Море пророчит бурю, карты — любовь

Пожелай чего-то достаточно сильно — и непременно своего добьешься, если только готов будешь принести соразмерную жертву. Какую угодно, что бы то ни было… Но запомни: достигнутое никогда не оправдывает ожидания — рано ли, поздно ли, а придется сожалеть о жертве.

Уильям Голдинг

Пойти к сердцу моря — страшная и незавидная судьба, которой пытается избежать любой, кто ступает на борт корабля. Кто-то делает это вполне успешно, но потом разбивается о берег или натыкается грудью на зубастый клык одного из домов какого-нибудь небольшого городишки, которого принято считать то ли свободным, то ли безнадежным. Таких городов Чонгук видал немало за годы жизни на корабле и давно успел прийти к выводу, что лучше уйти на дно, чем позволить себе пропасть в лапах ночи и беспощадных улиц. Море всегда ласковее, даже когда безжалостно тянет ко дну. На дне его и кроется загадка их мира, для кого-то — не более чем легенда, для кого-то — дело всей жизни. Моряк с далеких берегов Иль-Крошэ ловит рыбу, и центром его жизни всегда является удочка, сеть, наживка, а после — деньги, лишь бы не насадить на крючок себя. Торговец с Хорды будет слагать о сердце моря легенды и убеждать, что нет ничего прекраснее его, пират — мечтать украсть, дети — бояться, что оно лопнет. Хотя это просто жестокая воспитательная мера родителей. Не более жестокая, чем были, например, у старика Чжоу, но Чонгуку не раз доводилось слышать жуткие причитания молодых мам: — Будешь плохо себя вести — сердце моря разгневается. Что будет, если разгневается? Вероятно, просто утопит весь мир. Вероятно, гневается и сейчас. Тэхён не удивляет тем, что направляет их на самое дно — хотя он, вероятно, все же больше имеет в виду не ту красивую, романтичную фразу, что используют моряки, чтобы с грустью скрыть то, что кто-то вновь разбил свой корабль о скалы и пошел ко дну, вовсе нет. Тэхён, возможно, говорит буквально о сердце моря — красивом явлении, источнике силы Гигны, сияющим волшебным, но для каждого своим светом с самого дна. Если проплывать прямо над ним, то корабль озаряется его силой и напитывается удачей — еще одна примета. Примет с сердцем моря вообще считать не пересчитать. Можно нанизывать как бусины на нить, вертя каждую под лучами солнца и надеясь, что это настоящий хрусталь, а не стекляшка. Так же и с приметами: Чонгук не знает ни одной, которая действительно сбывается, но знает, что идти к сердцу моря он не хочет. Его корабль никогда не пойдет ко дну, и, если для этого, как бы парадоксально ни звучало, необходимо спуститься к сердцу моря, он спустится. Коснется магии, напитается удачей, обнимет, успокоит или отдаст ему свое сердце взамен, лишь бы «Фаэтон» дальше плыл, а зубастые городки стояли, не боясь утонуть в волнах. Их дома, возможно, потому и так скалятся — как кошки, ужасно боящиеся воды. Моряки не боятся воды, но всегда все равно особенно суеверны: женщина на судне не к добру, черная кошка — тоже, нельзя оглядываться назад и уж тем более бить зеркала, но последнее — примета плохая не только на корабле. У Чонгука разбилось в каюте зеркало, а из команды никто не погиб — море забрало старика Чжоу. В самом сердце спрятало. И, конечно, стоит Тэхёну только сказать, куда им надо держать путь, на палубе воцаряется такая тишина, что, кажется, даже ветер перестает свистеть, удивленно замерев на месте. Море притихает волнами и только недоуменно трепыхается, почти не плещет. — Куда? — Чимин недоуменно выгибает бровь, — к сердцу моря? — истерично хмыкает. Потом поворачивается к Чонгуку всем корпусом и беспомощно разводит руки в стороны. — Он нам сейчас всем смерти пожелал, или что? Может, и пожелал. Отправит корабль Чонгука навстречу морским гадам на потеху, чтобы они полакомились, а сам посмеется и умотает прям босыми ногами по воде, нисколько не боясь утонуть. Ким Тэхён выглядит как человек, который мог бы. Его глаза настолько пронзительные, насколько же ненастоящие, будто кукольные, два драгоценных камушка, имперский еремеевит. Ходили слухи, что камень этот обладает способностью накапливать знания, жизненный опыт. Зеркало прошлого — вот как еще звали его до того, как он отправился на морское дно по легкому взмаху руки Тэхёна. Утопил целую эпоху, все радости и печали их прошлых императоров, память об их победах и поражениях, а сейчас хлопает своими глазами почти невинно. Пожимает плечами. — Ну, мы можем еще немного порассуждать, что именно я имел в виду, но только, — Тэхён дергает уголком губ, а свой зачарованный взгляд не сводит с Чонгука, — когда будете падать с ладони Гигны, вспомните о моих словах. А плыть-то нам до-олго, — даже задумывается, приложив кончики пальцев к подбородку, — месяца два, да? Уверены, что хотите терять время на сомнения? Море, — страшно округляет глаза, — не дремлет. А море действительно не дремлет, будто только и ждет отмашки Тэхёна, чтобы тут же взбрыкнуть, поднять волны, засвистеть ветром. Соленые капли окропляют лицо, бьются сложенные паруса, трепыхаются. Тоже стремятся расправить свою грудь и отправить «Фаэтон» на дно морское. — Отдать швартовы! — а есть ли у него выбор? Наверное, нет. Наверное, Чонгуку придется слепо верить всему, что скажет Тэхён. Точно ли Йерин никогда не лжет? Тэхён, когда команда разбредается, чтобы подготовить корабль к отплытию, беззаботно болтается у борта. Заглядывает в море, будто самое дно пытается разглядеть. Его рубашка, сама вместо паруса, надувается, тянется вперед, в волосах беснуются порывы ветра, на губах — улыбка. Такая пьяная, довольная, что дрожь идет по коже. Куда он их заведет? — Почему к сердцу моря? Вопросу Чонгука он даже не удивляется — разворачивается лицом, упирается локтями в борт за спиной, теперь вот в лицо вглядывается. Серьезно