Море пророчит бурю, карты — любовь

Когда ты знаешь, что некому прикрыть твою спину, начинаешь сражаться в любой ситуации.

Сон на корабле всегда самый сладкий именно в те дни, когда море едва покачивает волнами судно, будто убаюкивающие руки матери, и совсем тихо нашептывает шумом волн колыбельные. Это не сравнится с холодными ночами на улице или, что, конечно, лучше — обычной кроватью в теплом доме, под толстым одеялом, в тепле и уюте. Возможно, кто-то предпочел бы и последний вариант, но Чонгуку почему-то всегда лучше всего спится именно на корабле, среди знакомых волн, слушая их успокаивающий шепот и чувствуя, как медленно тяжелеет уставшее и замерзшее после долгого и трудного дня тело. Кажется, будут кошмары — последняя мысль ровно перед тем, как провалиться в сон, но их, на удивление, все-таки нет. Кошмары преследуют разве что наяву, и иногда по ладони ползет ощущение гладкой китовой кожи, а подсохшие уже к утру следующего дня ранки на подушечках пальцев толкают воспоминанием в воду, и за спиной мерещится тяжелый черный взгляд. Как правило, это всегда оказывается Тэхён, но его взгляды не тяжелые, а скорее любопытные, легкие, морские-морские. Всяко лучше, чем вспоминать те ужас и оцепенение, охватившие все тело ровно в тот момент, когда Чонгук заметил перед собой кита. Вероятно, все-таки ничего хорошего они не предрекают. В целом не происходит ничего счастливого, хотя команда радуется так, будто они по меньшей мере спасли мир от уничтожения. А это просто Тэхён спас капитана. Хотя иногда бывает такое, что один человек заменяет целый мир, и Чонгук даже в какой-то мере это понимал. У него тоже был человек, который был буквально центром его маленького, детского мира. Как стекались все жители Пернатого на главной площади, так и Чонгук весь концентрировался на этом человеке, впитывая его слова и прикосновения, как губка, чтобы одним днем отпустить его ко дну. Не в буквальном смысле — старик Чжоу скорее ушел сам, а Чонгук только тогда понял, что ему не хватает ощущения сухой морщинистой ладони на плече. И всегда теперь будет не хватать. Удивительно бывают привлекательны люди, которые совершенно не стремятся таковыми быть. Старик Чжоу был ворчлив, недоверчив, черств, но любим практически каждым, кто встречался ему на пути, а Тэхён… а Тэхён теперь любим командой Чонгука. Это не удивляет. Сам Тэхён только удивляется и пару дней действительно еще косится на них совсем дико, каждый раз с такой силой хмуря брови, будто решает в своей голове какие-то невероятно сложные загадки. А вот это даже умиляет. Чонгук проверяет узлы как раз в тот момент, когда Тэхён просто встает рядом, кажется, изо всех сил скрываясь от внимания Вэя, и даже ничего не говорит. Возможно, сам устал от того, что ему приходится терпеть повышенное внимание сразу девяти человек. В какой-то мере это даже полезно — Чонгук вот одного его внимание терпит и порой с ума сходит. Тито наливает ему побольше похлебки, которую Тэхён черпает ложкой и каждый раз выливает обратно в плошку, кажется, пытаясь рассмотреть в супе что-то невероятно важное. Таким же взглядом он потом смотрит на море и таким же на всех членов команды. Как будто в души их пытается заглянуть и изо всех сил не понимает, почему они так добры. А Тэхён просто спас капитана, и самого Чонгука все еще совсем не удивляет такая реакция команды, но расстраивает. Совсем немного, потому что именно так ощущается предательство. Вэй вообще спустя пару дней небольших притирок, которые в его случае выражаются незаметной попыткой прислониться плечом и понять, удобно ли или не очень, несется через всю палубу, вихрем пролетая мимо только проснувшегося Чонгука, с: — Тэхён, Тэхё-о-он! Тэхён меланхолично пялится куда-то в темные волны. Будто действительно что-то видит. — М? — хмурится, переведя взгляд на Вэя. — А ты на Обезглавленном головы видел? Юнги, мирно сосуществовавший рядом с Тэхёном в этот момент и точно так же распиливавший волны взглядом, что-то досадно простонал под нос. Чонгуку, если честно, тоже захотелось побиться лбом обо что-то твердое, когда Вэй задал свой вопрос. — Нет, — Тэхён кусает улыбку, тут же хитро заблестев взглядом. Дурачить людей ему всегда нравится больше всего. — Там сразу без голов ходят. Руки, ноги, плечи, — проводит по шее ребром ладони, — и все, — страшно округляет глаза. — Да блин, — досадное, — я имел в виду отрубленные. И вот сдались ему эти отрубленные головы… Но Вэю они все-таки сдались, оттого он и расспрашивает Тэхёна о них с таким пристрастием, будто никогда их не видел. Чонгук никогда не видел, чтобы его команда настолько сильно любила пирата. Этот пират таким вниманием явно не наслаждается, но спустя пару дней уже улыбается чуть больше обычного, и глаза у него прям сверкают, но больше они сверкают только тогда, когда в его голову наконец приходит идея, как можно еще больше позабавить себя и свое пиратское эго. — Капитан. Тэхён крадется кончиками пальцев по штурвалу, будто хочет хорошенько его покрутить и, может, завести их в воды куда более опасные, чем они плывут сейчас, а улыбается так, будто ничего хорошего Чонгук от него не услышит. Он в этом убеждается, когда косит на него взгляд, на мгновение оторвавшись от карты. — Чего? — бормочет, снова хватаясь за штурвал. — Если ты не пришел рассказать