. — Придется, — потом оборачивается к Тэхёну, и тот аж жмурится от удовольствия. — Куда? Наверное, надо было попросить Йерин погадать не на любовь, а на что-то более приземленное. Что-нибудь о том, каким будет у Чонгука здоровье. Его душевное состояние, ну или хотя бы состояние его корабля. Какая там любовь? Где ее Чонгуку искать? В волнах? Потому что на корабле у него разве что только бедствие, но никак не любовь. Скинуть бы это бедствие в волны, да мир жалко. И море — подавится ведь и еще больше разгневается. Кстати о нем. Стоит Тэхёну ступить полноценно на палубу, как волны буквально идут рябью, взбрыкивают, практически подкидывая корабль на месте, и Тэхёна от разбитой башки спасает только вовремя подхватившая за локоть рука Чонгука. Чонгука, у которого вот вообще не остается сомнений после такого бурного морского приветствия: Ким Тэхён точно тот, кто им нужен. И этот тот, кто нужен, улыбается, кажется, прекрасно понимая, о чем так угрюмо и недовольно думает Чонгук. А потом машет рукой вперед, к самому горизонту, и ехидно посмеивается. Задает курс: — К сердцу моря.