Море пророчит бурю, карты — любовь

Когда ты теряешь кого-то, это чувство всегда остаётся с тобой, постоянно напоминая тебе, как легко можно пораниться.

Возможно, именно из-за слов Чонгука, что жить Тэхёну все-таки придется, он решил доказать обратное. Что жить ему не придется. Особенно, если он вернется на Обезглавленный. Пытаться попасть обратно в тюрьму для Тэхёна становится почти целью его жизни. Второй, видимо, свести Чонгука с ума. Но последнее — совсем не новость. На следующий день еще и погода портится: ветер становится по-жестокому морозным, сереет и выцветает небо, море походит на плавленую сталь с рябью волн по поверхности. А пахнет чем-то кровавым, соленым и горным. Это потому, что Монтоса недалеко, а около нее никогда не бывает спокойно. Возможно, именно поэтому Чонгука с самого утра так сильно тошнит от карты, тошнит от рукоятей штурвала в ладонях, тошнит от тяжести компаса за поясом, от бортового журнала и особенно — от кулона Тэхёна, который, как его ни верти, остается глиняной плашкой, отчего лицо Тэхёна всегда освещается торжеством и превосходством. Тот тоже делит свой день на определенные ритуалы, причем неважно, во сколько при этом встает. — Легенду о боге рыбы знаешь? — на утро на его лице все еще написана зеленая тоска по Обезглавленному. А еще по мясу, конечно же. Нормальному мясу. Чонгук не знает, как реагировать на то, что даже это бедствие он медленно, но верно начинает разбирать на привычки, выучивать. Как карту — ее Чонгук тоже уже запомнил, но все еще продолжает в нее глядеть. — Дай угадаю… — скучающим тоном. Даже не стал возмущаться тому, что Тэхён внаглую заявился в капитанскую каюту. В этом, кажется, нет смысла. Впрочем, Тэхён все равно не дает договорить: нетерпеливо перебивает, почти подпрыгивая на месте, взбудораженный. — Это Тито. Он бог рыбы. Чонгук не отвлекается от записей. Разве что останавливает себя, когда едва не записывает фразу за Тэхёном. Чертыхается. — Ему не нравится, что люди убивают и едят рыбу, поэтому он наслал на море свой гнев, чтобы никто больше не мог ее ловить и есть, — бедствие вполне себе беспрепятственно заползает бедрами на стол, а потом еще упирается ладонями по бокам от бортового журнала, отвлекая от письма окончательно. Ему прям очень важно, чтобы Чонгук внимал его легендам со всей внимательностью, — чтобы остановить конец света, надо выкинуть всю рыбу с корабля и перестать ее ловить. А то Чонгук сразу не понял. Он устало поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза довольно склонившегося над ним Тэхёна. Совесть, наверное, пытается найти, но дело это совершенно бесполезное. Красивые волны льются по совершенно наглой радужке, опасная улыбка едва трогает уголки губ, а дыхание тихое, как у затаившегося зверя. Забавно, что ждет он, когда нападет именно Чонгук. Даже дыхание спирает от того, как он близко, по-опасному. В голову лезет совершенно отчаянная мысль просто буквально попытаться залезть ему в голову, и если Тэхён не умеет читать мысли, тогда Чонгук понятия не имеет, чего это он так понимающе хмыкает. Косит взгляд ниже — на карту, проводит пальцами по штрихам отмеченного маршрута, замирает кончиком указательного пальца на сердце моря, а давит как будто на настоящее. По крайней мере такой болезненный тычок ощущает Чонгук и оттого откидывается на спинку стула, тут же сложив руки на груди. Тяжело вздыхает. То, что Тэхён выглядит как сама невинность, — уже привычно. Всегда в такие моменты строит глазки. Вероятно, думает, что от этого звучит правдивее. — И принести ему подношение, — важно завершает свою небылицу, — курицы будет достаточно. Ну кто бы сомневался? — Уверен, что ему? — Чонгук толкает язык в щеку, сдерживая порыв усмехнуться. — Ты, вероятно, что-то перепутал. Все боги принимают подношения у сердца моря. Мы же поэтому туда отправляемся, разве нет? Тэхён прикусывает губу, задумавшись. Хотя там и думать-то не о чем: и без того ясно, что облажался. Наверное, именно поэтому он морщится уже через недолгие две секунды. — Ну хотя бы одну! Благо хотя бы сам не пытается придушить. Понимает, что это чревато быть заклеванным насмерть. Причина, почему его так активно ненавидит все живое, одновременно ясна и совсем нет. Ясна потому, что Тэхён в целом сам по себе раздражитель какого-то совершенно нового типа, доселе неизученного, а вот с неясностью причины… Чонгук устал ломать голову. Устал пытаться вытянуть из него хотя бы слово. От многого в целом устал, а больше всего — от Тэхёна, оттого и машет на него ладонью, игнорирует. А потом в каюту стучится Юнги с тарелочкой наперевес, и бедствие, как бы ни хотело остаться, шлепает босыми стопами на палубу. Разговоры с императором подслушать не порывается — это даже удивительно. Чонгук невольно радуется этому факту. А вот Намджун с этой самой тарелочки только задумчиво хмурит брови: — Ты уверен в том, что делаешь? Тяжелый вопрос. Чонгук не может быть уверен ни в чем, и с каждым днем идея полагаться просто на слова старой гадалки кажется все более глупой, Тэхён сам по себе понятнее не становится, мысли в его голове — тем более, а на плечах у Чонгука даже не просто ответственность — сразу весь мир, по ощущениям. Который ему, увы, не спасти — все в руках Тэхёна. По словам Йерин. И снова все упирается в нее. — Не знаю, — виноватым вздохом выходит из груди, — ты что-нибудь узнал? — За семь дней утонуло семь кораблей и два пропало без вести, — Намджун сообщает это хмуро, — прибрежные города жалуются на растущий уровень воды, из Монтосы на неделе приедет посол. Полагаю, они тоже обеспокоены. Чонгук хмуро глядит в крошечное окошко, на плеск воды за бортом, все еще стальной и угрожающий. Где-то вдалеке мерещится воронка, водоворот даже, утягивающий любой попадающий в нее корабль на дно, и это чудо, что «Фаэтон» ни разу не наткнулся ни на одну за все эти дни. Ветер благоволит им так же, как и море. — А о Тэхёне узнал что-нибудь? — О нем почти никто ничего не