Море пророчит бурю, карты — любовь

— Погодите. Куда мы идём? Выход — там!

— Мне надо спасти ещё одну скотину.

Одной из самых странных плохих примет на корабле Чонгук всегда считал радугу. Она яркая, красочная и всегда разливается по небу после дождя, будто робко улыбаясь и скромно обещая, что еще немного, и все наладится. В Пернатом особенно сладко было наблюдать ее по утрам, когда город еще спал, разве что кошки копошились в размокших после дождливой ночи коробках и витиевато струился в небо из труб дымок. Чонгук в такие дни грел кости под слабыми лучами солнца, высоко задрав лицо к проглядывающей на жидком, заплаканном небе радуге, и думал, что теперь точно станет лучше. Но лучше не становилось еще довольно долго просто потому, что на деле так никогда не бывает, и, возможно, чтобы желания все-таки исполнялись, надо действительно спускаться к морю и загадывать их у богини любви, а не с надеждой разглядывать радугу. Но все равно становилось чуть-чуть легче, будто сам факт того, что после дождя всегда выглядывает солнце, а за ним яркая-яркая радуга, как если бы кто-то разлил краски по небу, а потом провел по ним дугу ладонью, обещал, что когда-нибудь и у Чонгука в жизни выйдет такая радуга. Она и вышла, на самом деле, но, как и полагает радугам, совсем ненадолго, а потом скрылась в ночных переулках. У радуги был совсем не яркий — черный капюшон, но красочности ей добавлял мягкий голос и большие теплые ладони. Ночное благословение. Чонгук проговаривает эти два слова больше чтобы не забыть, как будто бы он вообще может, а потом обращает взгляд на настоящую радугу в небе. Ночью «Фаэтон» залило дождем, пару раз пришлось просыпаться и помогать команде выводить корабль из сильных волн, мочить рубашку под косыми каплями и надеяться, что море на сей раз не нацелилось утянуть и их на дно. Не нацелилось. На утро, как и полагается после таких дождливых ночей, вышло солнце, окропило блеском соленую палубу и растянуло занавеской на небе радугу. В жизни Чонгука это солнце соизмеримо со стариком Чжоу, хоть внешне он вовсе на солнце не походил — хмурый, ворчливый. От солнца в нем, наверное, был разве что теплый, лучистый смех. И дни на его корабле совсем не назовешь солнечными, но Чонгук всегда вспоминает их в такие холодные, под остывшим солнцем рассветы. В такие дни его обязательно ждало ведро воды, щетка, нечищенные доски, боль в костях, а к вечеру, как радуга после тяжелого дня, пара легенд тихим ворчливым голосом старика Чжоу. У него всегда было много историй за пазухой, а еще больше уроков, и Чонгук всегда с досадой думает, что он не успел усвоить все. Что старик Чжоу ушел к сердцу моря раньше, чем того хотел бы, если не сам Чонгук, то хотя бы Пернатый. Может, тот так тонет, потому что тоже скучает? Из усвоенных стариком Чжоу уроков — примета о радуге. На корабле она сулит трудности, и это все еще всегда удивляет. И почему такая красота обещает что-то нехорошее? На Тэхёна тоже похоже — красив смертельно, но сулит только трудности. В них Чонгук не сомневается, и в радуге, когда вглядывается в ее слабые очертания на рассветном небе, пока Вэй кряхтит и пыжится, счищая с досок соль, за его спиной, тоже не сомневается. Трудности еще как будут. Приметы все-таки не всегда врут, но еще меньше врут глаза Ким Тэхёна, когда изо всех сил шепчут «со мной будет сложно». Чонгук всегда считал себя особо терпеливым, но даже он на седьмой, всего лишь на седьмой день их сосуществования на корабле едва сдержался, чтобы не схватиться за волосы с воем, пока Тэхён мило улыбался под смешки кока, Тито то есть, и переминался с ноги на ногу с невинным: — Ну у меня правда аллергия на рыбу. — Ты спокойно ел ее все эти дни, — сухое напоминание. Даже равнодушное. Практически. То, что дергается глаз — это уже нервное. — Да, — Тэхён серьезно кивает, — поэтому и развилась. Какой идиот будет есть одну только рыбу? Чонгук его тогда лицом в тарелку от безысходности макнул. Попытался, по крайней мере, но Ким Тэхёна не зря называют ловким: он лишь грациозно выскользнул из-под потянувшейся к нему ладони и упорхнул на палубу. Ненадолго упорхнул, потому что там на него снова накинулась свора чаек. Те самые трудности. Не чайки, само собой, — их упорное нежелание оставить Тэхёна в покое. Чонгук даже не знает, из-за чего именно в итоге решился на то, о чем думал почти с первого дня их совместного плавания: из-за того, что недоразумение буквально могут склевать птицы, того, что он уже порядка сотни раз погрозился отправиться вплавь обратно на Обезглавленный, или абсурда, что стабильно вылетает из его рта: — Это все из-за чаек. Они стали есть людей вместо рыбы, рыбы стало больше, из-за этого увеличился объем воды и-и-и- И именно поэтому он сидит за решеткой уже вторые сутки. Честно говоря, это успокаивало только первый день, потому что на второй он начал… орать. Буквально орать. В Пернатом по ночам так могли горланить коты, а Тэхён не кот, но орет даже истошнее. Орет что-то совсем невнятное, слов не разобрать, но Тито все равно вздрагивает с поварешкой в руках, когда пытается налить похлебку в тарелку. Удивленно оглядывается на капитана. Чонгук даже не меняет выражения своего лица. Если