правду о том, что происходит с морем, можешь идти обратно. — Легенду об Изарре слышал? — Что изменится от моего ответа? — меланхоличное. Горизонт красивый сегодня. Солнце не припекает так, что хочется снять с себя кожу, даже море почти спокойное. Относительно того, каким оно бывает в последние дни, почти штиль. Волны только плещутся, но так, едва-едва, как колыбельная, кучерявятся облака — блажь. В такие моменты почти даже верится, что никакого конца света на самом деле и нет. Просто плывут куда-то там без определенной цели. — Изарра — это бог смерти, проводник душ, единственный, кто может спускаться в царство мертвых без страха погибнуть. Хотя сам Изарра предпочитал все равно жить с остальными богами, наверху, так как оттуда было прекрасно видно все его владения, и ни одна душа не могла ускользнуть из-под его зоркого ока, — а потом случается Ким Тэхён, которому наплевать на то, хочет ли Чонгук его слушать или нет. — Но теперь из-за того, что ладонь Гигны буквально загораживает собой мир мертвецов от мира богов, Изарра вынужден жить внизу, среди душ погибших, и следить, чтобы ни одна не сбежала. А наверху осталась его возлюбленная Луна… Все, что она может, это залезать под ладонь, и, едва касаясь ногами царства мертвых, смотреть на то, как ее возлюбленный даже не может просто поднять на нее взгляд, — ненадолго замолкает. Даже как-то особенно грустно вздыхает: — Но всякий раз, когда он все-таки магнитится к любимой, души ускользают из царства мертвых и просачиваются через сердце моря. Звучит тоскливо и красиво. Правдиво? В какой-то мере да. Тем более что по миру и так гуляет легенда о том, что Луна всякий раз уходит под ладонь Гигны в объятия к своему возлюбленному. Другой вопрос в том, что… — И? Тэхён улыбается уголками губ, чуть прищуренно всматриваясь в глаза Чонгука. — Души, что ускользают от всевидящего ока Изарры, принадлежат самым отъявленным мерзавцам, которые обречены на вечные муки без права на перерождение. Именно поэтому они пытаются найти способ сбежать в наш мир. Однако этот способ не дарует им вторую жизнь, потому что для того, чтобы душа обрела тело и разум, ей нужно родиться и пройти весь цикл от младенчества до старости. Единственный способ обойти это правило — пройти через сердце моря, как через щель, соединяющую божественный и человеческий мир, и зачерпнуть у него сил, чтобы обрести хотя бы какое-то подобие тела. Это его разрушает. И именно таким образом появляются гриды. Они, кстати, именно поэтому больше похожи на морских созданий, чем на людей. Вот это… будто уже больше похоже на правду. И снова легенда. Даже страшно от того, сколько их Тэхён знает. Откуда? — И что делать? Тэхён пожимает плечами. Один из любимых жестов — почти отмазка. Чонгук не понимает, злится он или нет. Скорее сжимает зубы от досады. — Не знаю, — добивает еще, — разве что попросить Изарру следить тщательнее? Или уничтожать те души, которые не заслуживают перерождения. Но он вряд ли на это пойдет. Не уверен в том, что это не будет считаться вмешательством в жизнь и смерть. Вполне вероятно, что Изарра просто откажется, потому что побоится, что тогда Акум низвергнет его в его же царство мертвых. Ясно все с ним. Чонгук даже не разочаровывается — только закатывает глаза, снова обращая все свое внимание к морю. Это, конечно, чревато тем, что Тэхён опять пойдет искать способы, как именно вывести капитана из себя, но это зло меньшее, чем разговаривать с ним и в каждом слове слышать попытку обмануть. Удивительно. — И чем тебе эта легенда не нравится? — Тэхён намеренно встает ровнехонько перед штурвалом, загораживая собой вид на прекрасный горизонт. — Какую ни принесу, все вам не то, вредный-ним. Пальцы чуть крепче сжимают штурвал. — Я знаю, что ты способен спасти мир, — Чонгук делится крошечной тайной, — поэтому пока я не услышу от тебя причину, почему именно ты, не поверю ни единому твоему слову. — А если я сам не знаю, почему я? — Не верю. Тэхён фыркает. Не пытается переубедить — смиряется и просто молча сваливает. Разглядывает снасти для рыбной ловли, будто видит их впервые, молча помогает Кацу с подвязкой машущих парусов, а еще позже — с преувеличенным интересом любуется курами. У Чонгука глаз дергается каждый раз, когда Тэхён собирается спуститься к ним, чтобы с тоской поглазеть на бегающее на ножках мясо. — Ну их же аж двадцать, — негодует. Еще и голову к ним засунуть пытается — Чонгук его за локоть оттаскивает в сторону, закатывая глаза. — Не суйся. Если тебя еще и куры начнут клевать, я тебя спасать не буду. — Да ты вообще когда-нибудь на других суднах видел курятники?! — ну конечно ему снова нужно попытаться засунуть свой любопытный нос к курам. — Вы бы еще ферму целую на корабле развели. — Они есть на всех имперских судах. — Ты сейчас попытался завуалированно унизить меня тем, что я всего лишь жалкий пират? Чонгук хмыкает, доставая с полки крупу. Бросает горсть через прутья, и куры сбегаются на нее с тихим кудахтаньем. Тэхёна напоминает. — А ты унижаешься от того, что я напоминаю тебе о том, кем ты являешься? Я думал, для тебя это повод для гордости. — Капитан-ним, вы любое слово можете обратить в оскорбление, — Тэхён жмется лопатками к прутьям клетки, сложив руки на груди. Взгляд его привычно не выражает ничего дельного — разве что