знает: где родители и когда родился — неизвестно, но говорят, что он выходец из Уми, там же в шестнадцать лет начал пиратствовать. Как нашел средства на корабль — неизвестно, где шлялся — тоже, никто его не видел-то и толком, а прославился он незадолго до кражи еремеевита. Легенду о пламени любви слышали многие, но у всех разные интерпретации. Из общего только то, что плыть нужно к сердцу моря, — пауза, — и что так можно исполнить любое свое желание. Остальные пересказанные им легенды — точно выдумка. О них никто не знает… — замолкает. Взгляд у Намджуна меняется совсем неуловимо, но все равно отдает какой-то невыносимой виной и горечью. Он, наверное, от этой горечи так тяжело вздыхает, спрятав лицо в ладонях. — Ему было семнадцать, когда я отправил его на Обезглавленный… Чонгук тоже поджимает губы, опустив взгляд в стол. Так ли важен возраст, когда человек убивает, грабит и пьянствует? — Как он умудрился так прославиться всего за год? — главный вопрос. — Удача. А она Тэхёну благоволит, и это не может не радовать, потому что единственное, на что им остается уповать, пока они плывут в середину света, чтобы спасти мир, это на удачу. Сердце моря. Каждая легенда Тэхёна направляет именно туда. И что там у этого сердца моря? Действительно пламя любви? Полчища гридов? А они теперь приходят на «Фаэтон» как к себе домой. За полдня Чонгук успевает устать от их лиц просто потому, что они лезут будто из каждой щели, и Тито, вконец задолбавшись, сдается и шутит, что сейчас пойдет варить похлебку и на них, на что Тэхён скучающим голосом предлагает освободить для них каюты, а Чимин устало поддакивает, натирая до блеска свой клинок, и для кучи предлагает еще сменить имперский флаг на пиратский. Ну… наверное, хорошо, что Тэхён хотя бы перестал шарахаться от команды. Другое дело, что, наверное, не очень хорошо, что команда начала шутить про пиратские флаги с тем, кто в первую встречу их отправил к сердцу моря… Моря, которое не перестает волноваться, не перестает бурлить, все воет, мечет, и когда Чонгук тревожно разглядывает трепыхающиеся волны, Тэхён тоже смотрит — на Чонгука. Его взгляд пробирает до костей, внимательный, колкий, острый. Холодный. На радужке, наверное, тоже волны разливаются, тоже холодные, соленые и опасные. Такие обычно плещутся по ночам, но Чонгук по ночам, когда не его очередь стоять на вахте, предпочитает спать. В отличие от половины команды. Ну, той, что остается на ночь на палубе, а не валится в постель. У них всегда была эта странная привычка сесть в кружок по интересам и травить друг другу байки, пока дел нет. Прям у ног Джэхёна собираются, чтобы не было скучно ему одному, бедолаге, за курсом следить. — Тэхён, ты куда? Тэхён, когда его добродушно зовут в этот кружок по интересам, ожидаемо отказывается. — Ну и зачем ты будешь в кубрике сидеть? Ты хуже нашего капитана, пошли. Мы же не кусаемся, — Чимин подталкивает его в лопатки ладонью. Они не кусаются — это правда, но, возможно, кусается сам Тэхён, но об этом Чонгук не говорит — только задумчиво следит за тем, как старательно Тэхён все-таки избегает любых способов сблизиться с командой еще больше. Так же старательно он разве что придумывает методы, как вывести из себя капитана посильнее. Прям из кожи вон лезет. — Ну и зачем отказался? — вопрос срывается против воли — скорее мысли вслух, а Тэхён аж оборачивается удивленно, тут же непонимающе уставившись на капитана. Тот, решив, что раз уж начал, продолжает: — От того, что ты с ними посидишь, может, поубавится желание трепать мне нервы. — Я пират, — Тэхён смеется, — забыл, что ли? Капитан-ним, — голос у него снова стелется патокой, — твоя команда таких, как я, вздергивает на рее. — Мы никого не вздергиваем. — Отдаете в лапы правосудия, точно. Помню ваши темницы. — Так ты их боишься? — Не боюсь, — смеется, — не вижу смысла. — Тогда в чем смысл пытаться достать меня? Раз уж начал, объясни. В его улыбке видится что-то совсем недоброе. Снова издевательское. — Глазки у тебя смешные, когда ты злишься. Чонгук машет на него ладонью, закатив глаза, а Тэхён снова отказывается от посиделок. Он отказывается, наверное, в общей сумме около пяти раз, и каждый раз после этого идет в кубрик и запирается в нем до рассвета, после которого просто отрубается, чтобы вечером снова ненадолго выйти, рассказать легенду, пошататься по палубе и снова спрятаться в кубрике. Напоминает Чонгуку о том, что он пират, убийца и прочее, но самое смешное в этом только то, что Чонгук, глядя на него, видит только мальчишку, который долго блуждал по узким улочкам и никак не мог найти себе место. Такие люди часто встречаются в жизни и всегда ищут укромный уголок, в котором пытаются догнать свое привычное одиночество. Тэхён и правда какой-то дикий в этом плане, и Чонгуку в целом нет до этого никакого дела, но есть дело Чимину, который расстраивается теперь каждый раз вдвойне. Капитан тоже никогда не остается на эти посиделки. — Иди, — когда Чонгук сам подталкивает его ладонью в лопатки, — авось они тебя заболтают до такой степени, что у тебя язык устанет вешать мне лапшу на уши. Тэхён сначала смешно тормозит пятками, упираясь, а потом кидает насмешливый взгляд через плечо. — Теперь мне хочется доказать тебе, что даже это не помешает мне вешать тебе лапшу на уши. И ведь даже не пытается отрицать, что вечно сочиняет сказки. Чонгук фыркает: — Ну докажи. А Тэхён берет и идет. Тоже назло. Спустя две недели остается после слезного взгляда Чимина, и тот считает это полностью своей заслугой, пока Чонгук только хмыкает, прячась в своей капитанской берлоге. Оттуда все равно всегда так слышно все, будто они прям под дверью сидят. Обычно, на самом деле, это жутко мешает спать и раздражает, но в этот раз Чонгук впервые прислушивался к их разговорам, пытаясь различить в них тихий голос Тэхёна и вникнуть в то, что он говорит. Вдруг что-то полезное узнает? Но о себе лично он ничего не рассказывает. В целом молчит, разве