честно, он в какой-то мере даже чего-то такого и ожидал. Не то чтобы прям ждал, но понимал, что вряд ли Ким Тэхён будет сидеть сложа руки после того, как ему довелось вновь вкусить свободы. Относительной свободы, конечно, но тем не менее. — Это?.. — Тэхён, да, — со вздохом. В камбуз как раз в этот момент с круглыми глазами вваливается Вэй и тут же с порога, повиснув на распахнувшейся двери, то ли жалуется, то ли жалеет: — Он кричит, что будет грызть прутья зубами, обломает их, распорет десну, получит заражение крови и умрет. Тито давится смешком. Чонгуку вообще не смешно. — Ты бы хоть ему тряпку в рот засунул, — Юнги тоже не особо доволен сложившейся ситуацией. — У нас Рю и Кацу спят. И Чимин. И Джэхён скоро пойдет. Он просто всех- Тэхён заходит на новый круг в своих воплях, перекрикивая даже Юнги, и Чонгук разъяренно вскакивает со стула, едва ли не опрокидывая его. Хватает со стола первую попавшуюся тряпку, а потом до того злобно топает на нижнюю палубу, что Вэй выскакивает следом, видимо, испугавшись за незавидную судьбу Тэхёна, но, кажется, вовремя смекает, что помогать пиратам — гиблое дело, оттого и остается на месте. Его взгляд сочувствующе упирается в лопатки и провожает вплоть до входа на нижнюю палубу. У Чонгука скрипят зубы, когда открывает дверь в темницу. Та с грохотом отлетает в стену, а вопли Тэхёна затихают буквально в то же мгновение. И так кошки тоже делают: орут так истошно, будто их заживо режут, но стоит только перевести на них взгляд, так сразу бровки домиком, глаза бездонные и такое тоненькое жалобное «мяу» в ответ. Тэхён, правда, не мяукает, а лишь прикрывает рот и напрягает уголки губ, чтобы не разулыбаться. Невинно хлопает ресницами из-за решетки, усевшись на полу и скрестив ноги. Глаза его практически искрятся от удовольствия в полумраке. И ведь ни слова не говорит — только с нарастающим любопытством следит, что же такого сделает капитан. На тряпку еще косится, понимает, видимо, какая судьба его ожидает. — Знаешь легенду о Биабане? — потом хрипит ни с того, ни с сего. Ну конечно, вряд ли бы его вопли прошли бесследно. — Чего? — Чонгук аж столбенеет от неожиданности с ключом в руках. Тэхён взирает на него через прутья решетки снизу вверх, снисходительно вздернув уголки губ. — Легенду о Биабане, — повторяется, — ну, который бог пламени. Покровитель Биабании, — ну спасибо, а то Чонгук не услышал с первого раза, — его бесит, что большую часть ладони Гигны занимает вода, поэтому он поместил пламя внутрь сердца моря, чтобы сжечь его и уничтожить мир, — и еще так ручки в стороны разводит, мол, вот, капитан. После этого Чонгук дергано вставляет ключ в замочную скважину и до того резко его проворачивает, что едва ли не разламывает. Прутчатая дверца стукается о решетку с таким звоном, что Тэхён морщится. В принципе он не успевает сделать больше ничего, кроме как сморщиться, потому что в следующее мгновение Чонгук уже, присев на колени рядом, притягивает его к себе за ворот рубахи и истерично пытается запихнуть ему в рот тряпку. — Достал, — цедит, — у меня полкоманды спит. — Я просто, — это недоразумение смеется, отплевываясь и уворачиваясь, — хотел рассказать тебе легенду! — Рот открой! — То закрой, то открой, — жалуется еще, — определись, непостоянный-ним. Чонгук в этот момент действительно изо всех сил сдерживает желание просто размазать его голову о стенку. Кусается ведь еще, зараза. Больно кусается, пихается, отползая к стене. Такая глупость. Чонгук вообще никогда в жизни таких невозможных людей не встречал. И вот повезло же именно Ким Тэхёну стать надеждой мира на спасение! Тряпка, выпав из рук, с чваком приземляется на ледяной пол. Та короткая вспышка злости, которая могла стоить Тэхёну пару конечностей или, как минимум, комфортного существования на «Фаэтоне» не со связанными руками и ногами и кляпом во рту, сходит на нет так же внезапно, как и ослепила парой минут ранее. Тэхён шумно дышит, вжимаясь лопатками в доски, вскидывает взгляд сквозь нападавшие на лоб пряди. Довольный. — Что, — сипит теперь. Наорался всласть, может, хоть голос у него сядет? — И эта легенда не нравится? С губ срывается истеричный смешок. Чонгук обессиленно опускает руки по швам, хмуро вглядываясь в практически беззаботное лицо Тэхёна. Вот вообще ничто человека не колышет: сидит себе на полу, волосы поправляет. — Пламя Биабана? — устало. — И как его потушить? Тэхён задумывается. Водит взглядом по доскам, будто швы пересчитывает, пальцами перебирает край собственной рубахи, а когда поднимает взгляд, он у него до того невинный, что почти даже верится. Лучистый-лучистый, самая спокойная морская гладь под солнцем, наивнее бывают только дети. — Я не придумал, — честно признается, — но, уверен, ты и без меня найдешь способ. — Не придумал… — Чонгук глухо повторяет. И что ему говорить императору? Что Ким Тэхён просто пока не придумал очередную сказку, как спасти мир? Как после этого верить Йерин? А если он и правда понятия не имеет, что делать, и просто цепляется за возможность побыть на свободе? Нет, тогда бы не стал так рваться на Обезглавленный. Тэхён под взглядом Чонгука смирнеет: убирает это абсолютно глупое, глумливое выражение лица, сам