только отражает отблески света сквозь крошечные окошки нижней палубы, густые брови насмешливо выгибаются, проминается ямочка на щеке. Эталон пирата — таких часто любят идеализировать дети: молодой, харизматичный, обаятельный, удалой, на все руки мастер, и даже смерти не угнаться за ним. Еще и свободный, конечно же. Хотя Тэхён не выглядит как тот, у кого любое дело в руках спорится — скорее уж как тот самый тип неудачников, которые каким-то чудом умудряются находить выход из всех неприятностей, в которые влипли по собственной глупости. Запястья у Тэхёна тонкие, костлявые, длинные пальцы, разве что подушечки да сама ладонь огрубевшие, как от тяжелой работы. И чем он там таким на Обезглавленном занимался? Или, может, еще с тех времен, когда в руке часто бывал клинок? Сам Тэхён весь скорее жилистый: хорошо проглядывают мускулы на руках, фигура плавная, широкие плечи и острый разлет ключиц, прячущийся за воротом рубахи. Длинный он еще, может, оттого и кажется столь тонким, и Чонгук каждый раз обманывается, а потом Тэхён без труда подтягивает себя на рею на одних руках, и приходится вспоминать, что слабакам на море точно не место. Может, он специально старается так выглядеть? Чтобы ослабить бдительность и напасть исподтишка. Но нападает вовсе не Тэхён — тот скорее как раз теряет бдительность. Не дождавшись ответа Чонгука, тихо хмыкает, отворачивается. Опрометчиво протягивает руку к прутьям, и в голове успевает мелькнуть мысль о том, что это чревато… — Айщ!.. …последствиями. — У меня только один вопрос, — Чонгук снова со вздохом тянет Тэхёна за локоть подальше от клетки. Тот хмуро разглядывает палец, изо всех сил недовольный тем, что его вообще клюнули. Жаль, что не заклевали. — Как ты умудрился яйцо достать и выйти живым? — Оно у самых прутьев лежало, — недовольное. Видать, от толчков моря укатилось. — Тебя вообще все живое на дух не переносит, — хотя этот факт скорее приносит удовольствие, чем удивляет. Есть ли смысл спрашивать, в чем причина такого нестандартного поведения животных? Тэхён дергает уголками губ, скосив взгляд на Чонгука, но оставляет без комментариев его шпильку. Только машет ладонью, кажется, спешит ретироваться. Чует, наверное, что пахнет нежелательными расспросами. Говорят, держи друзей близко, а врагов — еще ближе. Может, ему надо просто втереться в доверие к Тэхёну? Окружить заботой, теплом, пониманием, притвориться, что верит каждому его слову? Стоит только представить, и уже передергивает. Чонгук почти морщится от этой мысли, когда протягивает руку. Ловит за запястье. Тэхён, вероятно, как раз такую тактику и выбрал. Жизнь даже спас, большой молодец, разве что хвост не распушил от гордости за себя, но то — только лишь потому, что хвоста у Тэхёна, как бы тот ни крутил жопой, нет. — Как ты узнал, что кит нападет? — Я не знал. — Ты знал, — с напором. Тэхён отступает на пару шагов назад в попытке сохранить приличную дистанцию. — Я не знал, — упрямится еще. — Просто предположил. Если уж я не нравлюсь чайкам, то нет гарантии, что китам тоже понравлюсь. Это было логично. — Так было всегда? — Что всегда? — Что тебя пытались заклевать птицы. Потопить киты, — Чонгук хмурится. А если им акулы встретятся, то начнут грызть корпус корабля? — Нет. С момента, как я попал на твою шлюпку. — Хочешь сказать, что ты понятия не имеешь, почему это происходит? — Именно это я и хочу сказать. Опять начнешь орать, что не веришь мне? — А у меня есть хотя бы одна причина верить? Тэхён саркастично выгибает бровь. Оглядывается еще так, будто действительно в поисках чего-то важного, что точно поможет Чонгуку довериться этому грязному пирату. — То, что я нахожусь сейчас здесь? — фыркает в итоге. — Вроде как плыву с твоей командой мир спасать, нет? — Ты не хотел. — Потому что нет никакой гарантии, что мы не потонем раньше, чем приплывем, — огрызается. — Для тебя это повод умереть, не попытавшись? — Для меня это повод не лезть на рожон, — с улыбкой, — смелый-ним, ты тут один такой, а я за свою жизнь переживаю. Дашь саблю? Если переживаешь, то зачем тогда прыгнул за мной к китам? Очень хочется спросить, но Чонгук кусает кончик языка, мрачно нахмурившись. Об этом инциденте хочется забыть. — Не дам. — А как же безопасность главной надежды на спасение мира? — Мне в целом без разницы, в каком виде ты доедешь до сердца моря, — Чонгук обходит его стороной, здраво рассудив, что разговор потерял смысл, — без руки, ноги — неважно. Умереть я тебе не дам, можешь не волноваться. Но и носиться вокруг тебя с бубном и подтирать тебе жопу тоже не буду. До тех пор, пока ты продолжаешь юлить и лгать, другого отношения к себе даже не жди. — Я не вру. Знать не знаю, почему на меня нападают птицы и почему именно я должен, по твоим словам, спасти- — Да? — Чонгук перебивает с едким смешком. — Откуда тогда ты знал, сколько у нас осталось времени до тех пор, пока мир не будет разрушен? Если ничего не знаешь. Бросает эти слова, резко развернувшись. Тэхён тоже замирает на месте, на секунду опешив. — Я просто не хотел, чтобы ты вез меня к императору. Мне такие проблемы не нужны. Ты же душка, — но быстро берет себя в руки и обжигает улыбкой, — а об императоре я ничего не знаю. — Ты и обо мне ничего не знаешь. — Может быть, — странный ответ, — но многое вижу. И что он имеет в виду?