что только редко задает вопросы, и Тито, довольный, рассказывает о своей жизни с такой гордостью, будто он аж имперский повар, а не просто кок на судне. Чонгуку, закутавшемуся в одеяло, даже мерещится, как тот гордо выпячивает грудь, пока вещает о своем королевстве Иль-Крошэ, самом дальнем из всей империи, откуда же родом и первый император. И это всегда повод для гордости. Хотя Тито сам по себе не гордый. Точнее гордый, но в меру. Любит свое королевство, любит свою империю, любит свое дело — пример хорошего человека. Еще, правда, себя очень любит и свое прекрасное лицо, но все люди не без изъянов. Тэхён даже близко рядом с ним не стоит, но слушает, не перебивает. Тихо шепчутся волны, поскрипывает мачта, и с этим скрипом сливается приглушенный голос Тито, а его легенды о предках Ислалимпии врастают в корабль морской солью и ветром. Когда Тито так же торопливо добавляет, что сам никогда не считал себя ислалимпийцем и вообще так-то был рожден в Озу, Тэхён только смеется и тихо поддакивает, что никто не будет отказываться от корней иль-крошэйцев, чтобы быть ближе к первому императору. Тем более если родина — аж сама Озу, родной город великого Лиона, бывшая столицей всей империи столько лет, что даже не сосчитать. А Намджун вот взял и перенес ее в Ислалимпию, чтобы удобнее было. Не дело ведь это, когда столица империи на краю света практически. Гай иронично поправляет, что единственный истинный иль-крошэец на «Фаэтоне» — это он сам, далеко не Тито со своими ислалимпийскими корнями. Тэхён над ними только посмеивается. Еще он не злится, когда его перебивают, и лишь хмыкает, когда Тито рассказывает что-то совсем забавное из их корабельной жизни. Гай возмущается, когда его самую позорную на свете историю преподносят чуть ли не как венец всех их плаваний, и спешит оправдаться, что вовсе не от рыбы его стошнило, а просто от качки, потому что он отвык после долгого перерыва. На следующий день после этого Тэхён снова ноет, что у него аллергия на рыбу. Впрочем, это вряд ли как-то связано. Тэхён всегда ноет о рыбе, просто причины вечно находит разные. — Если есть одно и то же, портится пищеварение, — с умным видом заявляет с очередного утра пораньше. Под глазами ужасные синяки, сам весь он пахнет ветром, солью, взъерошенный и довольный. По лицу видно, что сейчас поест и пойдет в кубрик спать. Чонгук радуется этому тихо, чтобы не спровоцировать. Будни на корабле одновременно получаются обычными и одновременно совсем нет. Совсем нет, очевидно, из-за Тэхёна. Даже когда он не пытается добраться вплавь до Обезглавленного, все равно зудит где-то у задней стенки черепной коробки. Избавиться от него даже тяжелее, чем от накатывающего ужаса, стоит только вспомнить заплывший жиром взгляд, черный-черный зрачок — он теперь часто мерещится в стальной ряби волн, особенно по ночам, когда Чонгук остается дежурить. Днем в этом плане легче. И рутиннее. Чонгук разбирается с такелажем, пока Гай болтается на грот-марсе, регулируя паруса. Джэхён скоро отправится в кубрик, и стоять капитану у штурвала потом целый день. И ночь. Хотя это в целом привычно. Иногда, если становится совсем тяжело, можно растолкать Чимина, и тот поворчит недолго, но все же выползет из постели и пошлепает, даже не обувшись, на верхнюю палубу. Привычку ходить босиком он, кстати, у Тэхёна перенял. Дурацкая привычка, капитан теперь еще их и по шлепанью ног различает. Чимина почти не слышно, а Тэхён будто пытается весь корабль своими ластами разбудить. Намеренно потому что. — Капитан, что делать с бочками? — Вэй постукивает по одной кончиком пальца, и приходится оторвать взгляд от натянутой ванты. Залип, кажется. — Тито сказал, что они не нужны и их можно разобрать. Там одна еще пустая, их всего четыре, и они занимают ме- — Вэй, не до твоих бочек сейчас, — коротко мотает головой Чонгук, отвернувшись: — Хосок, ты измерил глубину? Тот как раз вытаскивает ручной лот из воды. — Пятнадцать метров. — А было? — Было семнадцать, — поджимает губы, — как бы на мель не сесть. Чонгук тоже хмурится. — Так с бочками что?.. — робко вставляет Вэй. Вот это так похоже на обычные будни. Все потому, что Тэхён спит. Даже перед глазами не мельтешит. Счастье. Джэхён склоняется над картой, чтобы отметить курс, ровно в тот момент, когда к нему торопливо подходит Чонгук. — На мель не сядем? — уточняет, сам над ней же склоняясь. — Не должны, — приглушенно. — Сейчас мимо рифов проходим, но они с восточной стороны. От этого немного глубина уменьшилась. — Хорошо. Можешь идти спать, я подменю. — Подожди, отмечу маршрут… — Капитан, что делать с бочками?.. — Вэй дышит прям в затылок, и Чонгук почти подпрыгивает на месте от неожиданности, тут же дергано обернувшись. — Вэй, твою мать, — прикладывает ладонь к сердцу под тихие смешки штурмана, — что ты шляешься по палубе как неприкаянный? Заняться нечем? А если нечем, то Чонгук ему обязательно дело найдет. Тут палубу еще никто с утра не драил, и люки надо помыть. И лебедки смазать надо, и гаки. Да и Тито точно найдет, чем занять на крайний случай. Хотя Вэй, когда беспомощно разводит руки в стороны и жалобно выгибает брови, совсем не выглядит как человек, который с удовольствием побежит замачивать солонину — Тэхён все-таки доорался до мяса, хотя просил все еще не у Тито, а у Чонгука. Тито сам до него снизошел. Мясом это, конечно, назвать трудно, но едим, как говорится, что имеем. Да и надо успеть ее съесть до того, как протухнет. Чонгук, если честно, понятия не имеет, когда она там уже должна протухнуть, но прекрасно понимает, почему Тито изо всех сил сопротивлялся этой солонине. Вкус у нее просто отвратительный. Ну и славно. Если получится гадость редкостная, Тэхён перестанет орать про рыбу. — Так бочки… — Что там с твоими бочками? — Тито достал солонину, — пожимает плечами, — и крупу. Освободилось место. Мне их разобрать? — Ну разбери, — дает добро. Вэй почти виляет импровизированным хвостом, когда уносится к своим