разглядывает, чуть нахмурившись, плавно вздымается его грудь, ровная линия выпрямленных губ могла бы стать для кого-то горизонтом, красивый же. Ужасно красивый, но Чонгук, устало поднимаясь с колен, лишь угрюмо думает о том, что если на всем белом свете есть хотя бы один человек, который когда-то доверился Ким Тэхёну, то капитан ему от всего сердца сочувствует. Потому что невозможно представить ситуацию, в которой доверившийся Ким Тэхёну не пожалел о своем же решении. Тэхён в целом как будто не умеет разговаривать серьезно — только лишь молчать или врать, юлить, заигрывать. Так он, например, заигрывает взглядом с волнами и шепчет им, что соскучился, когда выходит вслед за Чонгуком из своей темницы. И двух суток не прошло, а он снова на свободе. Добился своего. Это не ощущается как поражение — скорее злость и бессилие одновременно, потому что невозможный. Невозможный-невозможный-невозможный. Чонгук правда таких никогда не встречал, оттого, наверное, складка поперек лба становится буквально бороздой. Джэхён косится на нее, а потом почти шепотом сообщает, что они скоро войдут в китовые воды. Красивое место, умиротворяющее. Чонгуку, правда, пока ни разу не доводилось слышать песнь наводняющих это место китов — только легенды об огромных созданиях, что выбрасываются над поверхностью воды и волнуют море пуще прежнего. Не будет ли это опасно с учетом того, как сильно в последние пару лет разбушевались волны? Они окропляют лицо каплями, как будто изо всех сил стараются достать до пассажиров судна. Чонгук молча стоит у борта, вглядываясь в воду, и на мгновение кажется, что она бурлит и крутится. Даже ветер сгущается, хлещет по щекам. От мысли, что под ними образуется воронка, становится не по себе. Приходится встряхнуть головой. Бояться нельзя. Моря бояться нельзя, оно, как никто другой, всегда чувствует страх. Это самый верный способ пойти на дно. — Ты бы поспал, — Чимин, недавно выползший из кубрика, встает плечом к плечу, — выглядишь настолько мрачно, что я даже боюсь спрашивать, чего такого сделал Ким Тэхён? — А ты не слышал его воплей? — А, — удивленное, — я думал, мне это приснилось, — замолкает. Ненадолго замолкает, правда, — смеяться начинает. Чонгук аж оборачивается недоуменно. — Вот же дурной, — выдавливает Чимин сквозь смех, — меня это даже восхищает. — Что восхищает? — мрачно. — Что он не придумал ничего лучше, кроме как орать дурниной, чтобы его выпустили из темницы? — Ну да? — веселое. — Любой другой просто начал бы умолять, а это вон как… — покусывает губы, — ох весело же будет. И звучит до того предвкушающе, что Чонгук еще больше хмурится. — Всем, кроме тебя, — торопливо добавляет Чимин. — Спасибо, стало легче. — У вас есть куры! На истошный вопль Тэхёна оборачиваются все присутствующие на палубе. А тот еще вываливается на нее настолько взбудораженный, что Чонгук с кормы корабля буквально чует волны восторга и негодования, одновременно исходящие от бедствия. И толку-то было выпускать его, если все равно продолжает вопить как резаный? Чонгук досадно прикрывает глаза на пару секунд. И без того ясно, что конкретно сейчас вывело из себя этого представителя нечеловекообразных. Кур он, видите ли, нашел. Шарится по кораблю без зазрения совести. Главное, чтобы шеи им не пошел сворачивать в поисках мяса. — Не трогай кур, — требует, стоит Тэхёну подойти чуть ближе. — Мясо, — тот выгибает бровь. — Вы пичкаете себя одной только рыбой, — негодующе вскидывает ладони, — когда есть свежее мясо! — Они несут яйца. Чимин сообщает настолько очевидную вещь, что Тэхён замолкает, недоуменно на него уставившись. Обычно он предпочитает просто игнорировать существование абсолютно всех членов команды в буквальном смысле. Ходит хвостиком за капитаном, либо наблюдает за всеми со стороны, но никогда даже заговорить с ними не пытается и в целом просто молчит, отворачиваясь, если Вэй, например, что-то у него спрашивает. Напоминает неприрученного звереныша, который кусает руки, которые его кормят. Такими часто бывают беспризорники, и Чонгук, вероятно, тоже стал бы таким, не подхвати его Фаэтон раньше. Веру в людей он, наверное, только поэтому не растерял. У Тэхёна явно с этим проблемы гораздо большие: люди ему вообще не нужны. Капитана он просто пытается дергать за хвост, чтобы сильнее вывести из себя, а на остальных почти рычит. «Почти» лишь потому, что рычать он в целом не умеет, человек же. Хотя в последнем Чонгук иногда сомневается. — Да ты что? — а тут Тэхён, видимо, не выдерживает. Впервые отвечает кому-то, кто не капитан корабля, снова строит удивленные глазки. Руку еще в карман сует, достает оттуда яйцо с таким видом, будто это слиток золота, не менее. Демонстрирует его довольно, хлопая ресницами: — Эти, что ли? У них в Пернатом на площади иногда выступали похожие на Тэхёна шутники, и почему-то всегда все смеялись, а Чонгуку никогда не было смешно, потому что все это было не больше чем фарс и второсортный юмор, который сейчас Тэхён тоже демонстрирует всеми силами, лишь бы только из себя вывести. Досадно признавать, что получается у него весьма неплохо. Легче просто его не слушать вообще. Это одновременно еще и тяжелее всего, потому что, если начинаешь в