***

Но добиваться от него ответов на такие сложные вопросы — пустая трата времени. Да и Тэхён, кажется, исчерпал свой запас слов на сегодня, оттого и просто заперся в кубрике. Рю пару раз заглядывал к нему, и оба раза это бедствие просто отсыпалось. Потом ночью будет куролесить? От слова «куры», надо будет подставить к ним кого-нибудь на охрану. С Тэхёна станется — голыми руками шею свернет и не поморщится. Красивыми мазками ложатся на небо рдеющие закатные лучи солнца. Чонгук долго смотрит в блестящую багряным рябь воды, поразительно спокойную. Весь день спокойную, как будто ничего и не происходит, и это тоже обман. Штиль всегда наступает перед особо сильной бурей, и Чонгук мысленно обещает себе проверить такелаж лично, как бы потом ни возмущался Кацу. Он ему доверяет, но все же… Пока лично не убедится, не успокоится. Чимин усталым голосом со спины ворчит на Вэя, чтобы тот разобрал пустые бочки, а тот в ответ лениво отпирается, отмазываясь тем, что от капитана приказа не поступало. Ну да, вдруг понадобятся? Надо же где-то Тэхёна перевозить, если тот совсем обнаглеет. Главное — чтобы не по частям. Тот, благо цельный, опять шлепает босыми ногами за спиной, и только по этому звуку можно определить, что бедствие выбрало свой курс и вот-вот настигнет. Сапоги ему, что ли, найти? Застудит себе пятки и потом до трясучки своим нытьем доведет. — Мне снилось свежее мясо, — это вот вообще не то, что Чонгук хотел бы от Тэхёна услышать, — куриное. Это ты виноват. Даже голову в его сторону поворачивать лень, не то что разговаривать. Чонгук в целом решает пойти по пути наименьшего сопротивления и, пока Тэхён привычно устраивается у борта, вперив взгляд в багряную воду, предпринимает попытку ретироваться. Посмотрит хоть, что там за бочки у Вэя, может, реально разобрать надо? — Ты, кстати, неправ, — неожиданное в лопатки. Чонгук так и замирает на месте, удивленно оглядываясь через плечо. — В чем же? — В том, что ты не будешь со мной носиться и подтирать «жопу», — Тэхён еще ставит ладошки перед собой так, будто блюдечко держит, — ты просил правду? Так вот. Правда, — тычет пальцем себе за спину. За ней, цепляясь клешнями за доски, медленно, но верно карабкается по борту… грид. Чонгук прикрывает глаза, мысленно считая до трех. А хотелось бы до ста. — Капитан! — Капитан, там у нас… Да знает он, знает. Гриды пожаловали. Очень вовремя. Они так-то давно уже не предпринимали попыток взять корабль Чонгука на абордаж. Казалось, вообще все живое и мертвое в этом мире изо всех сил старалось избегать столкновения с «Фаэтоном». Ну, кроме плотников. Даже гриды почти не совались. Они вообще создания жадные до золота, а золото на «Фаэтоне», как правило, не водится, так что гриды его обходят стороной. Нет, создания эти даже не то чтобы жадные до золота — просто до того, чем грезили и соблазнялись, когда были людьми. Никто доподлинно не знает, что это за создания такие, но принято считать, что это уродливая форма человеческой сущности, почти отражение его характера. Такими становятся те, кто при жизни ни разу не сделал ничего хорошего, а только разрушал, воровал, убивал в маленьких улочках портовых городов или в больших водах между континентами. Таких даже царство мертвых не хочет забирать, оттого им и приходится скитаться по свету, пока их тело совсем не изживет себя, рассыпавшись прахом. Хотя Тэхён рассказал другую версию, и Чонгук не хочет ей верить, как бы правдоподобно она ни звучала. Как бы правдоподобнее ни звучала. Гриды же и правда внешне совсем не похожи на людей — только если отдаленно: две ноги, две руки, голова, туловище, глаза — стандартный набор. Руки беспалые, чаще больше похожи на подобие клешней, а лоб выпуклый, смахивающий на горб; плоский нос, с разрезами от переносицы к скулам, отдаленно напоминающими жабры, но то лишь, наверное, имитация, не более. Воздух гридам не требуется. У некоторых порой можно встретить голый череп, совсем без кожи, но и тот вытянутый, по форме — смесь лица человеческого и какого-нибудь акульего. Китового. По коже идет мороз от этой мысли. Заплывшие солью желтоватые глаза порой вселяют ужас в даже самых опытных моряков, а мамы часто пугают детей рассказами о подводных пиратах, что забирают самых непослушных и жадных в свою команду. Потому что сами непослушные и жадные. И кровожадные. Чем меньше внешне они напоминают человека, тем меньше в них человечности, и те, что орудуют клешнями да клацают зубами в распоротом от уха до уха рту, порой самые опасные, потому что совершенно непредсказуемы и подчиняются только своей ярости, которая и придает им сил. Могут одним взмахом отрубить своим ржавым клинком конечность или оторвать ее же, вцепившись клешней или зубами — так вообще могут загрызть. Их никто не любит: ни моряки обычные, ни пираты. Пираты — особенно, потому что делиться с кем-то золотом — не в их правилах. А гриды всегда приходят именно за ним. А за чем пришли сейчас? Чонгук стискивает зубы, пинком отпихивая от себя потянувшиеся клешни. Тэхён приглушенно смеется, а потом своим смехом давится, неуклюже пошатываясь и врезаясь своей щекой Чонгуку в плечо. — Будь добр, не высовывайся. — А говорил, что не будешь носиться со мной, — это он так ехидничает. Мысль о том, что гриды пришли все-таки за Тэхёном, даже не удивляет. Это скорее факт, от которого хочется стиснуть зубы до треска. Клинок вонзается в глазницу, с хрустом разламывается череп, на другой части палубы Хосок орет