вглядывается, пока корабль скрипит и стонет, несчастный и испугавшийся, входя в опасные воды. Ветер совсем звереет, надувая паруса. Впереди такая долгая дорога, что становится страшно, что действительно не успеют, а взгляд у Тэхёна уверенный и расслабленный. Вот уж кто тут действительно ни секунды не сомневается. — Легенду, что ли, не слышал? — хмыкает теперь. А в их мире легенд столь много, что все-то и не припомнишь: есть красивые, есть печальные, есть великие, что потом передают из уст в уста, как подвиги. Чонгуку на них всегда по большей мере было все равно, потому что это все еще просто легенды, а не непреложная истина. Говорят, мир их стоит на ладони богини Гигны, самой большой, крупной и культяпистой среди богов: то Сола она с неба снесет, неудачно повернувшись, и его сияющий лик затухает на мгновение от удара ее мощного локтя, то Луну почти уронит в царство мертвых. Слишком большая даже для божественного мира, Гигна мечтала создать такой, в котором всем богам было бы удобно сосуществовать друг с другом, оттого и сделала его подобие на своей ладони, чтобы показать. Четыре материка: горный, пустынный, равнинный и полный лоз и эвкалиптов, чтобы каждый бог мог выбрать тот, что ему по душе. Залила туда море для одних, создала небо для других, а потом пустила в этот мир жизнь и тотчас же погибла. Ведь как бы ни были сильны боги, даже они не властны над жизнью и смертью, и каждый, кто попробует вмешаться в ее течение, будет низвергнут в царство мертвых. Пала туда и Гигна, но перед смертью успела лишь вытянуть руку, чтобы спасти свое творение. И остался на ее ладони только вечный источник силы бога — сердце моря, что и по сей день не дает материкам свалиться с бережно удерживающей их ладони. От удара равнинный материк раскололся на пять островов, да отлетел Обезглавленный, едва не свалился, но сердце смогло удержать его, и теперь на этом оторванном от всего мира кусочке земли лишаются своих голов люди. А боги, чтобы отдать дань размечтавшейся богине, пощадили этот человеческий мир и принесли ему свои дары: кто птиц, кто рыб, кто насекомых — да и забыли о нем. Так и осталась ладонь Гигны с ее творением, брошенная богами, с прекрасным миром, о котором она так мечтала. А мир этот достался людям. И страшно, на самом деле, иногда просто представить, что будет, если однажды сила сердца моря просто иссякнет. Что покинутая богами земля не может жить вечно, что море так гневается лишь от того, что созданный погибшей Гигной мир — не более чем мечта, которой суждено разрушиться. Что люди, просто ее творения, однажды все же падут в царство мертвых, вместе с материками, смытыми водой. А может, это и правда просто легенда, совсем не истина, и не было никакой Гигны, ее большой ласковой ладони, сердца моря и раскалывающихся материков. Возможно, людям даже никогда не удастся узнать истину. От этих мыслей по коже бежит дрожь, и Чонгук хмурится им, недовольный, потом косится на Тэхёна. — Что за легенда? Тот широко улыбается, чтобы показать свои ямочки на щеках, до того мягкие, что даже не верится, что этот человек опасен настолько, что попал на Обезглавленный. Туда абы кого не отправляют. — О пламени любви. — Не слышал. Возможно, дело в том, что Чонгук, в отличие от многих других детей, рос не в семье. Его детство пахло не свежевыпеченными булочками, теплом нагретых половиц, не пропитано смехом, иногда слезами над прописями, скрипом половиц по ночам, пока пытаешься по-тихому пробраться на улицу и посмотреть на звезды. У его детства запах моря, совсем соленый, иногда свежий, иногда столь холодный, что аж щиплет нос, запах рыбы, порой до того противный, что становится тошно. Детство Чонгука на ощупь как сухие, сморщившиеся и мозолистые руки старика Чжоу, твердая рукоять сабли, подгоняющий в лопатки порывистый ветер. А на легенды у него было время урывками, когда Сол все-таки заглядывал под ладонь Гигны, а Луна украдкой пробиралась на небо и протягивала руки к звездам, слезам своих почивших товарищей. В такие моменты у старика Чжоу ладони казались мягче любой пуховой перины, а истории его — мелодичнее любой колыбельной матери. Только он и учил Чонгука каким-никаким азам, рассказывая истории о сотворении мира, о богах: о Соле, что, когда встает, освещает своим ликом даже ладонь Гигны, о Луне, что терпеть не может Сола и каждый раз, когда он выходит на небо, спешит укрыться, об Акуме, чьи плечи подобны весам, и его уста, как и уста Йерин, никогда не лгут, оттого и возложена на него задача следить за богами и карать их, когда они нарушают законы. Но, наверное, чаще всего Чонгук слышал о покровительнице морей Марэ, единственной женщине, чьего имени на суднах не чураются. Легенды особенно любят дети, женщины и пираты. Последним всегда надо попытаться проверить их подлинность, попытаться достичь края ладони, отыскать запрятанный в волнах клад, побороть самого бога и завладеть его силой, и Тэхён, возможно, поэтому так оживляется, буквально блестит взглядом, готовый рассказывать сказки. А Чонгуку не сказки нужны, ему правда нужна. — Уже после сотворения мира Гигной родилась на свет богиня любви, — поворачивается боком к борту и упирается в него локтем, положив подбородок на ладонь, — и хотела преподнести свой дар остальным богам. Показать им любовь, — говорит даже как будто отрешенно, всматриваясь в темнеющее на горизонте закатное небо, — и боги приняли ее дар, но посчитали, что любовь в руках богини опасна, что она может воспользоваться своей силой и свести с ума остальных, оттого и низвергли ее в человеческий мир, заключили на дне моря, в самом его сердце. Так получили любовь и люди. А она обратилась в никогда не угасающее пламя любви, ведь это сама ее суть, — хмыкает, — любить. И она по сей день горит, заточенная, на дне