открытую игнорировать Ким Тэхёна, тот обязательно придумывает способ привлечь внимание. Команда на него в целом его практически не обращает, а если обращает, то тоже просто недоуменно пялится на то, как Тэхён волочится хвостиком за капитаном и все пытается-пытается сделать так, чтобы его снова посадили за решетку. Вот пусть Чимин с ним и разбирается. А Чонгук… делами своими капитанскими займется. Ему надо с маршрутом свериться, проверить, не сбились ли они с курса, и попросить Гая пересчитать провизию и… кур. Мало ли Тэхён одну все-таки придушил и запрятал где-нибудь, чтобы потом обглодать в ночи? Тэхён ему даже дорогу уступает, не пытается докопаться еще больше. Чувствует, что на ближайший час выпил уже все соки из капитана и больше ему пока ничего не перепадет, наверное. Чонгук ему вот искреннее желает морской болезни, чтобы лежал пластом весь путь до сердца моря и периодически блевал за борт. Так хотя бы времени ни на что другое не будет. Или, может, чайки ему язык откусят? Тэхён им его иногда показывает, когда их совсем немного. Сейчас конкретно одна летит: хлопки крыльев слышно еще издалека, хочется предвкушающе усмехнуться, даже остановиться и поглазеть, но проблема в том, что глазеть не на что. Тэхён разве что очень хмуро взирает на нацелившуюся на него птицу, а потом с психу швыряет в нее яйцо. Попадает. В клюв. И то ли яйцо было изначально треснутое, то ли Тэхён кинул его с такой силой на чистой злобе, что разбивается оно буквально вдребезги, а чайка… падает, оглушенная на доски. Если действительно оглушенная. Чимин недоуменно моргает. — Нельзя убивать чаек, — бормочет. Хотя это, конечно, не примета — просто поверье. Чонгук сам его никогда не придерживался, потому что в их мироустройстве все еще есть царство мертвых, куда и отправляются все души погибших, но многие моряки все же продолжают верить, что чайки — это души тех, кто отправился к сердцу моря. Будь это правдой, возможно, среди одной из чаек была и душа старика Чжоу. Он, наверное, агрессивнее остальных цеплялся бы за патлы Тэхёна. Всегда, сколько бы ни ворчал, и правда готов был в горло вцепиться, но никогда не дал бы в обиду Чонгука. Чонгуку обидно, что он не смог отплатить тем же. Не успел. Сейчас, наверное, поздно переживать о том, что уже не изменишь, но, если вдруг чайки — все же души утонувших, то можно хотя бы помочь им. Кто знает, вдруг и правда где-то среди одинаковых клювов затесался и острый старика Чжоу? Чонгук присаживается на корточки около упавшей птицы, мельком скосив взгляд на Тэхёна. — Тебя даже чайки не переваривают, — но это выходит как-то обреченно, — не знаю, радует ли меня или огорчает тот факт, что в этих водах не водятся альбатросы. Его вот яйцом не оглушишь. — Были бы тут альбатросы, я бы на них уже обратно на Обезглавленный улетел. — Вплавь уже передумал? Чайка… вроде живая. Чонгук осторожно поднимает ее на руки, с легкой брезгливостью стирая с клюва остатки растекшегося склизкого белка, потом задумчиво глядит на напряженно замершего рядом Тэхёна. — Она живая? — Переживаешь, что ее сородичи прилетят мстить? — расслабленно. — Не смешно. — Да кто ж смеется? — но это скорее под нос. Чайка в руках чуть шевелит крыльями, кажется, приходя в себя, и Чонгук спешит к борту, закрывая ее спиной от Тэхёна. Вдруг увидит его и снова в бой кинется? Чонгук сам иногда с трудом сдерживает желание вцепиться ему зубами в шею. Один раз даже не сдержал — пальцами вцепился, только ничего это не дало. Чайка торопливо выпархивает с рук, тут же кривовато взметая в воздух и устремляясь в небо, и довольно забавным кажется тот факт, что Тэхён глядит на ее полет то ли завистливо, то ли облегченно. Вздыхает еще, как-то даже расстроенно поджав губы. Удивительно, что он вообще может за кого-то переживать. — Даже не верится в то, что судьба птицы тебя волнует больше, чем своя собственная. — Птицы не виноваты, — странный ответ. — В чем? — В том, что им хочется жить, — еще более странный. Тем более от того, кто сам только что чуть не убил ее собственными руками. Правда, поиронизировать над этим Чонгук не успевает — Чимин вклинивается: — Тэхён, — с усталым вздохом, — не кричи больше, пожалуйста. У нас многие члены команды спят после ночного дежурства. Ты их разбудишь. Пытается вот выйти на адекватный диалог. Даже просит его о чем-то. И пиратов разве что о пощаде обычно умоляют, но те редко кого действительно щадят, так что Чонгук лишь усмехается этой наивной попытке уговорить. Тэхён глядит на Чимина равнодушно, с легким налетом насмешки или что-то около того, пренебрежения, может. Делает пару шагов в сторону. — Ладно. Хотя голос его звучит даже преувеличенно сухо. Чимин благодарно улыбается. — Спасибо. — Какого- Взгляд упирается Тэхёну в лопатки, а тот берет и бессовестно уходит. Разворачивается, как ни в чем не бывало, едва ли не посвистывает и криво усмехается перед этим Чонгуку. Специально потому что. Специально из себя выводит. — Ты просто не пытался с ним нормально поговорить, — заботливо поясняет Чимин. — Нет, — с яростным выдохом, — он просто назло. Чонгуку назло. Ведь что бесит больше всего, как ни прямое неуважение капитана корабля? Наверное, в случае Чонгука — ничего.