Тито не пихать свои пальцы гридам в глотки. — Он забрал мое кольцо! — А тебе прям и во время битвы блистать надо, да?! — Да! Серьезно, лучше бы с поварешками своими остался сидеть. — Интересненькая у тебя все-таки команда, — голос Тэхёна во всей этой суматохе сбивает. Нужно оттащить его куда-нибудь подальше, а лучше запереть в трюме, в каюте, в бочке, да где угодно, где чуть более безопасно. Не то чтобы Чонгук прям безумно волновался именно за его жизнь — скорее за жизнь всех людей в мире, и, если сейчас они зависят от жизни одного конкретного пирата, Чонгук костьми ляжет, но защитит. Выходит, и правда придется носиться. По крайней мере, пока что Чонгук носится по палубе, дергая Тэхёна за собой за запястье. Тот волочится тряпичной куклой, иногда подавая признаки жизни ленивым: — Слева. Слева стоит Юнги, и его ледяной взор замораживает сразу с десяток гридов, так что даже волноваться не стоит. — Я доверяю своей команде, — это Чонгук отрывисто бросает Тэхёну уже в лицо, замерев перед дверью на нижнюю палубу. Тот перекатывается с пятки на носок, глядя себе под ноги, руки в карманах держит. Хмурится на слова Чонгука, вскидывает взгляд, наверное, хочет сказать снова что-то бредовое. — А говорил, что никому не доверяешь. — Это другое. Тэхён раскрывает рот, как будто спорить собирается. Может, хочет посадить зерно сомнения или что-то подобное, но успевает только округлить глаза и отпихнуть Чонгука вбок. Клинок входит в дверь позади него в опасной близости с сонной артерией. Грид наваливается на Тэхёна всем телом, щелкая зубами у лица, а тот упирается ладонями в скользкую, покрытую пластинами, как у панциря креветок, грудь и силится оттолкнуть, мимолетно сморщившись. Чонгук, если честно, не успевает проанализировать, что произошло, — только встряхивает головой, крепче перехватывает саблю — она входит в череп со спины. Огромная клешня, угрожающе стиснувшая горло Тэхёна, медленно разжимается, тут же сползая по судорожно вздымающейся груди. Тэхён глухо закашливается, с несчастным выражением лица отпихивая от себя грида, и, кажется, собирается возмутиться, когда поворачивается с этим своим несчастным выражением к Чонгуку. Как будто у них есть время на разговоры. — Живой? — шепотом. Взгляд ползет по нетронутой коже, ни царапинки нет, а пальцы Тэхёна цепляются за Чонгука, чтобы возмущенно притянуть его ближе и что-то злобно пробормотать о том, что это его спасать должны, а не он капитана. Такое тихое-тихое бухтение, как будто совсем не вписывающееся в общую атмосферу битвы, отчего даже почему-то не получается не хмыкнуть. Чонгук ладонью вспенивает волны его черных волос, чуть подталкивая к двери на нижнюю палубу. — Будь осторожнее, — просьбой. На нее Тэхён реагирует тихим вздохом и кивком головы, а Чонгук удовлетворенно разворачивается. Спешит к команде. За них не страшно — знает, что мастера своего дела, но и оставлять их одних тоже не стоит. Капитан же. — Рад, что ты жив, — в голосе Юнги радости ровно столько же, сколько в Тэхёне адекватности, но взгляд говорит о том, что все-таки немного, но рад. Ладони чуть покрыты инеем, и такой же иней расползается по палубе, делая ее не особо удобной для пространственных маневров, но никто не жалуется. Нет сил. Да и все все понимают. Чимин, например, даже не возмущается — только отходит чуть в сторону, позволяя гриду прокатиться по льду самостоятельно, прям с разгона, а потом вывалиться за борт. Большой палец, вздернутый вверх, говорит о том, что такой способ борьбы Чимину очень даже понравился. — Юнги, морозь еще! Они сами за борт попадают! — Золотко, сзади! — кричит Хосок, пока сам пытается вытащить свой застрявший в груди грида клинок. И ведь еще что-то в Чимине успевает высматривать… Чонгук усмехается, причем непонятно почему. То ли тому, как несчастно взвыл лишившийся ноги грид, стоило хорошенько его пнуть, то ли тому, как Чимин красиво лавирует между чудовищами по льду, то ли тому, что Хосок отрастил третий глаз, чтобы следить еще и за остальными. А может, сразу из-за всей ситуации в целом. Она до слез абсурдная, а более абсурдным кажется только то, что на нижней палубе это время прячется жутко опасный пират, которого они сейчас всем судном защищают. Тэхёна защищают. — Да че ж их так много, — у Вэя чуть запыхавшийся голос и липкая жижа на лице. Крови у гридов нет, зато есть вот такое полуразложившееся нечто, что может брызнуть очень не вовремя. Чонгука, кажется, в первый раз вывернуло прям на палубу, и убирать пришлось это тоже самостоятельно, но позже, когда все гриды были повержены, а старик Чжоу лично убедился, что на его внеплановом на судне госте нет ни царапинки. Это было так давно, что сейчас, когда очередной грид щелкает зубами, не зная, что через пару мгновений лишится челюсти, кажется странным сама мысль, что когда-то эти чудовища могли пугать до подкашивающихся коленок. Сейчас они вызывают лишь глухое, но зудящее чувство раздражения где-то глубоко под ребрами и смутное предчувствие неизбежности. Будто Тэхён своим появлением взбаламутил воду, и из нее повылезало все самое страшное и кровожадное. — Они с нижней палубы лезут, — кричит… кто-то. Кажется, это был Хосок? — Юнги, заморозь там всех разом! Их полно! — Что? — Чонгук холодеет, — в смысле с нижней палубы? — Ну как… — Чимин с силой бьет пяткой по покатившемуся под ноги черепу, чтобы прям наверняка. На оглушительный хруст морщатся, кажется, даже сами гриды, — пока ползли по корпусу