морском. А тот, кто ее освободит, сможет исполнить любое свое желание. Красивая легенда. Печальная и почему-то кажется правдивой. Люди, боги — неважно — всегда боятся того, что может иметь над ними власть, что может превзойти их по силе. Тем более если это любовь — над ней и правда иногда даже боги не властны, что уж говорить о людях? Наверное, поэтому Чонгук ее сам страшится. — И нам нужно освободить богиню, чтобы попросить ее не разрушать мир? — уточняет, вопросительно выгнув брови. Тэхён расплывается в улыбке. Не говорит ни нет, ни да — лишь блестит взглядом, довольный, почти счастливый, подставляет лицо ветру, наслаждается лучами солнца. — А что будет с любовью, — Чонгук задумчиво хмурится, — если мы ее освободим? Люди больше не смогут любить? В ответ на этот вопрос Тэхён удивленно моргает, замерев буквально на пару секунд. Потом склоняет по-птичьи голову, чуть сощурившись. И правда на птенца в это мгновение похож, а ведь птицы так делают, чтобы лучше расслышать сказанное или рассмотреть. Или просто любопытство проявляют. А что у этого? Чему так удивляется? — Ты первый, кто, услышав эту легенду, задает такой вопрос. — Мало кого будет это волновать, когда в качестве награды обещают исполнение любого желания. — То есть тебя не интересует награда? — со смешком. — Неужели у капитана нет ничего, чего бы он желал настолько, — понижает голос до интимного шепота, нагло вторгаясь в личное пространство. Приподнимает голову, с интересом заглядывая в глаза, на губах играет до того легкая, почти беззаботная улыбка, что кажется, будто разговор идет о погоде, вовсе не о сокровенных желаниях, — что готов был бы ради этого даже миром пожертвовать, м? Увидеть близких, — щурится, — тех, кто давно погиб, по кому скучает сердце? — Мертвым место в царстве мертвых. Ладонь упирается в грудь, чуть отталкивает, но Тэхён и не сопротивляется — отстраняется с ухмылкой, ведет языком по губам, явно о чем-то раздумывая. — Такой черствый капитан и желает спасти мир. Просто следуешь приказам императора? Или действительно этого хочешь? — А ты хочешь меня отговорить? — Чонгук вопросительно выгибает бровь. — Не в твоих интересах, дорогой. Мы все умрем. Я жить хочу и сомневаюсь, что у нас различаются мнения на этот счет. Иначе зачем он так упорно избегал смерти все эти годы на Обезглавленном? — Все хотят жить. — Ты пришел обмениваться со мной очевидными фактами? — Я сюда не по своей воле пришел, — очередное напоминание. — Но жить хочешь. — Я много чего хочу, капитан, — Тэхён поднимает ладонь, и мелькнувшая монетка ослепляет, перекатывается между пальцев, блестит на солнце, как и озорство в лазурных глазах напротив. Когда успел стащить? Даже как будто нет смысла лезть по карманам и проверять. — Я же пират. Жадный, — шепчет, — жестокий, эгоистичный. Преступник. — Ты все еще перечисляешь мне факты, — равнодушно. — Просто напоминаю о том, у кого ты просишь помощи. Чонгук кладет Тэхёну руку на плечо, тяжело вдавливая ее. Чуть склоняется к его лицу. — Ты не понял, — угрожающим шепотом, — я не прошу тебя о помощи. Я ее требую. Твоя задача — хорошенько напрячь мозги и объяснить мне, что происходит, — скользит кончиком указательного пальца по щеке, выше, пока не замирает у виска. — Что там с любовью? — уже менее терпеливо. — Она исчезнет? Не отвечает. Молчит стоит, в глаза вглядывается, не снимая улыбки с губ — почти как пиратская шляпа. Отличительный знак Ким Тэхёна? Каждый пират имеет что-то свое, будь то прозвище, костюм, деревянная нога или попугай на плече. А у этого — улыбка. Мягкая такая, как будто и не преступник вовсе, почти нежная, но это и пугает больше всего. Хотя Чонгуку бояться нечего. Вряд ли Ким Тэхён способен что-то сделать безоружным на корабле, полном вооруженных моряков. Разве что только броситься в волны и пойти ко дну. — Не знаю, — отмирает наконец-то. Манерно взмахивает рукой, глаза закатывает. Потом щурит их на капитана, — но что ты выберешь: спасти мир или любовь? — Мир, — даже не задумываясь. — Ну вот и все. Плывем тогда к сердцу моря, будем желания загадывать. У тебя какое? Неужели совсем-совсем нет? Чонгук вздыхает, отводя взгляд к волнам, разбивающимся о борт. Медленно отдаляется мрачный Обезглавленный, не долетают уже даже вороны, а их черные точки над землей похожи на стаю мушек, которую часто можно застать над каким-нибудь залежавшимся и сгнившим фруктом. В лучшем случае фруктом. О них, фруктах, мечталось в детстве. Еще о шоколаде, сахаре — тех самых леденцах на палочках, которые достаются самым послушным детям. Леденцы и шоколад Чонгук не особо любит до сих пор, потому что ребенком он был не самым послушным, но моряком — вполне себе. Да и детства у него особо не было, чтобы думать о самых сокровенных желаниях. Из тех, что можно исполнить, это, разве что, увидеть Фаэтона. Хотя бы глазком. Хотя бы разочек. Хотя бы раз выразить все то, что накопилось за столько лет в душе, и сказать ему что-то большее, чем просто «спасибо». Неисполнимое желание. Фаэтон, наверное, уже даже и не помнит Чонгука. Да и можно просто взять и ради собственного желания ставить под угрозу существование всего мира? В понимании Ким Тэхёна, видимо, да. — То есть ты утверждаешь, что, чтобы остановить конец света, мы должны отправиться к сердцу моря, которое, к слову, находится буквально на самом дне, достать из этого сердца пламя, которое, по легенде, является заточенной богиней любви, снять с нее печать и попросить не уничтожать мир? Я правильно тебя понял? Такие легенды чаще всего рассказывают за монетку гадалки на площадях, и у них тоже всегда все просто-просто. Просто выйди уже из зубастых улочек, Чонгук, и будет ждать тебя судьба, осыпанная славой и монетами. Ничего сложного. Веры таким предсказаниям столько же, сколько словам самого