***

К вечеру сгущается небо. Не так сгущается, как когда просто наступает темное время суток, Сол по своей излюбленной традиции закрадывается под ладонь Гигны, а Луна так же медленно собирается из-под нее выползать, чтобы не пересекаться со своим солнечным преследователем. По-другому сгущается: темнеют тучи, плотнее и жестче становится ветер, хлещущий по щекам. Холоднее становится. Чонгук хмурится то ли ему, то ли просто своей усталости, натягивая ванты — те трещат под напором ветра, скрипит и мачта, будто стонет недовольно, машут паруса. Опять с курса сошли? — Кацу! — Да, капитан? — тот поднимает голову, оторвав взгляд от якорной цепи, и вопросительно выгибает бровь. — Паруса машут! — Джэхён курс меняет, — поясняет, — сейчас полезем! Хосок, паруса! А Хосок вообще уже карабкается. Чонгук со вздохом опускает руки. Выглядывает за борт. Там темная-темная вода, будто сгнившая, будто все самое грязное, что хранится на дне, смешалось и выплыло на поверхность. Море болеет и тревожно плещется. Недоброе предчувствие. Но оно у Чонгука еще с того самого момента, когда с уст Йерин сорвались роковые слова, все никак уходить не хочет, все мерещатся какие-то ужасы по ночам, почти кошмары, тянутся со дна щупальца, гневно сверкают разъеденные солью глаза гридов. У Тэхёна они тоже сверкают, тоже опасно, какой-то невиданной ранее хитростью, хотя улыбка на губах расслабленная. Ветер играется с прядями его волос, снова надувает рубашку парусом, потом прижимает к позвоночнику, снова надувает и так по кругу, пока Тэхён любуется сгнившим морем. Не наблюдать за ним не получается. Тревожно. Вот именно тревожно от его нахождения на судне, будто черную метку сам на палубу пустил, и теперь та распространяется чумой. Чонгук ненадолго прикрывает глаза. Наверное, стоит пойти поспать. А то еще немного, и ему вместо лица Тэхёна мертвецы всякие будут мерещиться. — Чимин где? — это он спрашивает у Вэя, когда тот с каким-то даже забавно заскучавшим лицом скребет щеткой палубу. Видать, оттого, что на него все свалили, такое заскучавшее. — На нижней палубе был, — лениво отзывается, — должен скоро вернуться. Тито попросил его яиц набрать. Хорошо, что Чимина, а не Тэхёна. Снова взгляд магнитится к бедствию. Тот остаток дня и правда провел в каком-то поразительном спокойствии, разве что иногда лениво огрызался, но больше все равно молчал, с праздным любопытством наблюдая за работой команды. Сейчас вот оборачивается, взгляд капитана ловит. Меланхолично ловит, скорее со скуки. Выгибает бровь, явно недоумевая. Чонгук усмехается. Шагает ближе: не так, чтобы совсем, но, если захочет заговорить, услышат друг друга. Молча вглядывается в лазурные радужки. Если море грязное и потемневшее, то у Тэхёна в глазах — чистое-чистое, будто он забрал себе все самое светлое, что таят в себе морские воды, а теперь упивается концом света. Хотя по его виду не скажешь, что сейчас он прям упивается, — просто сохраняет напряженное молчание, позволяя ветру бесноваться в волосах. Где-то вдалеке снова слышится какой-то особенно тоскливый зов моря. Или это киты? Их не должно быть слышно с такого расстояния, да и слишком шумно, а человеческие уши и без того с трудом улавливают их стенания. Почему-то китовый рев всегда больше похож на болезненные стоны. Может, это просто они так кричат, просто настолько громко, что даже Чонгук слышит? — Мы вошли в китовые воды? — Тэхён нарушает тишину. Спрашивает спокойно, даже тихо с учетом того, как истошно он орал всю первую половину дня. Заправляет прядь волос за ухо. — Вошли. Впрочем, для обычных моряков они ничем особо не отличаются от других: воды как воды. Изредка можно увидеть, как киты выбрасываются на поверхность — хорошая примета, потому что совсем редкость. Чонгуку китов до этого видеть не доводилось, всю жизнь одну только радугу и наблюдал. Если под трудностями подразумевается Тэхён, то кит, наверное, может сразу сулить то, что цели они своей все же добьются, как бы тяжело ни было. Хочется в это верить, и особенно сильно ровно в тот момент, когда ровно за спиной Тэхёна выбрасывается на поверхность невероятных размеров белый кит с этим стенающим, рвущим на части сердце криком. Остатки лучей солнца отражаются о гладкую кожу, проходятся по приставшим к ней паразитам-ракушкам, и в груди замирает дыхание. Все в это мгновение замирает, в голове блаженная тишина, эхо ударившегося о воздух крика и пульс. Плавный изгиб крупного хвоста, почти пируэт в воздухе, капли морской воды окропляют лицо, и даже ветер стынет, не желая мешать волшебству момента. Чонгук даже не думал, что ему однажды удастся увидеть это своими глазами. Красиво. Красиво настолько, что хотелось бы продлить этот момент, но кит падает обратно в воду, пускает волну. Дарит надежду на благополучное плавание, покачивается корабль и трещат натянутые ванты, скрипит мачта, палуба идет такой же волной под ногами. Чонгука невольно ведет в сторону. Так же пошатывается и Тэхён, врезаясь спиной в борт, а потом быстро оборачивается к воде и заглядывает в нее, так нахмурившись, что становится не по себе. — Боишься? — Чонгук не глумится — действительно интересуется. Это же должно пугать, даже ему было бы страшно, окажись такое создание, большое, крупное, практически неуязвимое для рук человека, ровно за спиной. Одним только ударом хвоста может отправить корабль на дно. — Не то чтобы, — Тэхён чуть поворачивает голову, слегка нахмурившись, — не в этом дело. Чонгук выгибает брови. Тогда в чем? Киты, появляющиеся рядом с кораблем, это всегда хорошо, буквально самая настоящая удача, потому что людей они всегда стараются избегать, и нужно радоваться тому, что им благоволит судьба, а Тэхён все хмурится-хмурится. Тревожно хмурится. Его тревога невольно передается и Чонгуку: тоже теперь хмурится. — Киты не нападают на суда, — уточняет. — Чайки