корабля, ввалились через отверстия для пуш- — Там Тэхён. И этого достаточно, чтобы треть команды без приказа ринулась в трюм. Вэй почти отталкивает плечом Чонгука, когда залетает внутрь, а у последнего темнеет в глазах от мысли, что он отправил Тэхёна туда сам. Еще и без оружия. Единственную надежду на то, что мир будет спасен. Есть ли вообще смысл верить в то, что с ним все будет в порядке? — Да какого хрена вас тут так много?! Это возмущается Чимин, когда взмахом сабли сносит головы сразу… двоим? Или троим. Чонгук не успел посчитать. Тем более что времени на счет у него особо не было. Только на быстро найти взглядом… Тэхёна. Точнее его ноги под кучей навалившихся на него гридов. Сердце действительно ушло в пятки в это мгновение. — Юнги, замораживай! — Да, капитан! Замораживать они стараются редко просто потому, что потом просто дико холодно, так еще и лед сходит долго, особенно если все происходит в ночь. А ночь как раз в самом разгаре, оттого и спать им придется стуча зубами, но это мало волнует. Ну постучат, ну ладно. Хруст льда забивается в уши и сливается с нервным плеском волн, со звоном сабель, с тихим невнятным мычанием гридов. Сабля в ладони кажется легкой и так же легко разламывает фигуры вмиг заледеневших тел, а те разваливаются на куски, падают под ноги и там же разламываются на куски еще более мелкие. Чонгук не помнит момент, когда пробирается сквозь этот лес ледяных фигур к самой большой, замороженной. Когда пинком ноги сваливает ее в сторону. Когда встречается взглядом с ошарашенным — Тэхёна. Живого Тэхёна. — Охренеть, да ты и правда в рубашке родился! — Хосок присвистывает где-то со спины. — Ага, — Тэхён ведет языком по губам, мельком оглядывая оставшиеся на нем лохмотья, — и мне явно теперь нужна новая. А Чонгуку новые нервы, пожалуйста. Колени подкашиваются, клинок звякает о пол, взгляд жадно и панически ползет по помятому, но, удивительно, целому телу. Ни царапинки. Только действительно разодранные рукава рубахи, пара отлетевших пуговиц, полный беспорядок на голове, совершенно спокойный, льдистый в это мгновение взгляд и красная улыбка на пухлых губах. Чонгук дергает его на себя за локоть вверх, вынуждая подняться вместе с собой. Еще раз придирчиво осматривает, попутно ощупывая ладонями на всякий случай. Тэхён лениво отбивается от него локтями и посмеивается. Реально ни царапинки. Такое вообще возможно? — Капитан, они, кажется, закончились! — Не, там на палубе еще с десяток! — Тогда я на палубу. — Юнги, а чего ты их не заморозил? — Это новые, — поясняет внезапно Тэхён. Хосок кивает, в два шага взлетает по лестнице и пропадает на палубе. Оттуда все еще доносятся медленно, но верно стихающие звуки борьбы. — Да ладно, — Чимин вот подлетает, наоборот, к Тэхёну. Хватает еще его за руку, тянет, — ну-ка покрутись. Правда не ранен? Тэхён не вертится только потому, что Чонгук все еще крепко сжимает его плечо. Взгляд все еще жадно и в некоторой степени неверяще осматривает его всего с ног до головы. Даже крошечного синяка нет? Вообще ни одного? — Все в порядке, — и даже не язвит. Заглядывает в глаза Чонгука, улыбается уголками губ, — но саблю я бы все-таки попросил. Я так-то не особо люблю, когда на меня сверху наваливается куча вонючих и тяжелых грид– Затыкается на полуслове, тут же удивленно вскинув брови, стоит только отпихнуть его в сторону. Даже Чимин ошарашенно приоткрывает рот. — Капитан, ты чего?.. Чего он? Серьезно? У него там команда сражается за жизнь этого бессовестного, а он стоит и кривляется. Сабли ему, видите ли, не хватает. На палубе, благо, уже не остается гридов. Разве что только их останки, и ребята устало растаскивают их, сбрасывают в море, Тито вот ворчит под нос, что ему теперь снова хочется есть, а Гай только пихает его локтем в бок и ругается, что у него язык от холода едва шевелится, какая там еда? Юнги, к слову, подпинывает корочку льда ногой и пилит ее столь задумчивым взглядом, что она, кажется, только больше и толще становится. — Раненых нет? — Нет, капитан. — Эй, вообще-то меня за палец укусили! — Тито, ради Марэ, заткнись, пока она тебя на дно не затащила. — Вот надо приплетать великую Марэ, ты, бесчувственный… И хорошо, что раненых нет. Хорошо, что не ранен и Тэхён. Это вообще самое главное. Главнее только то, что на нем не осталось ни царапинки после того, как на него навалилась куча гридов, которые так-то и на куски в таком случае разорвать могут. А Тэхён целехонький. Чонгук не уверен в чувстве, которое испытывает. Это что-то вроде облегчения и досады одновременно. Но досады на себя. Это же он виноват в том… о боги, а если он по своей же глупости Тэхёна сам на смерть и отправил бы? А тот стоит, что-то возбужденно рассказывает Чимину, уже в новенькой рубахе. Чонгук бы не удивился, если бы сам Чимин в этот момент был полуголым. Мало ли у Тэхёна талант заговаривать зубы и незаметно обворовывать? И откуда у него рубаха? Щурится. Нет, точнее откуда у него рубаха Чонгука? — Чимин… — Я не виноват! — тот сразу еще так руки вскидывает, будто не в одежде Чонгука порылся, а сразу во внутренностях, случайно там все перепутал и еще и сердце украл в придачу. — Мои ему маловаты! — У-у, капитан жмотит одежду… Честное слово, оставить бы ходить его голым, чтобы хорошенько проветрился. — Оставь нас, — отрывистое. Чимин удивленно выгибает брови. Чонгук свои сводит, тяжело выдохнув: — Пожалуйста… Волшебное слово все-таки. Хотя дело вовсе не в волшебном