бочкам. И правда ребенок, о боги. Чонгук с Джэхёном не сдерживают улыбки. — Закончил? — Да, капитан. Вот теперь начинаются страдания. — Встаньте кто-нибудь на мостик! Впередсмотрящий нужен! Рю! — Я лебедки смазываю! Ну кто-нибудь… «Кто-нибудь» это Хосок, но он тоже идет неохотно. Хотя Чонгук его в целом даже понимает: море не располагает к работе, хмурится и харкается волнами. Холодные брызги окропляют лицо, и Чонгук морщится просто потому, что ветер не ощущается освежающим — каким-то даже особенно кусачим вкупе со спрятавшимся за облака солнцем, оттого и капли становятся последним штрихом: сразу замерзает. Погода портится. Хочется верить в то, что дело именно в медленно, но верно приближающейся Монтосе, никак не в конце света. Интересно, мог ли Тэхён одним своим существованием разгневать и богов там, высоко в облаках? Оттого и прячется Сол, оттого и так задувают ветра, оттого и так плещется море. И как он будет спасать мир, если все живое, наоборот, пытается его уничтожить? Он выпирается на палубу уже ближе к вечеру, когда солнце уже почти коснулось яркой желтой дугой горизонта, когда по стальной морской ряби ложатся золотистыми мазками лучи. Настоящая драгоценность. О, пираты, наверное, и море бы украли, будь у них такая возможность. — Опять рыба? — его гундеж доносится приглушенно, наверное, только потому, что море фырчит гораздо яростнее, и потому, что босые ноги бедствия ошиваются у вытаскивающего из моря сеть Гая. Как паруса наладил, так сразу к своей рыбе кинулся. Тот с улыбкой закатывает глаза. Никто на Тэхёна не реагирует с недовольством, и Чонгуку в целом кажется, что все порой смотрят на него и видят потерявшегося в переулках мальчишку. Нельзя так смотреть на пирата, но порой, когда он молчит, а не бесит, по-другому и не получается. Гай, самый старший на судне, один раз даже чуть ли не по-отечески взъерошивает Тэхёну волосы, зажав зубами сигару. Это выглядит странно и несуразно, и, возможно, именно поэтому Тэхён на него так косится, как будто и правда зубами цапнуть хочет. Чонгук хмыкает и отпускает штурвал, позволяя ему раскрутиться. Бросает беглый взгляд на паруса. С грот-марса как раз спускается Рю. Вроде не машут. — Отличная работа, — похвала с хлопком по плечу. На мостике скучающе пялится в море Хосок и кивает капитану, мол, можешь отойти по своим важным делам, я наблюдаю во все свои недовольные глаза. У Чонгука дела не то чтобы важные — просто хочется пройтись по палубе и запрячь кого-нибудь ее драить. Ну и посмотреть на улов, наверное. Гай на пару с Тэхёном как раз с кряхтением перетаскивают вторую сеть на палубу, пошатываясь от сильной качки, а с нижней палубы выползает довольный Вэй, сияющий. И чем так доволен? — Голубой тунец! — Гай взмахивает руками. — Два! А в сети и правда… И правда голубой. В плане, нет, не цветом голубой, а тунец голубой. Ну и цветом тоже. Аж две штуки. В сети. Чонгук сам ошалело моргает, присаживаясь рядом. Теперь понятно, почему они с таким трудом вытаскивали сеть из воды. Рыбина-то… вон какая. Полметра почти, на такую одну аж целая бочка уйдет. И чешуя красивая, переливается, блестит. Говорят, ее мясо — самый настоящий деликатес. Впрочем, Тэхён, вероятно, и от него будет нос воротить. — Бочку тащите, — а у Гая почти слюна капает, — две. — Три понадобится, — Тэхён задумчиво покусывает губы. — Зачем вам столько рыбы? Нас всего одиннадцать, — это уже бормочет под нос, но явно очень недовольно. — Капитан, я разобра- — Вэй, надо три бочки. И правда, зачем им столько рыбы? — Что? — у Вэя садится голос. — Бочки три, — Гай нетерпеливо машет рукой на сеть, повторив приказ капитана: — Не видишь, какой улов богатый? Голубой тунец! Вэй еще и бледнеет: — Да вы… издеваетесь?.. — Над чем? — Чонгук непонятливо хмурится. Ответа, впрочем, не дожидается. На него только ладонью машут, и чего он так распоясался? Понуро бредет обратно на нижнюю палубу, пока Тэхён и Гай склоняются над наловленной рыбой, о чем-то тихо переговариваясь. — Ну и зачем вам голубой тунец? Мы пока его сожрем, он десять раз стухнет. — Если что, на Монтосе сбудем, — терпеливо поясняет Гай. — Ни за что такую удачу обратно в воду не отпущу. Юнги заморозит, и не протухнет. Примерно на этих словах Гай зачем-то раскрывает сеть. Вероятно, для того, чтобы получше полюбоваться переливающейся под закатными лучами солнца чешуей, красивой-красивой, Чонгук аж сам заглядывается. Да и Тэхён, на самом деле, заглядывается: склоняется ниже, в глаза рыбе этой смотрит до того задумчиво, будто она сейчас с ним на человеческом языке заговорит. А та не говорит — то раскрывает, то закрывает рот, вперившись зрачком в лицо бедствия, чуть извивается, насколько может в своем крупном и не особо удобном для существования на суше теле и… подпрыгивает. Хвост прилетает Тэхёну ровно по щеке. Со смачным таким шлепком. У того аж голова в сторону отворачивается, и, честно, Чонгук настолько охреневает, что теряет дар речи на долгие секунд тридцать. Да все теряют: затихает ветер, не плещется море, ошарашенно пялится Гай на Тэхёна, а последний, опешив, опирается на ладони за своей спиной и тоже, в общем-то, пялится. На рыбу пялится. Первым, кажется, начинается смеяться Хосок. И как разглядел, а? Вообще на море должен смотреть! — Ненавижу рыбу, — у Тэхёна садится голос. Вот тогда начинает смеяться и Чонгук. Тянется вперед вслепую, стирает с щек бедствия слизь, чтобы получше, вероятно, разглядеть его недовольное и оскорбленное до глубины души лицо. Он прям глазами выражает все свое негодование и еще от рук Чонгука отбрыкивается, дергано поднимается на ноги, а потом пинает своей босой ступней ни в чем не виноватую рыбку. Морщится. Шлеп-шлеп-шлеп по палубе под общий гогот команды. Обиделся, кажется. И на кого обиделся? На тунца? Ну так это не страшно, месть — блюдо, которое подают холодным, и Чонгук не поленится — распорядится, чтобы Тито дождался, когда дорогущий, выстраданный кровью и потом ужин Тэхёна остынет.