не нападают на людей, — шепотом парирует Тэхён. Странно, что Чонгук вообще его слышит, у Тэхёна частоты не для людского слуха: какие-то свои, пиратские, а сейчас его слова почти оглушают. Чонгук не хотел бы их слышать. Не хотел бы бояться, не тогда, когда своими глазами только что увидел кита. Когда прекрасно понимает, что может значить для «Фаэтона» нападение вот такого кита. Может, Тэхён ошибается? Ничего не происходит. Только бедствие заглядывает в воду, еще более хмуро, чем до этого, заглядывает, всматривается, щурясь. — Надо уплывать, — говорит, — срочно. У вас есть ветер в бутылочке? Чонгук цепляется руками за борт, перегибаясь через него. Что он там видит? Сквозь плотную потемневшую под медленно, но верно вечереющим небом едва ли можно что-то разглядеть, а Тэхён напрягается всем телом, сжав руки в кулаки, и сипит своим охрипшим от криков горлом: — Он нападет. И это роковые слова. От удара в киль сотрясается весь корабль разом. Ощущение, что почти встает над водой, и Чонгук кренится всем телом вперед, скользят пальцы по борту в попытке удержаться. Не выходит. Даже подумать толком не успевает — только испуганно глотнуть воздуха, а потом затылок ударяется о корму корабля, в глазах темнеет. А вот удар о воду почти не ощущается: она будто расходится, радостно принимая в свои объятия, и сразу утягивает ближе ко дну. Глубоко-глубоко. Легкие содрогаются от обжигающего холода, затопляет, заковывает, словно жидким льдом. Мгновенно сводит ноги, и Чонгук в последний момент останавливает себя от панической попытки вдохнуть воздуха. Ничего, кроме воды, он не вдохнет. Вокруг темно. Темно настолько, что возникает ощущение, что Чонгук просто… отключился? Возможно. Или спит. По ночам ему иногда и не такое может присниться. Руки судорожно гребут в попытке выплыть наверх, горят легкие. Холодно. Ужасно холодно. Нельзя поддаваться панике. Нельзя дать утянуть себя под киль. Нельзя… тонуть. Корабль совсем не видно. Или, может, это он такой темный-темный? Чонгук протягивает руку в попытке нащупать борт, но натыкается на что-то гладкое, с редкими шершавыми, даже острыми участками. Одергивает ладонь от ужаса, совсем не от боли, хоть палец и обожгло залившей мелкий порез солью. В уши забивается рев, тот самый стенающий китовый плач, тоскующий, и мышцы деревенеют. А потом взмах хвоста, трещит корабль, и под водой это почти оглушает. Глубже затягивает на дно от всплеска воды. Пальцы хранят ощущение гладкой китовой кожи, и от этого дрожь вдоль позвоночника проходит с такой же силой, с какой его корабль пытаются отхлестать хвостом. Хотя какая дрожь под водой? Глаза горят от соли, полыхают легкие и хочется вдохнуть, но нельзя-нельзя-нельзя. И на что он надеется? Это конец. На мгновение становится даже смешно от такой глупости. Умер в самом начале пути, да? Еще и так глупо. И зачем тогда Фаэтон его вообще спасал?.. Обидно. Он так его и не нашел. Даже не поблагодарил. Только и делал, что отнимал жизни у таких же отнимающих жизни да рассекал моря. И где в этом смысл? Бесполезный. Чонгук едва ли сдерживает порыв засмеяться, а потом в горло все-таки хлынет вода. От испуга вдох не сделать не получается. Если бы Чонгук выжил, ему бы, наверное, до конца жизни снились в кошмарах киты. Их глаза. Трудностями, вероятно, был все же совсем не Тэхён. Даже поразительно то, как кристально четко и ясно Чонгук видит в окружившей его тьме черный, заплывший, но внимательный и настолько осознанный глаз, что становится жутко. Даже просто от мысли, что Чонгук… вплотную. Что на него смотрят в упор, наверняка видят затопившую легкие панику на пару с водой, и руки уже не пытаются вытолкнуть тело на поверхность. Чонгук даже не знал, что можно оцепенеть под водой. Разве человек не пытается спасти себя до последнего? Особенно когда тонет. Как же темно. Холодно. Хочется уплыть подальше, но вперившийся в лицо китовый глаз наоборот пригвождает к месту. Отправляет глубже ко дну. Чонгук даже тело свое не чувствует. Совсем. Вцепившаяся в запястье ладонь выводит из оцепенения моментально. Ощущается сразу все: и дурман в голове от недостатка кислорода, и вода в легких, и холод, пронизывающий до самых кончиков пальцев, и мелкие ракушечные порезы на них. Даже страх ощущает, тот самый ужас, столь свойственный людям перед смертью. Тело бездумно дергается в попытке спастись, содрогается, желая выжить, обернувшиеся пальцы вокруг запястья тянут куда-то выше. Выше-выше-выше, пока голова не выныривает над поверхностью. — Вытаскивайте их! Быстрее! Юнги! Плохо слышно. Чонгук даже не сразу понимает, что это от забившейся в уши воды, что запястье больше не обхватывают — теперь плечи, что из груди рвется кашель, и он всем телом опирается на кого-то. В воде опирается. Сейчас оба ко дну пойдут. Море волнуется. Оно всегда волнуется, но теперь волнуется особенно. Перед глазами вновь черный, залитый жиром китовый взгляд, мерещится взмах его хвоста, глухо выходит вода из легких. У Тэхёна хмуро сведены брови к переносице и прилипла челка ко лбу. Губы синие от холода, почти вплотную к губам Чонгука и все продолжают что-то шептать, обжигая контрастно горячим дыханием. Чонгук даже не понимает, что цепляется за него с такой силой, что сам тянет их обоих на дно. — Прекрати дергаться, — тоже с трудом улавливает, — ты не тонешь. Успокойся. Только от этого становится еще более жутко. От того, что под водой течение, и Чонгуку не надо даже гадать, от чего это течение. Мерещится фантомное прикосновение гладкой кожи к стопам, будто прям под самыми ногами, осталось только раскрыть пасть, и… мир будет уничтожен. Потому что Тэхён тоже в воде. Потому что тот, из-за кого на корабль вообще напал кит, самое миролюбивое существо на свете, счастливое знамение, что принесло только трудности, тоже в воде. Тоже утонет. Наверное, только эта мысль помогает взять