Тэхёна. Нисколько. — Да, — невозмутимое, — рад, что у тебя нет проблем с логикой. Чонгук обессиленно трет пальцами переносицу. — И ты знаешь, как снять печать? — несчастно интересуется. Если да, то откуда?.. — Понятия не имею, — и руки еще в стороны разводит, улыбаясь так невинно, что почти даже верится. Верилось бы, если бы море не плескалось так угрожающе и угрюмо, если бы не рокотали небеса, если бы сам Ким Тэхён не стоял, обласканный со всех сторон ветром, так расслабленно и уверенно, с залегшей на дне зрачка хитростью, соленой такой, совсем морской. Как же это все-таки странно. То, что человек даже не стремится спасти свою жизнь. Будто Ким Тэхёну и правда глубоко наплевать не то что на всех живущих — на себя. На себя вообще в первую очередь, оттого он и перегибается через борт и вновь с повышенным вниманием глядит в морскую гладь. Та только сейчас притихла, еще пара часов — и от Обезглавленного не останется и крошечной точки на горизонте, но факт того, что Тэхёну удалось выбраться из тюрьмы и немного отсрочить свою смерть, его совсем не будоражит. А вот дно морское — еще как. — Ну и тогда зачем ты мне на корабле нужен? — Чонгук хмыкает. — Я и без тебя смогу добраться до сердца моря. — О, — Тэхён чуть поворачивает голову, забавно округлив рот, — я рад, что ты еще и не тупой и сам догадался. Тогда я могу идти? — даже вот действительно идти куда-то собрался. И куда он пойдет в море-то? Вплавь обратно доберется? Наверное, попытался бы, с него, пирата, станется. У них почему-то всегда отсутствует инстинкт самосохранения, но всегда есть непомерная гордыня и кровожадность. Такой… простой. Даже непосредственный, и эмоции на лице меняются быстро, но ярко: глаза то загораются, то тускнеют, улыбка вьется и острит, пальцы прокручивают монетку так, будто это и правда настоящее сокровище, лучше всех увиденных и украденных Тэхёном сундуков. Наверное потому, что из кармана капитана стащил. Верить ему — себе дороже, по глазам видно. Обманет, не задумываясь, — суть любого пирата: нажива и выгода. Чонгук Тэхёну столько перспектив предоставил, что даже странно, что он отказался от всего, а на корабль согласился идти просто. Как будто от скуки. От этого верить его словам еще тяжелее. Но Чонгук и не собирается верить самому Ким Тэхёну. Не сейчас, не тогда, когда он лезет в карманы капитана, чтобы обчистить, и сочиняет сказки на ходу. Позже? Может быть. Но вряд ли — сложно представить, что от пирата можно добиться искренности. Чонгук изначально знал, на что шел, когда плыл на Обезглавленный. Хотя они всегда вызывают в нем острое чувство несправедливости и злости. В первую очередь за их судьбу, потом — за их слабость. Не ту слабость, которая физическая, другую, потому что сохранить богатство души не стараются и лишь растрачивают-растрачивают-растрачивают. Еще позже — на себя. На всегда самую страшную и пугающую мысль: а где бы оказался он, не наткнись на его свернутый кулек риса Фаэтон? Вполне вероятно, что тоже на пиратском судне. Горько, что нельзя каждому страдающему ребенку дать такое благословение. Горько смотреть на юное лицо Ким Тэхёна и думать о том, что его судьба могла бы быть совершенно другой, не будь мир таким. Таким, какой он есть, увы. Иногда прекрасным, иногда зубастым. Наверное, все-таки если бы Чонгук загадывал желание, он бы попросил о том, чтобы люди никогда не страдали. Но это просто мечты, а Ким Тэхёну все равно уже не помочь — он уже такой: слепленный морскими ветрами, черными флагами и пиратскими треуголками, угловатый и вольный, вольнее, чем волны, пробегающиеся по морю. И даже если верить его словам Чонгук не собирается, все еще собирается верить… Йерин. Ведь, как знает каждая чайка в Пернатом, она никогда не лжет. — Ты и с места не сдвинешься, — приглушенно, — и будешь терпеливо ждать, когда мы доплывем до сердца моря, в кубрике, — шаг, еще один. Тэхён вздергивает подбородок, с явным интересом наблюдая, как беззаботно Чонгук поигрывает ножичком в руке. Из-за пояса достал. — И словам твоим, — острый конец с громким стуком врезается в ровный борт, недалеко от пальцев Тэхёна, — я не верю. Поэтому в твоих же интересах подумать над более правдоподобной легендой. — Я подумаю, — игривое в лопатки. Остается на палубе, провожая взглядом капитана. Не как девицы в порту, переживающие за судьбу возлюбленного, а скорее с высокомерной усмешкой. Будто лучше всех знает, что переживать тут нечего: и так, и так пойдут ко дну. К нему он и поворачивается, чтобы утопить свой морской взгляд в таких же волнах. Под косыми лучами солнца его фигура в надувающейся, как парус, рубашке напоминает старика Чжоу. Тот тоже со спины всегда был похож на совсем юного и совсем одинокого, смотрел в самую даль, и Чонгуку всегда хотелось узнать, что старик Чжоу пытается разглядеть в этом закате. Почему-то всегда казалось, что финал своей долгой и, несомненно, полной приключений жизни. И у Тэхёна она, несомненно, такая же была бы, выбери он другой путь. И это его вина, что теперь его ждет только казнь. — Ты хмурый, — к плечу едва заметно притирается Вэй, — переживаешь, что он, — кивает на Тэхёна носом, — соврал? Вот всегда он такой. Самый мягкий член команды, и таким вообще не место на судне, тем более «Фаэтоне», но видели бы те, кто упрекнул Вэя в мягкости, как он орудует клинками, откусили бы язык и больше никогда не открывали бы рот в его сторону. От страха. Хотя тут, на судне, все такие: кто-то мягкий и нежный, кто-то горький и холодный, Чимин иногда напоминает ребенка своей непосредственностью и любопытством, а их кок Тито — улыбается так, что все дамы в радиусе километра теряют разум и сердце, но обоих боятся как огня пираты. А огонь ведь самый губительный для судна. Особенно на воде. — Не переживаю, а знаю. — Почему? — странный