слове, конечно, а, наверное, в том, что капитан сейчас выглядит так, будто от одной усталости сам может сразу в царство мертвых провалиться. Возможно, Чимину просто жалко капитана. Тэхён провожает его даже с любопытством. По-птичьи склоняет голову вбок, переминается с ноги на ногу, лениво подгибая рукава своей новой рубахи. Длинные просто слишком. И в плечах висят, худой же. Видать, реально его там на Обезглавленном голодом морили. А с ноги на ногу он переминается, наверное, оттого, что холодно, палуба-то замерзла. Чонгук хочет быть извергом хотя бы недолго, а потом вздыхает еще громче, досадно думая, что его точно должны потом возвысить до богов, потому что проявлять жалость к преступникам могут только конченые идиоты. Или боги. Их вообще никто никогда не понимал и не поймет, и Чонгук себя, когда тянет Тэхёна за собой за локоть, тоже не понимает. Но все равно заводит в кубрик, усаживает на кровать. Этот бессовестный даже не сопротивляется — только ноги сразу под себя подгибает, глядит с любопытством. Чонгук с досадой думает, что у того еще и эта родинка на носу. Красивая. Ужас. И на шее — резко щурится — прямо под воротом веревочка такая черная. Как от кулона. Он всегда был? Если всегда, то как Чонгук вообще его не заметил? И самый главный вопрос: откуда у преступника украшения? — Что это? — цепляет кончиками пальцев, вытягивает из-под рубашки. Тэхён медленно переводит взгляд на пальцы Чонгука. На свой кулон в его пальцах. Просто круг, глиняный, будто наспех слепленный, диаметром в пару сантиметров, а шириной примерно в сантиметр. Ни обожженный, ни раскрашенный, просто… кусок глины. С вырезанным в середине словом. Чонгук щурится, склоняясь ближе. — Агами, — читает вслух. Потом переводит вопросительный взгляд на Тэхёна. Тот безразлично пожимает плечами. — Кулоны, что ли, никогда не видел? — Где ты его достал? — Он всегда был. — Неправда. Я бы заметил. Тэхён улыбается краешком губ. — Правда. Я хорошо прятал. Так и знал, что ты докопаешься, а он мне слишком дорог, чтобы расставаться, — потом еще щурится, по плечу постукивая. — Через подмышку завязывал, но сейчас просто стало лень. Не очень удобно, знаешь ли. — Не ври, у тебя должны были все изъять, — Чонгук сильнее тянет за веревочку, вынуждая Тэхёна чуть подвинуться, — даже то, что не является особой ценностью. Разве что одежду оставляют, но и ту обыскивают со всех сторон, чтобы ни шпильки не было. А тут целый кулон. — Мое последнее желание, — сокровенно делится Тэхён, слабо улыбаясь. Будто изо всех сил, но на большее не хватает. Последнее желание — лишь малая доля снисхождения ко всем смертникам: за неделю до казни они могут попросить о чем угодно. Почти о чем угодно, очевидно. Освобождать их никто не собирается, как и давать оружие или прочие мелочи, что могут помочь сбежать. Хотя Чонгук не совсем понимает, как можно сбежать с острова, который буквально оторван от всего мира. Но, вероятно, кому-то да удавалось. Ким Тэхёну вон, например. — Ты попросил это в качестве своего последнего желания? — даже смешно становится. Обычно в таком случае преступники просят табак… или выпивку. Реже — увидеться с семьей, но мало кто действительно идет на то, чтобы привезти с другого континента на Обезглавленный родственников кого-то из смертников. Так что, на самом деле, если задуматься, «последнее желание» — это всегда лишь условность. На деле же желание это исполняют только в случае, если оно не требует особых хлопот. — К твоему сведению, — Тэхён улыбается, забирая свой кулон из рук Чонгука. Вертит его, внимательно разглядывая, — многие на Обезглавленном просят глину. Просто чтобы время убить. Фигурки лепят. У сторожей вон там даже целая коллекция есть. Они себе на потеху забирают после казни. Я просто попросил еще и веревочку, — хмыкает, — чтобы сделать оберег. — И как тебя уберегла бы от смерти птица? — Чонгук саркастично выгибает бровь. — Агами даже не водятся в наших краях. — Но уберегла же. Аргумент. Чонгук хмуро замолкает, продолжая вглядываться в серенький, непримечательный кулон. Просто прихоть? Почему тогда агами? Обычная птица с синим, как море, но отливающим черным во тьме оперением и ярко-рыжим брюхом, отчего, когда они набирают достаточную высоту, кажется, что по небу летают крошечные огоньки. Красивые птицы, величественные. Жаль только в Лионии не водятся. Национальный символ Винии, подплываешь к ее берегам, а они горят яркими огненными пятнами в небе. Совсем как вороны на Обезглавленном. — Почему агами? — Да нравятся мне эти птички, чего пристал? — Тэхён возмущается. — Не верю я в богов, решил воззвать за помощью к тому, что мне нравится. А вдруг взаимно? Ага, агами с другого конца света внезапно решила воспылать любовью к одному обнаглевшему пирату. И клювом, наверное, своим гильотину изрешетила, чтобы спасти жизнь неугодному. Но неугодному, очевидно, только Чонгуку. А птице вот и правда, видимо, угодил. Кулончик-то красивый вышел. Бред полный, на самом деле. Его даже за один гин не продашь — только если бесплатно попытаться втюхать. — Что нужно было от тебя гридам? — А я почем знаю? Ну кто бы сомневался? — Не ври. — А ты попробуй докажи, что я вру. Еще и подначивает. Чонгук трет ладонями лицо, в них же рассмеявшись. Ну что за несносный пират? А потом еще удивляются, почему это их так не любят. Да потому что они, когда мир на пороге смерти, продолжают кривляться и строить из себя невесть кого. Никогда не знаешь, что у них на уме: золото, богатство, слава