***

Инцидент с рыбой не заминается так быстро, как, наверное, хотелось бы того Тэхёну, и все перешептываются с улыбками, пересказывая тем, кто застать сие действо не смог. К ночи выползает на палубу Кацу, а потом долго сокрушается, что проспал все самое интересное, Юнги, тоже недавно проснувшийся, безразлично ведет плечом на восторженный рассказ Гая о великом голубом тунце и даже, о ужас, отказывается идти на него посмотреть. Зато Тито любуется им и сокрушается, что чешуя не драгоценная. А выглядит вот как настоящие сапфиры. Красота неописуемая. — Я б с ней в обнимку спал, — Гай шепчет, звучно втягивая так и норовящую потечь по подбородку слюну. — Я бы из его чешуи колье сделал, — блаженно подхватывает Тито. С ума сошли: один по камням, второй — по рыбе. Странно, что Гая при этом не оскорбляет вечное нытье Тэхёна о его драгоценных и глубоководных. Юнги еще сгоняет Хосока с мостика и машет ему ладонью на кубрик со словами: — По роже вижу, что полтора суток не спал. Чонгук глядит на них даже умиротворенно. Конечно, Тэхён же спрятался в кубрике и переживает там свой позор, так что его даже почти ничто не волнует. — Ты мог бы волноваться менее безразлично, — Хосок ворчит и машет капитану ладонью, мол, я спать, а вы тут дальше сами как-нибудь, только не отправьте нас на дно раньше времени. По взгляду Юнги видно, он волнуется прям очень не — только бровь выгибает и уворачивается, когда в край обнаглевший Хосок пытается еще то ли за щеку его потрепать, то ли за волосы. Они у Юнги прямые, черные, жесткие и совсем не трогательные, но Хосок все равно тянется к ним руками, чтобы упрямо попробовать убрать со лба челку, а потом еще потискать щеку. Щек у Юнги, если что, тоже почти нет. Юнги в целом весь как кусочек льда: низкий, бледный, с темными глазами, прямыми ресницами, как иголочками, тонкой линией светлых губ и острой линией челюсти. О нее Хосок тоже иногда пытается порезать свои руки. Но это у них просто такие своеобразные отношения, с детства же самого знакомы, в одном приюте росли, вот Хосок и привык остужаться или пытаться согреть Юнги, сам же всегда теплый и согретый. С мягкими линиями лица, высокими скулами, идеальным разрезом глаз в настоящий миндаль, улыбка — дугой радуги, только уголки губ острые разве что, но о них никогда нельзя порезаться. Если бы можно было объединить Юнги и Хосока, наверное, из них получился бы полноценный человек: не острый, не мягкий, а просто обычный. И, наверное, Хосок прекрасно это чувствует, раз каждый раз пытается слиться с Юнги воедино, когда нависает сверху, охватывая его лицо своими широкими ладонями и многообещающе улыбаясь. Но капитан не особо горит желанием лезть в их отношения и попытки слиться воедино, потому что ему в общем-то насрать, пока они оба выполняют свою работу. А вот почему у Хосока руки остаются на месте каждый раз, когда любой другой в команде уже получил бы по шапке — тайна, покрытая солью, песком и ракушками. Даже Чонгук бы получил. Но Хосок никогда не умирает, а Юнги не стремится его умертвить — только провожает чуть прищуренным взглядом, а потом еще медленно приглаживает ладонью все-таки растрепанные одной наглой и дотянувшейся рукой волосы. Чонгук тихо хмыкает. Отворачивается к чернеющему горизонту. Было бы славно, если бы на палубе сохранилась тишина. Вот прям тишина, но такую поймать с его командой почти невозможно, а по-настоящему молчать на судне могут только два человека: Юнги и, парадокс, Тэхён. Последний тоже выползает ближе к двенадцати, справился, видимо, все-таки со своей ужасной травмой. С ним же едва ли не под ручку выползает Чимин, причмокивая губами со сна и все пытаясь застегнуть последнюю пуговицу рубахи, и происходит почти полная смена состава. Только Чонгук стоит у штурвала, очень хочет спать, но еще больше хочет дать побольше поспать Джэхёну. И еще он не может оставить судно под присмотром лояльно относящегося к бедствию Чимина. А вдруг все-таки отпустит на Обезглавленный? — Капитан, лебедки надо смазывать? — Рю смазал. Кацу понуро кивает. Понуро потому, что заняться ему, пока курс налажен и паруса не машут, нечем, оттого он и садится рядом, почти у самых ног, тоскливо потирает пятно родинки под левым веком. Так он обычно делает, когда ему скучно, и он раздумывает над тем, чем бы заняться. А когда совсем сильно нервничает, потирает шрам на правом боку, чуть ниже ребра — просто полоска, но самая длинная и бугристая, оставшаяся, с его слов, после не самой удачной схватки со стражей еще времен Хаина. Победителем из схватки вышел Кацу, но Чонгуку все равно всегда горько думать о том, что победа эта совсем призрачная: одну жизнь отвоевал, а другую все равно забрали. Кацу не любит говорить о том, что в тот день погибла его младшая сестра просто потому, что подняла покатившееся по уложенным камням дорожки кольцо какого-то вельможи. Ей руки отрубили, как воришке, а тело не выдержало боли. Виноват в этой ситуации только лишь оборонивший свое кольцо вельможа, никак не Кацу, пытавшийся защитить сестру, но он все равно иногда с таким болезненным выражением лица касается руками своего шрама и одергивает пальцы, что становится ясно, кто кого считает виноватым. А шрамов у Кацу ведь и без того бугристого много, как и у любого моряка: какие-то маленькие, какие-то большие, какие-то совсем не видно. У Гая, например, все руки такими исполосованы, будто зверь подрал, но подрал его вовсе не зверь — обычный человек, родной отец со слишком скупым характером и жестокими воспитательными мерами. Чонгук всякий раз, когда глядит на его руки, яростно желает, чтобы не страдали не только дети, побирающиеся на улицах, а вообще все. Мало кто сбегает в море от хорошей жизни, и Гай тоже тому подтверждение. Шрамов у него очень много, но мало какие из них — трофеи с битв. На «Фаэтоне» вообще все — большие дети. Больные дети. Гай большой в прямом смысле: с массивной фигурой, мускулистыми руками, крупной челюстью и густой бледно-черной щетиной на подбородке. И руки в шрамах. Хуже шрамов на руках только разве что тот, что рассекает левую бровь и почти доходит до века. Глаз не потерял, но явно был близок, и Чонгук всегда больше всего боится спрашивать историю его появления, а Гай никогда не рассказывает. Еще он никогда не отращивает длинные волосы, чтобы не схватили за них ненароком, любит ловить рыбу — занятие спокойное и требующее разве что только усидчивости, а усидчивости ему не занимать, и курит крепкие толстые сигары, сжимая их между узловатыми пальцами с обожженными шершавыми подушечками. Уголь однажды хватанул и швырнул в кого-то, когда спасался. Гай никогда не говорит, в кого и от кого, и никто в команде не спрашивает, но каждый знает ответ. Парой минут позднее рядом с Кацу присаживается Чимин с тихим ворчанием, что нет никакого смысла половине команды болтаться на палубе в ночь, если вторая половина команды переделала все днем. Ленится потому что. Чонгук оставляет это без комментариев. Настроения почему-то совсем нет. По-хорошему разогнать бы их, дела-то точно найдутся, если очень постараться. Сидят теперь, бездельники, почти полукругом у штурвала, и вечно вот их тянет ближе к капитану. Чонгук хмуро смотрит на карту и крутит в голове слова, чтобы как-нибудь не особо грубо их всех занять делом. Ну или в крайнем случае отправить отдыхать. Если уж совсем нечем заняться. Только Чимин притаскивает из кубрика свою то ли балалайку, то ли укулеле, Чонгук никак не может запомнить название, машет ею еще ребятам, они аж гудят довольно. Вэй особенно, и звезды на его скулах сминаются от широкой улыбки. Тэхён глядит на них молча, задумчиво поглаживая свою родинку на носу костяшкой указательного пальца. — Ну раз вы тут все без дела, — Чонгук отводит взгляд и вздыхает, — Чимин, встань за- — Нет, капитан, — тот аж вскакивает, недовольный, — останься с нами. Вечно ты пытаешься куда-то уйти. Ну потому что он сам не любитель таких посиделок? Чонгук недовольно замирает, многозначительно выгнув бровь. Даже Тэхён вот отрывается от разглядывания переливающихся звезд на лице Вэя и немного щурится, переведя взгляд на капитана. — Да, капитан, — Кацу тоже присоединяется к уговорам, — останься. Ты никогда с нами не сидишь. Сколько лет плаваем, а ничего о тебе не знаем. А что Чонгуку о себе рассказывать? Родился, шлялся по улицам, попал на корабль, вырос там же, познакомился с Намджуном, а дальше и так все понятно. Да и незачем им это все знать — спать крепче будут. Его история ровным счетом никак не отличается от историй всех в их команде, и никто не попал сюда после жизни счастливой и беззаботной. Рю мечтал заработать денег, чтобы вылечить мать, а потом плакал по ночам на корме палубы после ее смерти, думая, что его никто не видит, но Чонгук видел и грустно отводил взгляд к звездам. Было бы намного проще, если бы погибшие перемещались на небо, но они всегда прячутся под ладонью Гигны. Так, что потом никогда не отыщешь, Чонгук сам знает, у него мешочек соли от старика Чжоу остался, который лежит в сундуке и болит вместо сердца. У Рю от матери на память остался только нос с горбинкой, черная точка на светло-карей радужке в правом глазу и родимое пятно на груди, напоминающее солнце. Они тут все на «Фаэтоне» чувствительные такие, еще жалеть начнут, кто-нибудь похлопает по плечу, Вэй вообще слезу пустит. Как же так, жалко же капитана, жизнь у него была тяжелая. Не тяжелее жизни других, так что никто не жалуется. Да и не нужна Чонгуку жалость, это жизнь, а она порой бывает очень даже дерьмовой. Джэхён, сладко отсыпающийся в кубрике, потерял всю семью одним днем, корабль пошел ко дну, к которому их привел штурман, посадивший киль корабля на риф. Страшным оттого и кажется его собственное желание стоять у штурвала и молча вглядываться в море, чтобы быть точно уверенным в том, что никто не утонет. Сам всех из самых опасных вод выведет, но только его умение лавировать никак не может вернуть к жизни тех, кто ушел от неумения другого человека лавировать, а Джэхён никогда никого даже не обвинял. Разве что склонял голову, позволяя волнистым волосам прикрыть лицо, исказившееся на мгновение в скорби, но всегда был слишком смирен для того, кто осиротел в один миг. Чонгук не курит сигары, но, когда думает об этом, всегда чувствует на языке табачную горечь. За каждого чувствует, оттого и сложнее самому, а Джэхён никогда даже не жалуется — только глядит до невозможности светлыми глазами вдаль и ведет их корабль вперед по курсу. Его радужки, может, оттого и такие светлые, что уже все сожженные солнцем, а улыбки маленькие и блеклые, потому что сморщились от соли. Вэй не знает родной семьи и даже имени, и то ему дала подобравшая его с улицы торговка. «Творить» и «изготовлять», как с гордостью всегда делится этот ребенок, оттого и носится со своими бочками, творит и изготовляет, сияет звездами на лице и вглядывается в прохожих, пытаясь найти знакомые поцелуи солнца на коже, чтобы узнать родных и спросить, почему же они все-таки его оставили. А ответа-то все равно не будет, даже торговка и та не смогла дать ответ — сама бросила, когда поняла, что содержать чужого ребенка выше ее сил. Всегда хочется бесконечно благодарить судьбу за то, что именно тогда ему на пути встретился Намджун и, подобно Фаэтону, вывел Вэя из его собственных пернатых улочек. Возможно, он поэтому всегда так особенно ярко сияет рассыпанными звездами на своей коже, когда встречает императора. Намджун порой даже не может удержаться и с легкой улыбкой кличет его за глаза «звездой». Остальные не за глаза, особенно — Хосок, но он самый большой любитель давать остальным прозвища. Милая привычка, которая хранит в себе жуткую историю о том, как имена каждого, кто жил с ним в приюте, настоящая большая семья, он потом читал с сухого листочка со списком жертв, погибших в пожаре. Поджог был, денег на содержание у попечителя города не хватало, а способ решения проблемы нашелся простой и жестокий. Хосоку и Юнги тогда просто повезло помогать со стиркой на речке. Юнги, наверное, единственный, кого Хосок в целом зовет по имени — остальные с тех пор не запоминает. Боится, наверное. Поэтому Вэй для него — звезда самая настоящая, и даже Чонгук не может не улыбаться, когда тот снова морщит свои веснушки на коже и спешит рассыпать их смехом между остальными. И не может улыбаться, когда кто-то на «Фаэтоне» неумолимо впадает в собственную грусть — не бывает такого, чтобы каждый день был счастливее предыдущего, но бывает такое, что каждый — несчастнее. И куда им гоняться за жизнью капитана? Ему даже похвастаться нечем, и видеть сочувствие в глазах тех, кто пережил в своей жизни страдания гораздо большие, ему просто не нужно. Да и