вопрос. Чонгук аж хмурится, недоуменно повернувшись. Вэй жмурится уходящему солнцу, расслабленно привалившись к плечу — одна из самых дурацких его привычек: всегда надо опереть свое тело о кого-нибудь, сам же на своих двух стоять не может, устает носить свою умную головушку. И сейчас вот опирается, лицо лучам подставляет, а там уже греть-то нечему — солнце почти бултыхнулось за горизонт, небо сгустилось, воды потемнели. Разве что ветер все так же тоскливо воет. — Не в том плане, что я пытаюсь его выгородить, — еще и оправдывается теперь, — просто пытаюсь понять, какие у него могут быть мотивы, чтобы соврать. Никто не хочет умирать. Ты уверен в том, что это действительно ложь? — Я уверен в том, что он недоговаривает, — Чонгук вздыхает, — но выбора действительно нет: придется прислушаться. И надеяться, что он не потопит «Фаэтон». — Да «Фаэтон» еще всех нас переживет. Хотелось бы в это верить, на самом деле. Но дело ведь даже не только в Ким Тэхёне — ему надо будет постараться, чтобы в одиночку потопить корабль с кучей человек, которые глаз с него сводить не будут, а вот море… А море темное. Темное, и на дне будто бурлит что-то совсем опасное, зазывающее, тянет свои руки с глубины, шепчет плеском волн, но отнюдь не что-то ласковое — угрожающее. Будто, если Чонгук не поспешит, мир и правда рухнет, и даже Ким Тэхён, великий, хитрый и удалой пират, любимец морей, ему не поможет. Вэй, наверное, оттого и не говорит больше ничего о самом Тэхёне, тоже понимает опасения капитана — только по плечу хлопает и принимается бубнить что-то о том, что надо будет обязательно после всего этого путешествия заехать на починку, что Чонгук не должен был брать с собой только Чимина, что он тоже хотел посмотреть на родной город капитана, что палуба такая чистая, что аж скрипит под подошвой, о том, что Юнги по ночам бормочет что-то страшное под нос в потолок, что Гай сейчас упадет головой за борт, и на последних словах он с недовольным вскриком бросается куда-то в сторону. Гая, наверное, спасать. Чонгук устало вздыхает. Прошло всего ничего с момента, как Тэхён ступил на палубу их корабля, а вздохов этих стало в два раза больше. А что будет потом? Чонгук, наверное, все легкие из себя заодно с воздухом выдохнет по прибытии к сердцу моря. Моряки разбредаются по палубе, корабль плывет вперед грудью на самое дно, и страшнее всего лишь то, что никого это не пугает. Так доверяют капитану, что уверены в том, что все будет хорошо? Да даже Чонгук себе настолько не доверяет. Тэхёна же приковало к носу корабля: все стоит, смотрит, наблюдает, даже как будто не шевелится. Вэй пытается потыкать его пальцем, на что сам Тэхён реагирует только поворотом головы, потом, наверное, хмурится, вслушиваясь. И чего вот Вэю от него надо? Неужели покормить хочет? Да что бы ни предлагал — неважно. Важно то, что Тэхён в любом случае отказывается. Качает головой, даже, наверное, бросает что-то ироничное, что тут же смешивается с плеском волн и ревом моря. Чонгук очень пытается расслышать, всмотреться, понять. Что-нибудь уже понять. Почему море гневается? Почему поднялся уровень воды? Как с этим всем связан Тэхён? Может, Йерин действительно солгала? Ошиблась? Тэхён не выглядит как тот, кто мог бы спасти мир. Он скорее выглядит как тот, кто мог бы его уничтожить, разрушить, низвергнуть до царства мертвых. В его морских радужках волны плещутся яростнее, чем те, что омывают корму корабля, а улыбка ядовитая, вьется змеей, нашептывает что-то. Почти кошмар наяву. Такой красивый, что выть хочется, но красота эта тоже обманчивая, опасная. Такой красотой заманивают в сети и топят, ради такой красоты завоевывают города, покоряют моря, чтобы потом пасть к ногам и молить о пощаде. Тэхён вряд ли кого-то пощадит, по глазам видно. Они у него даже в ночи какие-то слишком лазурные, почти светятся, опасно светятся. Так сияют воды только перед приходом Морского Палача, их живой легенды, огромного спрута, что одними своими щупальцами способен переломить корабль пополам. А что прячет Тэхён? — Дай мне саблю, — он бросает это в спину, когда Чонгук, в последний раз обойдя весь корабль, собирается уже спрятать себя в каюте и снова подумать. О Тэхёне подумать, и это только звучит романтично, а на деле жутко. — С чего это? — оборачивается, недоуменно вскинув бровь. — Чтобы я мог себя защитить. — От кого тебе себя защищать? — Чонгук смеется. — Кто знает, — ему будто даже и не холодно. Будто ничего на свете его не волнует, не трогает. Стоит под ледяными порывами ветра, щурится, потом отплевывается от челки, чтобы получше раскрыть свой морской взгляд и попытаться проникнуть им в самое сердце. — Мало ли какие опасности нас ждут на пути? Я же тебе живой нужен, разве нет? — Сабля не сделает тебя более живым, — а вот других членов команды может сделать более мертвыми. Чонгук же не настолько глуп, чтобы давать пирату оружие? — Скажи спасибо, что ты не сидишь в трюме. — А ты и так можешь? — Тэхён деланно удивленно выгибает брови. — А с виду такой душка, — обиженно дует губы, — глаза как два камушка. Драгоценных. Таки-ие наивные. Чонгук хмыкает. Ему часто такое говорят. Особенно про глаза, мол, такие черные, красивые, как агат, посеребренный алмазной стружкой, чего только ни придумают девицы, и стоит распахнуть их пошире, так сразу чуть ли не на ребенка похож. Не слишком удобно, когда он грозный страж морей, который одним своим видом должен наводить ужас. — Все сказал? — складывает руки на груди, любопытно склонив голову вбок. — Я тебя предупреждаю: чем больше ты кривляешься, тем меньше у меня к тебе доверия. А чем меньше у меня к тебе доверия, тем выше вероятность того, что остаток пути ты проведешь связанным в бочке с кляпом во рту. Тэхён ахает, оскорбленно прижав ладонь к груди.