себя в руки. — Поплыли отсюда, — одними губами, едва касаясь ими щеки Тэхёна, и у того бегут мурашки по шее, а Чонгук зачем-то это замечает и хмуро оборачивается на корабль. Какие-то ненужные детали. — Быстрее. Он потом из Тэхёна всю душу вытрясет за то, что вообще нырнул в воду, но это потом. Потом-потом, если выживут вообще. Корабль недалеко — спасительная мысль. Тэхён не отцепляется, хотя должен, вообще-то. Должен плюнуть на все и спасаться — это буквально его долг, и Чонгука чуть ли не до вспышек перед глазами злит его такое халатное отношение к себе. Настолько, что страх уходит на второй план. Ладони разгребают воду, Тэхён тихо ругается, пару раз уходя в нее с головой, и каждый — почти остановкой сердца. Чонгук вытаскивает его за плечи, пока самого утягивает глубже. Море колеблется от малейшего движения хвоста кита, его фантомный взгляд мерещится в волнах и пронзает лопатки. Сейчас будет еще холоднее — эта мысль уже спасительная. Перед глазами дорожка изо льда, наколдованная руками Юнги, постоянно разламывающаяся, дрейфующая, с корабля никого не слышно, но они что-то явно агрессивно кричат с палубы, Чонгук подталкивает Тэхёна в лопатки и сам захлебывается и водой, и криком. — Шевелись! — Холодно, — оскорбленное. — А в воду нырять тебе было не холодно?! — А тебе?! Жаль, что нельзя все-таки утопить его в море. — Плыви! Юнги, забирай его! — С ума сошел?! Вылазь давай! — Тэхён мертвой хваткой цепляется за плечи Чонгука. — Я что, зря жопой своей рисковал, пока тебя вытаскивал? А ну быстро вылез! Бегом! «Бегом» — это, конечно, образно: по воде босиком не пробежишься, а у Чонгука еще и сапоги. И тянущая вниз сабля, и он вспоминает о ней только сейчас. Без зазрения совести сбрасывает. Пусть идет ко дну. С трудом вылезает на дрейфующий осколок льда. А если разрушится? — Не дергайтесь там! — крики у Чимина истеричные. — Сейчас Юнги вас притянет! Тэхён стучит зубами, судорожно растирая плечи, вокруг стенает ветер, и все произошедшее кажется не более чем сном. Не может быть такого, чтобы кит напал на корабль. Не может быть такого, что корабль вообще выстоял после этого нападения. Не может быть, что им удалось спастись. Чонгук тревожно вглядывается в воду, а потом снова видит очертания хвоста, и у него кружится голова. Или от удара об корпус корабля кружится? Кусок льда в считанные секунды стукается о спущенную шлюпку, и Тэхёна приходится толкать в лопатки, до того он медлительный. Переморозился, что ли? У самого зуб на зуб не попадает. Рубаха липнет к телу, вода спускается буквально ручьями, а взгляды у команды ошарашенные, стоит только вылезти на палубу, но радостные. Вэй вообще в слезах стоит. Бросается еще сразу чуть ли не на шею с тихим бормотанием: что-то о том, как он рад, что капитан выжил, но Чонгук только отстраненно приобнимает его за лопатки, выхрипывая приказ: — Доставайте ветер в бутылочке. Джэхён, держи курс на мелководье. Только не переусердствуй. На мель не сядь. Корабль снова трясет. Будто эта огромная рыбина специально ждала, когда они выберутся на борт, а стоило только подумать, что все спасены, снова накинулась на «Фаэтон». Все буквально разбегаются по палубе. Чонгук устало приваливается бедрами к борту. — Отойди, — от Тэхёна, но уже какое-то истеричное, — снова свалиться хочешь? И сползает на пол, обхватывая дрожащими пальцами колени, шмыгает носом. Мокрый с головы до ног, с него так же течет в три ручья, а губы как будто еще более синие. Скукоживается. Чонгук раздраженно смахивает влагу со своего лица. — Никогда, — цедит, — никогда больше не вздумай рисковать собой ради жизни кого-либо из команды. Забавно то, что Тэхён реагирует совсем не так, как ждал этого капитан. Злится как будто, хотя должен гордиться, ему же прямым текстом сказали, что ценнее его жизни на этом корабле ничего и никого нет. А Тэхён злится, вскидывает взгляд, нахмурив брови, стискивает дрожащие от холода плечи. — Мог бы просто сказать «спасибо», — выплевывает. Чонгук его впервые таким злым видит. Это даже немного приводит в чувства. Зачем он вообще за ним в воду сиганул? Это настолько безрассудно, что даже слов не находится. Ему настолько умереть хочется? Вообще жизнь не дорога? Хочется на него наорать, но слова стынут в горле. Жизнь все-таки спас. Чонгук не настолько неблагодарный, чтобы после этого еще и разборки устраивать, оттого и просто забирает из рук буквально на всех порах подлетевшего Тито одеяло, опускается рядом с Тэхёном на колени. На плечи накидывает. Тот цепляется за него побелевшими от холода пальцами и стучит зубами, гневно заглядывая в глаза Чонгука. — Переодеться надо, — со вздохом, ладони смахивают с его лица влагу, спускаются на дрожащие плечи, чуть растирая, и Тэхён хмурится еще больше, а Чонгук хмурится вслед за ним. — Если ты сляжешь с воспалением легких, тебя тут никто не сможет вылечить. Вставай. — Пока не услышу свое «спасибо», с места не сдвинусь. — Спасибо, — это говорит не Чонгук — Тито. Буквально хрипит, отпихивая капитана в сторону, — спасибо, Тэхён. Если бы не ты- У него голос обрывается. Тэхён отвлекается от капитана, тут же недоуменно заглядывая уже в глаза Тито. Чонгук точно так же заглядывает. — Тито, — чуть сморщившись, — не разводи драму на пустом месте. — Ты чуть не погиб! — И что? — раздраженное. — Мы тут все можем погибнуть, и каждый об этом знает. — И это повод не переживать друг за друга? Это повод не лить друг по другу слезы. Повод выполнять свой долг в первую очередь. А их задача — мир спасти. Чонгук далеко не похож на мир, чтобы так о нем печься, но он даже близко не знает, как донести это до Тито, когда он глядит столь возмущенно и обиженно. Дергано поправляет свои кудри, щурит зеленые глаза, в это мгновение темные, как болото. Так он обычно на пиратов смотрит, а сейчас на капитана. Приходится просто тихо выдохнуть и покачать