или что похуже? — Послушай, — Чонгук намеренно говорит нежно, — чего ты добиваешься своими выходками? Ты вообще понимаешь, что тебя ждет гильотина по возвращении в Лионию? И в твоих же интересах сделать все возможное, чтобы я попросил за твою жизнь у императора, — оглаживает ладонью плечо, можно сказать, ласково, перед тем как сжать посильнее, чтобы Тэхён аж сморщился и вскинул недовольный взгляд. Поймал своим морским сощуренный Чонгука. — Что. От тебя. Нужно. Было. Гридам? По слову, медленно и с расстановкой, а то вдруг Тэхён не в силах анализировать и понимать целые предложения? Хотя он, возможно, в целом не особо человеческую речь понимает. Может, на птичьем разговаривает? Сейчас вот опять клонит все свою голову вбок, мягко улыбается. Непривычно мягко, Чонгук аж теряется. — Не знаю, — шепчет, — может, тоже хотят, чтобы мир сгинул? — Что значит «тоже»? Тэхён пожимает плечами, отклоняясь назад. Поправляет рубаху, заправляет кулон, пожевывая губы. И над чем думает? Над очередным оправданием? — Я — надежда на спасение. И кость поперек горла тому, кому нужно, — поднимает взгляд, — чтобы мир разрушился. Или ты думаешь, что море просто так сошло с ума? Без причины. — Не думаю, — устало, — я никак не думаю и пытаюсь понять, каким образом ты связан со всей этой историей. Почему ты? Тэхён снова пожимает плечами. — У меня глаза красивые, — довольное. И не врет ведь. Чонгук заглядывает в эти красивые, тяжело вздыхая. В них всегда мерещится что-то темное и приятное тогда, когда Тэхён глядит спокойно и без цели ранить или задеть. Только разве что любопытство никогда не уходит, а сейчас его особенно много, прям во все глаза рассматривает. Будто ждет чего-то, а Чонгук понятия не имеет, чего Тэхён от него ждет, оттого и отстраняется. Досадно трет переносицу пальцами. Оглядывается. Как будто вот что-то в кубрике поможет ему узнать правду. А если правды на самом деле нет? Если выяснить не получится? Если Тэхён и правда ничего не знает? Море просто за красивые глазки выбрало его? А глазки-то правда-правда красивые. Морские такие, а Чонгук море всегда любил, ему еще в детстве наказали, у того, кто наказал, тоже были невероятной красоты глаза, а еще широкое-широкое и доброе сердце. У Тэхёна в груди бьется не сердце, а что-то черное и опасное, когда Чонгук с досады прикладывает к нему ладонь и пытается послушать пульс. Вдруг он что-то да скажет? Потому что глазки Тэхёна совсем не внушают доверия, хоть и смотрит он так проникновенно, что верить все-таки хочется. Правда ничего не знает? — Разве может быть все настолько просто? — хмурое. — Пришел к сердцу моря, загадал желание. — А ты все-таки поверил легенде про любовь? — Я не поверил ни одной легенде, — Чонгук медленно качает головой, — но за неимением никаких других источников, у меня просто нет выбора. А принудительное доверие — самое отвратительное. По коже ползут мурашки просто от ощущения безысходности, а Тэхён улыбается до того широко, будто всем нутром чувствует каждую мурашку. — А ты думаешь, что к сердцу моря легко попасть? Может, и нелегко. — А ты знаешь, как к нему попасть? Взгляд Тэхёна смягчается. Неуловимо, но смягчается, почти ластится морской пеной к рукам, ресницы хлопают, длинные и изогнутые, мечта девчонки. — Догадываюсь, — успокаивающее, пока кладет ладонь поверх ладони Чонгука на своем сердце, — но до этого надо еще доплыть. И не погибнуть. Мне в первую очередь, — вскидывает брови, — так что, Чонгук-и-ним, будьте так добры выдать мне саблю и постараться не допускать ситуаций, когда на меня падает целая куча гридов. Что ж, возможно, именно для этого Тэхён и нужен: чтобы довести их до сердца моря и одновременно с этим белого каления. Чонгук устало выдыхает. — На тебе ни царапинки не осталось, — хотя это даже не обвинение. Скорее просто факт, наблюдение, — зачем тебе сабля, если ты и без нее прекрасно справляешься? — С ней как-то поспокойнее будет. А Чонгуку не будет. Даже если у Тэхёна сабли не будет, спокойнее не станет от слова совсем. Когда у него на палубе ходячее бедствие, расслабиться не получается. Есть стойкое ощущение, что все это добром не закончится. Что там говорила Йерин? Любовь, способная как спасти мир, так и сокрушить его? И где Чонгуку искать эту любовь, если единственный, кто сейчас занимает его мысли, это отнюдь не прекрасная дама, а Ким Тэхён, который растягивается на кровати, довольно похрустывая косточками? Смотрит из-под ресниц и всем своим видом обещает, что просто не будет. Точно не с ним. — Давай я расскажу, как попасть к сердцу моря, а ты меня на Обезглавленный вернешь? — предлагает еще. Торгуется. — Нет. Нет, потому что твое имя слетело с уст Йерин, а она просто так никогда ничего не говорит. Нет, потому что Чонгук не верит ни единому слову Тэхёна, но верит ей, этой старой гадалке, чьи слова — всегда непреложная истина. Поэтому Ким Тэхён останется на корабле до самого конца. Света, если угодно. А до тех пор Чонгук будет плыть и надеяться, что до конца света все-таки не дойдет. Что у него получится. Разобраться получится? И просто этот кошмар остановить. — Сиди в кубрике, — со вздохом поднимается с кровати, — и не отсвечивай. Меньше высовываешься — меньше риска. Жить хочешь? — Что, если нет? — он интересуется будто действительно любопытно. Без издевки. Чонгук замирает в дверном проеме, посылая через плечо ядовитую улыбку. Вот все свои светлые чувства в нее вкладывает, Тэхён аж хмыкает. — Придется.