***

Утром Ким Тэхён не находится на палубе, и Чимин только пожимает плечами на прямой вопрос капитана: — Когда я выходил из кубрика, он спал. Разбудить его? — Не надо. Пусть спит. Это не проявление жалости или снисходительности, а скорее разумный поступок, потому что, если Ким Тэхёна разбудить, он выползет на палубу, и за ним надо будет следить, чтобы не натворил дел. У Чонгука ни времени следить за ним нет, ни желания особо. Солнце совсем не прячется за облаками, будто нарочно пытается залезть сразу в глаза, обжечь зрачок, море отражает его до того неприятно, что смотреть нет сил. Буквально больно. Джэхён, их штурман, устало покачивается у штурвала и зевает, прикрыв рот кулаком. Даже не сразу замечает капитана, пока вглядывается в горизонт слезящимися глазами. — Иди спать, — Чонгук кладет ладонь на плечо, отчего Джэхён вздрагивает от неожиданности и крепче цепляется за штурвал. Ну да, вдруг украдут? — Сейчас, — сонно моргает, обернувшись, — выровняю курс. — На карте отметил все? — Да, капитан. Чонгук склоняется над ней, задумчиво прикусив губу. Прошли только сутки с отплытия с Обезглавленного, и мысль о том, что они банально не успеют доплыть с такой-то скоростью, ввергает в ужас. — Не хмурьтесь, капитан, — Джэхён отходит от штурвала, позволив ему раскрутиться, потом сам склоняется над картой, — все будет нормально. — Ты же совсем не знаешь, о чем говоришь. — Надо подвязать паруса, — именно поэтому, наверное, теперь он говорит о том, что доподлинно знает. Обернуться и крикнуть Кацу заняться парусами Чонгук не успевает. И, наверное, это то, за что ему нравится его команда — все подхватывают на лету, точно зная, что именно от них требуется. И Кацу знает, вот и карабкается уже на рею, за ним следом спешит Гай. Хосок болтается на вантах, Вэй привычно ковыряется со своими бочками. О, остальные, наверное, спят. Ветер ласкает кожу лица почти нежно, как будто утешающе, и даже не верится, что море может так сильно гневаться, когда стоит настолько солнечная погода. Джэхён передает штурвал из рук в руки, чтобы устало спуститься в кубрик и упасть лицом в подушку. Примерно там же должен спать сейчас Тэхён, и Чонгук вновь вспоминает о его существовании, когда разглядывает далекую линию горизонта, перемешивающееся с небом море. Когда волны, несмотря на мягкость ветра, все-таки поднимаются и угрожающе облизывают корму корабля. Возможно, они все же однажды пойдут ко дну. Хотя каждый на корабле к этому готов — другие на «Фаэтон» и не попали бы: только готовые отдать жизнь за императора, пускай и не кровного наследника. Пускай самозванца, но этого самозванца одобрил народ, и Чонгук отстраненно думает, что теперь точно так же полагается на помощь пирата. Этот пират вышлепывает к полудню своими босыми ногами на палубу громко, будто намеренно пытается оповестить даже рыб о том, что проснулся, а потом еще так довольно жмурится лучам солнца, что невольно вспоминается мрак темниц на Обезглавленном. Соскучился, наверное. Кацу даже отвлекается от паруса, чтобы тоже устремить взгляд на Тэхёна с высоты реи. Все на судне к нему присматриваются, принюхиваются. Они и друг к другу так присматривались, не то чтобы это удивляет. Чонгук даже с легкой усмешкой вспоминает первые деньки их службы, когда каждый был скорее похож на ощетинившуюся кошку — никакой слаженности. Чимин мочил палубы вместо того, чтобы скрести, Юнги на них поскальзывался и до того плотно сжимал губы, что было страшно, что лопнут. Это сейчас ему не страшно сразу залепить подзатыльник. Хосок вот орать не стеснялся, а сейчас скорее рукой махнет и свалит в кубрик, потирая ушибленную поясницу. Забавное было время. А сейчас вот притерлись. Доверяют. Доверяют не в том плане, которое часто можно встретить в романтических отношениях или среди членов семьи — по-морскому доверяют. Иногда другого выбора не остается, они ведь почти всегда все вместе на судне, среди волн и штормов, в бури и штили, под палящими лучами солнца и с саблями за поясом. В таком случае волей неволей, но доверять начнешь. Притрутся ли к Тэхёну? Порча же на корабле, но и с ней можно сжиться. Так Вэй иногда привязывался к пленным пиратам, не понимая, что те просто дурили его, как бабки на базаре, горланя о том, что рыба наисвежайшая, только-только из моря выловила. Чонгук усмехается от этой мысли, снова переводит взгляд на горизонт. Направление ветра изменилось, надо проверить, не сходит ли с курса «Фаэтон». Плыть им о-очень долго, оттого и надо набраться терпения. Это вообще самое главное — без терпения на море никуда, вот капитан и берется за штурвал, плавно выравнивая курс. Где-то за спиной Кацу досадно стонет, что только-только натянул паруса. Ким Тэхён тоже где-то на борту, и его взгляд Чонгук буквально ощущает: острый такой, между лопаток, потом выше, к загривку, почти дыхание. Чуть позже — прямо перед носом. Подходит, лениво шаркая ногами по доскам, любопытно присматривается к карте, совсем не обращая внимания на нахмурившегося капитана. — Это Сол, — сонно моргает на Чонгука одним глазом, потирая второй кулаком, — бог Солнца, если тебе вдруг неизвестно. Ему не нравится, что Луна прячется от него под ладонью Гигны, поэтому он хочет ее разрушить, — легко пожимает плечами, — именно поэтому нам и нужно плыть к сердцу моря, — что он несет вообще? — Потому что это единственный способ связаться с богами. Ну и надо хорошенько попросить Сола, чтобы он не уничтожал мир. И замолкает, явно довольный собой. Рассматривает Чонгука как диковинку, ведет языком по губам. Аж проснулся весь от радости, что принес какой-то бред на блюдечке. Чонгук, видимо, настолько скептично выгибает бровь, что именно от этого Тэхён улыбается еще шире. Почти сияет, самого великого Сола пересвечивает. — И изо всех сил надеяться, что он согласится. Что за бред? Капитан еще раз на всякий случай обводит Тэхёна взглядом с ног до головы, но это просто чтобы убедиться в его абсолютной невменяемости, а потом возвращается взглядом к морю, к ровной линии горизонта, вечному ориентиру. Его никогда не удается достичь, но каждый человек по жизни стремится именно к нему. Забавно. В какой-то мере достичь горизонта, как и пойти к сердцу моря, — означает погибнуть. Каждый, кому удалось, просто упал с ладони Гигны. Именно поэтому к горизонту можно стремиться, но никогда не стоит действительно его достигать. — Как видишь, — Тэхёна, кажется, ни капельки не смущает гробовое молчание капитана. Принимается мельтешить перед лицом, шумно шлепая босыми стопами по доскам, как будто ладонями по ушам хлопает. Но ими он просто для артистичности размахивает — совсем не хлопает, — мое