уйдут они вот потом со службы, лет так через пять, если доживут, и что дальше? Будут вспоминать историю жизни капитана и тоскливо вздыхать? Нашли чем забивать свои головы, лучше бы делом занялись. — Какой недовольный-ним, — Тэхён привычно влезает в мысли ровно в тот момент, когда они становятся совсем зубастыми и непроходимыми, — от того, что ты с нами посидишь, может, у меня поубавится желание трепать тебе нервы. Возвращает фразу Чонгука, и тот не сдерживает тихий смех. Засранец. — Там в бочке еще один тунец остался, — глухо отзывается, — хочешь посмотреть? Тэхён тоже смеется. А капитан все-таки остается. Остается потому, что ему все еще надо следить за курсом, а Чимин уже ушел с головой в свою бренчалку. Только поэтому. Тэхён устраивается между Гаем и Чонгуком, прям у самых его ног, рассматривает звезды над головой, пока Чимин тихо набренькивает первые ноты своих песен. Тишина. Если так можно сказать, конечно. Но никто особо не говорит. Возможно, все дело в том, что между ними затесался Чонгук, вот они и молчат как-то совсем понуро. Так же, как и плещутся волны за бортом. От этого некомфортно. Некомфортно от того, что Тэхён тянет его еще за штанину, просит обратить на него внимание. Чонгук бросает полный безысходности взгляд, а потом этот дурацкий пират тычет пальцем в небо, на узор звезд, и приглушенно поясняет. То ли всем, то ли Чонгуку: — Созвездие Ироаса, — потом опускает свою ладонь за спину, опирается на нее, запрокинув голову, — его назвали в честь великого героя, — ненадолго примолкает, будто задумавшись. Или просто интригу выдерживает? — Когда Гигна пала в царство мертвых и ненароком погребла под собой около сотни нимф и богов, Ироас бросился их спасать. Но не спасся сам. А одной из спасенных нимф была сестра Луны и возлюбленная Ироаса — Менсис. Говорят, ее слезы рассыпались бриллиантами в лик погибшего в качестве вечной памяти о нем. И даже никаких сердец морей и низвержения мира. Просто очередная красивая история любви, у Тэхёна много таких, и все слушают его с интересом, чуть придвигаясь ближе. Машет и хлопает крыльями где-то высоко в небе одинокая чайка, шепчутся между собой волны, а Тэхён, кажется, пытается разрядить обстановку. Легендами своими разрядить. Чонгук дергано отгоняет от его башки птицу, и тот прерывается всего на мгновение, в то же мгновение бросив взгляд на капитана и слабо улыбнувшись. Что-то в душе выворачивается от этой улыбки — Чонгук со вздохом отворачивается обратно к морю и переступает с ноги на ногу, отодвигаясь чуть дальше от Тэхёна. А тот все болтает и болтает. Рассказывает про богиню природы Вину и что именно ее империя Виния выбрала себе в покровители. Даже иронизирует над тем, что только лишь Лиония отказалась от богов, выбрав себе в покровителя человека: Лиона, первого императора, что принес магию в этот мир, а потом объединил пять королевств: Юэ Дао, Оокишиму, Ханпандо, Иль-Крошэ и Ислалимпию. Он же заключил мир с оставшимися тремя империями, поделившись с ними магией. Жизнь у него была яркая, великая, но короткая. Оборвалась трагично, мучительно и, на самом деле, очень… жизненно: великий полководец, что вел за собой целые народы, был сражен болезнью, умирал в страшных муках, кашляя кровью, забывая себя и своих близких. Самое забавное, наверное, только то, что историю сотворения Лионии знает каждый, но Тэхён рассказывает ее так, что невозможно не слушать. Будто и не знаешь вовсе. Чонгук сам ловит себя на том, что заслушивается. Голос у Тэхёна мелодичный, почти баюкающий, взгляд направлен снова вдаль, к самому горизонту, и есть что-то волшебное в том, как он указывает на сияющую молочным светом луну, тихо поясняя, что Сол на самом деле просто ищет ее каждый день, потому что сгорает от своих чувств, пока она от него прячется. И каждый раз не находит ее, обходит все небо, а потом от безысходности заглядывает под ладонь Гигны. Тогда-то Луна, что всегда находит свое укрытие там, и выпархивает на небо, чтобы осветить собой путь морякам. — Да за что она его так ненавидит? — Гай выдыхает в небо дым от сигары и возмущается до того искренне, что даже Чонгук смеется. А Тэхён и подавно. — Кто знает? Это его любимый ответ на все вопросы, но чаще всего он звучит в адрес Чонгука. Возможно, он именно поэтому и уходит. Нет сил слышать одни и те же слова, хоть даже и не в свой адрес. Да и лишний он там. Явно мешается. Все молчат пришибленно, один только Тэхён болтает, а Чонгук и вовсе хмурится. Чимин грустно откладывает свою бренчалку, проведя пальцем по струнам напоследок — дань уважения. О ней Чимин рассказывал в таких же тесных кольцах на палубе, но совсем не капитану, а капитан лежал, укутавшись в одеяло на кровати в своей каюте, и кусал губы. Отец Чимина давно погиб, еще во время восстания, закрыв собственной грудью, а оставил после себя только вот эту бренчалку и шрам на плече от единственного пореза из всех, что получил Чимин во время той битвы. История его потом была до слез банальной: торопливое вступление в ряды мятежников, случайное знакомство лично с Намджуном, чуть позже — с Чонгуком. В первую встречу на берегу моря под лучами жидкого рассвета и темными капюшонами, изо всех сил скрывающими лица от тех, кто был против восстания, Чимин казался слишком бледным от усталости, но с яростным взглядом и каким-то невероятно золотым сам по себе. Волосы у него темные, но всегда отливают золотыми слитками на солнце, и о том, что они просто хранят в себе частичку драгоценной души его отца, Чимин всегда говорит с улыбкой, пока дергано поправляет пряди и все пытается зачесать их за уши. Всегда ужасно непослушные. — Снова сбегаешь, — Чимин бормочет, понуро встав за штурвал. Но Чонгук слышит. Еще больше хмурится. Ну правда, и сдалась вот им жизнь Чонгука? Они так-то мир спасать плывут, куда им до всяких подробностей о детстве, юношестве, родителях, братьях и сестрах? У Чонгука таких никогда не было. Точнее было, но всему когда-то свойственно заканчиваться. А людям уходить. У Чонгука ушли через восемь лет после его рождения просто одним днем. Раз — и как будто не было. На корабль, наверное, сели и уплыли. Чонгуку тоже тогда хотелось уплыть ото всех разом. И Чжоу тоже ушел, потому что это все еще жизнь: люди в ней никогда надолго не задерживаются. И каждый на «Фаэтоне» этому подтверждение. Да и сам Фаэтон… тоже ушел. А