головой. — Все в порядке, — умиротворяющим тоном, — можешь налить что-нибудь теплое? — Только не рыбную похлебку, — сипит Тэхён. Корабль мчится по волнам и шатается, вдалеке снова мерещатся жуткие крики кита, он же выбрасывается на поверхность вновь где-то за кормой корабля, Чонгук улавливает это краем глаза, и в жилах снова стынет кровь. — Чай? — а эти двое, кажется, даже не обращают внимания на тряску. Ну да, ничего же страшного не происходит! Тито шатает из стороны в сторону, а Тэхёна не шатает только потому, что Чонгук все еще удерживает его за плечи. На случай, если он вдруг вновь в воду решит броситься. Вдруг это была просто попытка красиво умереть, но спасти все-таки получилось? Оттого он так досадно кусает губы, бросая на капитана чуть ли не обвиняющие взгляды. И в чем обвиняет? — Давай чай, — ненадолго прикрывает глаза, — а сахар есть? — почти с надеждой. Удивительно, что не мясо требует. Чонгук почему-то даже улыбается. Ладони вспенивают мокрые волосы в попытке хотя бы немного просушить, и сам Тэхён на это только недовольно ежится, покосившись на капитана, но не вырывается. И правда на дикого похож. — Для тебя есть, — у Тито голос улыбается. Как мало надо для того, чтобы расположить к себе. Об этом не только Чонгук задумывается — Тэхён тоже, по глазам видно. Глядит вслед ускакавшему Тито, встряхивает головой, рассыпав мокрые волосы по лбу. Забавный и нахохлившийся. Хотя правильнее было бы сказать, что непривыкший к тому, что к нему, такому грязному пирату, относятся по-человечески. Почему-то хочется улыбнуться. — Хватит чураться команды, — но Чонгук только вздыхает, с удвоенной силой принимаясь растирать Тэхёну плечи. — Ты здесь как минимум на три месяца. Будешь от них шарахаться — вряд ли доживешь до сердца моря. Мне нужно, чтобы все работали слаженно, а не воевали. И ты тоже теперь временно часть моей команды, поэтому прекрати на них скалиться. Они тебе ничего плохого не сделают. Тэхён глядит на него даже иронично: — Жизни учишь, капитан? Ответить Чонгук, впрочем, не успевает. Чимин налетает буквально вихрем. — Ты как? — в лицо всматривается. — Порядок? — Все нормально. — А ты? — теперь к Тэхёну. Тот хмурится, отведя взгляд в сторону: — Да, все хорошо. И все-таки сорвал ведь голос своими воплями сегодня. Это почти вызывает усмешку, но Чонгук вовремя ее давит. Тянет Тэхёна за локоть на себя. — Иди переоденься и грейся. — Я же сказал, что- — Спасибо, что спас, — перебивает, заглядывая в глаза. Тэхён так и замолкает, удивленно округлив свои. — Мое мнение об этом не изменится, но спасибо. В следующий раз даже не вздумай рисковать своей жизнью. — Так волнуешься обо мне? Чонгук все-таки не выдерживает: усмехается. — Да, волнуюсь, — щурится, — и мы оба прекрасно знаем, почему. Иди. И не высовывайся, пока мы не отплывем на безопасное расстояние от китовых вод, — потом уже поворачивается к Чимину: — Что с «Фаэтоном»? Пробоины есть? — Одна, но небольшая. Не критичная. Когда Тэхён прыгнул с корабля, его кит как раз шибанул и немного пробил. Как так вообще вышло? Всего одна пробоина? Это почти можно назвать каким-то божественным везением. Точно от того, что кита встретили — хорошее знамение же. Хочется истерично рассмеяться. — Тэхён, — сколько раз нужно его еще толкнуть, чтобы он начал шевелиться? За шкирку его переодеваться тащить? — А ты? И спрашивает довольно просто. Даже без издевок. Поднимает голову, заглядывая в глаза, плотнее кутается в одеяло, дрожа как листочек на ветру. Смешанные чувства. Какая ему вообще разница? Потом еще бровь выгибает, довольно скептично оглядывая Чонгука с ног до головы. И чего хочет? — Иди. Теперь закатывает глаза. С кряхтением встает на ноги, шмыгнув носом. Чонгук, кажется, даже слышит, как у того стучат зубы. Самому так же холодно. А на плечах оказывается небрежно накинутое одеяло, смысла в котором, на самом деле, нет абсолютно никакого: такое же мокрое. Тэхён бесшумно плетется в каюту, и линия его сжавшихся на ветру плеч явно выдает его недовольство. Чонгук с тихим смешком стягивает с себя одеяло, накинутое скорее из вредности, чем из заботы, а потом пытается выжать его. Не особо успешно. Только раны на пальцах сильнее бередит да оставляет пару маленьких кровавых пятен. Снова натягивает на плечи. Теплее все еще не становится. Хочется горячего чая, сухой одежды, поспать и переварить все. Но это подождет. Надо разобраться, что там с кораблем. И все ли живы. Никого же не- — Ты такой неблагодарный, — Чимин перебивает все мысли одним своим грустным вздохом. — Чего? — возмущенное. — Неблагодарный, — пожимает плечами, — он, не раздумывая, за тобой в воду сиганул. Сразу же. Его чуть кит не сожрал, я видел. А он все равно за тобой поплыл, искал тебя под водой. Раза два выныривал и обратно нырял, когда любой бы уже решил, что тебя не спасти. Мне даже стыдно. Он же вообще шкет, а кинулся в воду так, будто в ней и был рожден, пока мы все просто в ступоре стояли вместо того, чтобы попытаться тебя вытащить. Это… ненужные подробности. Чонгук дергает головой, отмахиваясь от мыслей. От ощущения гладкой кожи в ледяной воде под пальцами, от заплывшего черного ока в той же воде. Точно потом кошмары сниться будут. Вздыхает. — Ты прекрасно понимаешь, почему я злюсь. — Понимаю, — Чимин не спорит. — Но это не значит, что можно быть неблагодарным. С каких пор у них на суднах вообще оправдывают пиратов? Хочется сморщиться и запротестовать, но Чонгук только сжимает губы в полоску и молчит. Хмурится. И вот приспичило же этому бедствию в воду сигануть. Будто всеми силами пытается капитану доказать, что что? Что не все пираты — сплошь и рядом отъявленные мерзавцы? Но не будь Тэхён отъявленным мерзавцем, не подставлял бы голову под лезвие на Обезглавленном. А совесть гадостливо шепчет, что именно эта голова, а ничья другая, спасла ему сегодня жизнь.