присутствие на корабле не необходимо. Уверен, ты и без меня отлично справишься с переговорами. Ты же вон какой, — рисует руками в воздухе что-то неясное, — упрямый. Сол таких любит. А я его просто выведу из себя, и тогда мы все точно умрем, — аж щурится от удовольствия, — у меня это хорошо получается, я знаю. Видел бы ты, как забавно дергается у тебя бровь. Чонгук прикрывает глаза всего лишь на мгновение. — Что ты несешь? — Ну тебе же не понравилась моя вчерашняя легенда, — по голосу слышно — губы надул, — я принес новую. Что, и эта тоже не подходит? Тц. Даже вот не дожидается ответа капитана. Бубнит что-то про грязных пиратов, а пират тут вообще-то он, никак не Чонгук, испускает сразу десять удрученных вздохов, потом еще ладонь ко лбу прикладывает со страдальческим выражением лица, и все ради того, чтобы подраматизировать перед капитаном. Волнует ли его это? Да как-то не особо. Не то чтобы Чонгук не встречал до этого тех, кто из кожи вон лезет, лишь бы вывести человека из себя. Таких вообще везде полно: и на море, и на суше. — Кацу, паруса! — Да, капитан! Тэхён мельтешит где-то на периферии, едва ли боковым зрением его заметить можно, но Чонгук все-таки замечает. Скорее даже просто держит в поле зрения, чтобы убедиться в том, что их «единственная надежда» не утопила себя в волнах. Но тот вроде не пытается. Оскорбляется до глубины души, что его театр одного актера прервали столько грубо и резко, показательно громко ушлепывает в противоположную сторону и потом долго рассматривает издалека, как Хосок болтается на вантах и помогает Кацу подвязывать паруса. К полудню из кубрика выползает Чимин с белым лицом, потому что в некоторые дни его всегда укачивает так, будто он никогда до этого не плавал на судне. Погода, что ли, влияет? Хотя Чонгук все еще думает, что это дело рук Юнги, вдруг тот проклятия научился насылать? — Сколько лет плаваешь, а самые элементарные вещи делать так и не научился, — где-то со спины. О, Чимин, вероятно, снова схватился за щетку. — Меня не палубы драить нанимали, — огрызается еще. Но он всегда огрызается, когда только-только проснется, а потом вроде оттаивает. Это Юнги никогда не оттаивает, а остальные в команде вполне себе теплые, добрые и совсем не злобные. Даже забавно то, насколько хорошо Чонгук успел выучить их всех за пять лет. Хотя не то чтобы это удивляет — это скорее естественно для людей, которые круглые сутки находятся рядом. Можно было бы сказать «семья», но… наверное, все-таки не семья. Семья — это когда добровольно, а не по долгу службы. Семье не платят, чтобы она оставалась семьей, а им платят, оттого и однажды они разбредутся по разным сторонам света и, вероятно, забудут друг друга как страшный сон. Как и забудут «Фаэтон». Только Ким Тэхёна разве что не забудут — кошмар наяву, такие не забываются никогда, и Чонгук сдерживает порыв закатить глаза, когда тот снова упрямо выпрашивает- — Саблю, — и складывает руки на груди, — от того, что ты меня игнорируешь, я не отстану. Мне нужна сабля. — От того, что ты ноешь, я не стану к тебе более благосклонным, — Чонгук добродушен в этот момент, — меня даже забавляют твои попытки вывести меня из себя, — улыбается уголками губ, — как будто цирковую собачку на борт взял. Ну правда. Зато вот теперь вообще не скучно будет на «Фаэтоне». Всегда найдется тот, кто изрядно потреплет нервы. Чонгук то ли страшится, то ли предвкушает. Сейчас пока по большей мере и правда без разницы, но почему-то все равно не возникает сомнений, что рано или поздно Ким Тэхён его достанет, настолько достанет, что и правда проведет весь путь до сердца моря за привычной ему решеткой. Темницы у них на судне специально для таких, как он, есть. — Так мне погавкать, чтобы ты ко мне прислушался? — как будто даже ироничное. — Можешь попробовать. Тэхён не гавкает, хотя с него, наверное, сталось бы. Но не гавкает он не потому, что передумывает в пользу чего-то еще более глупого и безбашенного, нет. Ему скорее не предоставляется возможности, и Чонгук, честное слово, всего лишь на мгновение отводит от него взгляд к морю, а потом сразу обратно, но обратно потому, что слышит, как Тэхён сдавленно ругается, судорожные хлопки крыльев и такие привычные сердцу крики. Крики чайки. Сам Тэхён ругается только потому, что вышеупомянутая уселась ему на голову и с каким-то даже удивительным для чаек упорством вцепилась ему клювом в волосы. Видать, с рыбой перепутала. На палубе все даже дела свои бросают, чтобы поглазеть на то, как легендарный пират борется с птицей. Обычной птицей. И ругается. Ругается Тэхён громко и нецензурно, как и подобает пиратам, и, возможно, от этого все пролетающие чайки в округе принимают его за своего. Кто знает, может, для них это звучит куда более оскорбительно, чем для людей? В любом случае через каких-то жалких секунд тридцать Тэхён уже скорее представляет из себя жердочку для птиц. Их… штук пять? Чонгук кусает губу, чтобы не засмеяться в голос, и даже пытается сосчитать точно, но это просто невозможно с учетом того, что их количество увеличивается в прямой пропорции с громкостью ругани Тэхёна. Помочь или не помочь? Нет, с одной стороны вот прям сам за что боролся, на то и напоролся. Сидел бы себе в кубрике, и не пытались бы его сожрать чайки. — Капитан, — Чимин, осторожно касается локтя, — не то чтобы мне прям жаль его до глубины души, но он разве… не единственная надежда на спасение мира? Точно… Чонгук вздыхает. Разогнать птиц не получается. К Чонгуку они, правда, не лезут — скорее отлетают на безопасное расстояние, чтобы потом снова с большей агрессией напасть на Тэхёна. И чего они к нему так привязались? Это даже обескураживает. Никогда за столько лет на море Чонгук не видел, чтобы чайки нападали на людей. Может, Тэхён какой-нибудь рыбий потомок? Приходится схватить его за локти и буквально утащить в капитанскую каюту. О, он даже не брыкается — вообще молчит, как и молчат все члены команды. Работа на судне буквально встает. Тоже в шоке, видимо. Чонгук вот даже ругаться не будет. Когда им еще доведется увидеть, как пират, обманувший саму смерть, отчаянно борется с чайками? Птицы разлетаются сами, стоит только затащить Тэхёна в каюту. Отцепляются от волос, плеч, выпархивают через услужливо распахнутую дверь с криками. Чонгук облегченно выдыхает. И что это было? Говорят, животные лучше всех предчувствуют приближение опасности, но Тэхён ведь не опасность. Он скорее надежда, которой ему явно не хочется быть. Или это боги наслали? Вдруг они больше всех желают, чтобы ладонь Гигны низверглась в царство мертвых? Что там Тэхён про Сола говорил? Вдруг не соврал? Сам Тэхён жмурится до последнего, стоит на месте как отлупленный тапком кот, прижавший уши к голове, до тех пор, пока последняя птица не выпархивает из каюты, пока не хлопает дверь, а капитан снова не начинает смеяться. Из-за всего сразу, но больше — из-за внешнего вида Тэхёна: волосы всклокочены, все в перьях, на лице — ни царапинки, а рубашка мятая, рваная местами, взгляд, когда он распахивает глаза, ошалевший. — Я вроде сказал погавкать, — многозначительно выгибает брови еще, — а не стонать и скрипеть. — Вот именно для этого мне и нужна сабля, — Тэхён отплевывается от перьев. Даже игнорирует очевидную шпильку и лишь руки в стороны разводит, мол, видишь, что может случиться? — От чаек защищаться? — со смехом. — И от чаек тоже. — Не волнуйся, — Чонгук миролюбиво кладет ему ладонь на плечо, почти даже нежно улыбаясь. Даром что у Тэхёна глаза от этой улыбки закатываются, — я ни за что не дам в обиду нашу единственную надежду на спасение мира. Придется отгонять от тебя птиц. — Не особо вы, ленивый-ним, спешили их отгонять. Как ведром ледяной воды. Веселье слетает вместе с пробежавшими вниз по коже мурашками. Чонгук хмурится, вглядываясь в лазурные глаза Тэхёна, в плавный изгиб мягкой в это мгновение улыбки, тот еще и голову задирает, явно довольный собой. Старик Чжоу, наверное, сказал бы, что Тэхён просто неотесанный юнец, слишком многое возомнивший о себе, а Фаэтон, вероятно, пожалел бы. — Я говорил тебе не называть меня так, — голос садится до шепота, даже скорее угрожающего шипения, чтобы Тэхён точно понял, что с ним не шутят. Но тот, кажется, не понимает — фыркает, гордо задрав нос. Не отвечает, но явно дает понять, что слушаться точно не станет. Вольный, как птица. Чайки. Как будто вот не его они только что подрали. На судне все еще стоит гробовая тишина, лишь волны плещутся да ветер треплет паруса. О, все, вероятно, все еще не совсем понимают, как вообще реагировать на произошедшее. Чонгук тоже не понимает. Возможно, именно от этого серьезно сдвигает брови к переносице, сложив руки на груди. Как там говорят? Посмеялись и хватит. — А теперь ты мне объяснишь, — шаг, и Тэхён отступает спиной назад, тут же подозрительно сощурившись. Чувствует, видимо, что смешного дальше ничего не будет, — с чего это вдруг на тебя напали птицы? — Мне-то откуда- Прерывается на полуслове на тихое шипение, стукнувшись головой о шкаф позади себя. Перехватывает руку Чонгука за запястье. От горла не отрывает — скорее просто держит, тут же вскинув гневный взгляд. — Послушай, — вкрадчивым шепотом, — если с тобой что-то на этом судне происходит, значит, это происходит неслучайно. И я в жизни не поверю, что ты не знаешь тому причины. Поэтому спрашиваю еще раз: почему на тебя напали птицы? Пальцы сжимаются чуть крепче. О, Чонгук только недавно думал о том, что шея у Тэхёна тонкая, как раз идеально под удушение подходит. Даже горько от мысли, что прошло всего ничего, и вот они уже здесь. В ответ только глумливый смешок. — Мне нравится, как ты пытаешься угрожать тому, кого ни за что на свете не убьешь, — как будто даже ласково оглаживает пальцами запястье Чонгука, — продолжай. — Я не говорил, что убью тебя, — Тэхён на эти слова многозначительно выгибает бровь, явно намекая на схватившую его за горло ладонь. Удивляет ли Чонгука то, что его даже не боятся? Пиратов в целом редко пугает перспектива умереть, а конкретно этот столько раз клал свою шею под лезвие, что точно уже давно должен был забыть, что такое страх смерти, — но сделать так, чтобы путь к сердцу моря ты провел в ужасных муках — могу. — Какое черствое у вас сердце, капитан-ним. — Считай, что у меня его нет. На эти слова у Тэхёна в глазах загорается что-то настолько опасное, что Чонгук буквально давит в себе порыв отшатнуться. Терпит прижавшуюся к груди ладонь, прямо над сердцем, оно у него сейчас до абсурда спокойное, ровное, но Тэхёна интересует скорее факт его наличия. — Есть, — парирует, — и если ты не можешь меня убить, то я, — миленько улыбается, — вполне себе. И меня совесть не замучает. У меня ее вообще нет, если ты не заметил. Вполне себе заметил. Найдите Чонгуку хотя бы одного пирата с совестью. Вряд ли Тэхён как-то разительно отличается от остальных. Разве что глаза невероятные. Вот таких Чонгук еще ни у кого не видел. — Попробуй. Тэхён дергается вперед — Чонгук крепче придавливает его обратно к дверце шкафа, усмехнувшись. — И все? — склоняет голову к плечу, щурится, — мне даже досадно, что ты и есть тот самый пират, о котором столько легенд ходит. Зазнавшийся мальчишка, не более. Мне напомнить тебе, как надо разговаривать со старшими? В ответ тишина. Злая тишина, с яростным дыханием, сжавшимися вокруг запястья пальцами, блеском угрозы в лазурных радужках. Эта угроза не пугает — скорее завораживает, но Чонгук не из тех, кто легко обманывается. И опасности его не привлекают, хоть они и сопровождают его практически всю его жизнь. Никого ближе у Чонгука, вероятно, и нет. — Я не знаю, почему на меня напали птицы, — Тэхён, кажется, сдается. Опускает руки, даже расслабляется. Отпускать его не хочется только потому, что это не более чем уступка, вовсе не поражение. Пираты не умеют проигрывать — они либо сразу насмерть, либо долгими и упорными уловками и обманами. Может, просто в темницу его бросить? — Неправильный ответ. — Какой есть, — выгибает бровь теперь, — или, хочешь, я его придумаю? Но тогда, боюсь, гнев ваш, злой-ним, будет сильнее, чем если я скажу правду. Чонгук отрывает его от шкафа, чтобы с силой приложить обратно затылком. — У тебя со слухом проблемы?! — Нет, — хрипит, пытаясь отодрать пальцы от своего горла, — но, боюсь, тебе придется смириться. С исполнением приказов у меня точно проблемы. Ним-ним-ним, что будешь делать, если я в каждое свое обращение к тебе буду его добавлять? У тебя не только с доверием, но и с этим какие-то проблемы? Как-то многовато для одного человека, ты выбери что-то одно. Воздух он заглатывает шумно, стоит только отшатнуться назад. Потирает горло, а улыбается как назло довольно. — Так что выбираешь? «Ним» или правду? Чонгук сжимает руки в кулаки, тяжело выдохнув. Отворачивается. — А ты умеешь говорить правду? — А что изменится от моего ответа? Ты внезапно начнешь мне доверять? — Я никому не доверяю. Только разве что морю и команде. Но команду в целом в этот список тяжело не включать — выбора нет. Притерлись же. Тэхён улыбается. Странно улыбается, слишком гордо для того, кого буквально пару секунд до этого держали за шею, угрожая придушить. — Правильно, недоверчивый-ним, — кивает, — никому не доверяй. Никогда, — шепотом. Вкрадчивым и отчего-то даже зловещим.