сейчас, если они не спасут мир, вообще все сгинут. С одной стороны, хорошо то, что сгинут разом, и не будет кого-то страдающего и сожалеющего, а с другой… страшно умирать. Чонгуку, может, не так страшно, как должно быть, но другим, наверное, жутко. Особенно — когда он стоит на корабле и видит собственными глазами, как его судно затягивает в воронку. А у них даже гарантий на то, что мир будет спасен, нет. Ничего нет — только Ким Тэхён, странное предсказание и безграничное доверие императора. Чонгук, когда думает, что не сможет оправдать его надежд и подведет, всегда стучит больно сердцем в груди. Вот что действительно страшно. Чонгук уже устал прокручивать все сказки Тэхёна на ночь глядя, глупо уставившись в стенку, но результат все равно всегда один и тот же: сердце моря и неминуемый конец света. Каким-то образом приплетенный к этому всему Ким Тэхён, который говорит, что знать не знает, почему именно он, «Фаэтон», чудом обходящий все воронки и волны, медленно приближающаяся Монтоса, холодные ветра, густое мрачное небо, стальная рябь волн и неизменная рыба на завтрак. Солонину Тэхён, к слову, есть отказался. Не то чтобы кто-то в этом сомневался. Даже Чонгук сморщился, несмотря на то, что Тито изо всех сил пытался сделать ее более-менее пригодной для употребления. Вот именно поэтому они и ловят свежую рыбу. А Тэхён все еще просит курицу. Ну, чтобы прям живую прибить и сварить там, зажарить или что еще может Тито с ней сделать? Неважно. Чаще курицы он просит разве что только: — Саблю, — бедствие вызывающе выгибает бровь, — дай. Или я ее украду. Опыт у меня имеется. — Слышал я про твой опыт, — Чонгук, едва успевший очнуться с утра пораньше, встречает Тэхёна, явно все-таки просидевшего в кружке по интересам с бренчалкой Чимина наперевес всю ночь, прям у своей двери в капитанскую каюту. — Как там на Обезглавленном лавки? Удобные? Проблема в том, что Ким Тэхёну не нужна сабля, чтобы вырезать сердца. Он их просто так собирает, у него талант. Возможно, на Чонгука просто не действуют чары Тэхёна, да и сам Тэхён явно просто пытается свести его с ума. А потом, конечно же, вернуться в свою родную темницу на Обезглавленном и с нетерпением ждать, когда ему уже отсекут голову. Почему-то Чонгук прям хорошо представляет картину, как бедствие сидит на лавке и нетерпеливо дергает ногами, постоянно спрашивая: «Ну когда? Ну когда уже?» Сумасшедший. — Ну давай я тебя научу, — в этой фразе должна быть хныкающая интонация, но Тэхён произносит ее скорее игриво, когда шагает по краю борта, — и ты отпустишь меня в тюрьму. Какой нормальный человек вообще будет проситься в тюрьму? — Да я вообще тебе не нужен, — это он скребется в дверь капитанской каюты, — ты же вон какой умелый, точно поймешь, как снять печать, и без меня. Он будто каждый день ставит себе новую цель. Вчера все про тунца ныл, сегодня снова выпрашивает саблю. Показывает языки гридам из-за спины Чонгука, пока тот стискивает зубы и размахивает клинком, потом залипает на блеск металла на солнце, ненадолго притихнув, а потом, собственно, и задается целью выпросить саблю. Привычно ходит по пятам, вместо того чтобы поболтать с командой, как бы того, например, хотелось Чонгуку, и ноет-ноет-ноет. Ноет, пока Чонгук пересчитывает бочки, ноет, пока Чонгук проверяет маршрут, ноет, пока Чонгук слушает отчет Кацу, и это настолько привычно, что оба не обращают на это внимания. Ноет, пока Чонгук глядит в компас и мысленно считает, чтобы не сорваться и не спихнуть Тэхёна в море. — Ну дай. — Нет. — Чонгук-и-ним, — и ладошки еще умоляюще складывает. Уже даже в нос ему не хочется дать за это издевательское «ним». Сидит на краю борта, ногами болтает. Отплевывается от волос, рубашка снова надувается парусом на спине, солнце мягко ложится на кожу, а та уже не мертвенно бледная — вполне себе здоровый оттенок. Остается радоваться, что он хотя бы не помрет раньше времени. Чонгук захлопывает компас, переводит на свое бедствие взгляд, слегка щурится. Он просто сам по себе странный. Будто действительно не от мира сего. Снова заглядывает в воду, хмурится, и кажется, что в это мгновение его лазурный взгляд загорается ярче. Но то лишь игра света и блики на радужке. Порой это даже очаровывает. — У тебя вполне успешно получается дразнить гридов из-за моей спины, — со смешком. Тэхён морщит лицо, тут же спрыгивая на палубу, торопится за Чонгуком. Руками еще размахивает так, что привлекает внимание остальных, но ненадолго. Тут вся команда привыкла к тому, что Тэхён в принципе шумный, когда ему что-то надо. Но, когда он шумный, это хорошо. Страшно, когда его не слышно, потому что в такие моменты надо бежать искать его и спасать корабль. Потопить «Фаэтон» Тэхён не пытается, но за пару дней до этого Чонгуку буквально пришлось снимать его, брыкающегося, со шлюпки. Радует только то, что сил у Тэхёна в целом меньше. Просто меньше, хотя локтем тогда в нос прилетело с такой силой, что в глазах на мгновение потемнело. Капитан потом с синяком ходил, а Тэхён еще более злорадно улыбался. — Наш капитан тебя любит, — у них просто обед, который обычно проходит в тишине или совсем тихих переговорах, а тут Вэй внезапно подает голос и говорит до того уверенно, что у Чонгука рыбий бульон носом идет. — Любого другого он бы уже просто скрутил, связал и бросил в трюм. Нет, просто, если скрутить, связать и бросить в трюм Тэхёна, он такой вой поднимет, что киты за своего примут. Чонгук наученный опытом. — Не, — Тэхён, благо, обладает мозгом и умением думать. Иногда, — ему просто стремно, что в таком случае я придумаю что-то пострашнее, чем пуститься вплавь до Обезглавленного, оттого и терпит. Он же вон какой, — машет ладонью на капитана, — благородный, аж искры из глаз летят. Мог бы, бегом по воде до сердца моря добежал бы, чтобы всех тут спасти. Чонгук посылает ему кривую улыбку, а потом и вовсе отворачивается. Закрывает глаза на смешки Гая и Чимина. Почти даже игнорирует смех Хосока, а потом все-таки назидательно хлопает Вэю ложкой по лбу. За дурость. — Я просто хочу посмотреть, на что ты еще пойдешь в своем стремлении прибить себя, — это уже Тэхёну. Тот хмыкает в тарелку, но не отвечает. А на следующий день почти вываливается за борт вместе с выскочившим оттуда гридом. Возможно, это был первый раз, когда на его лице проступил испуг, но Чонгук не успел его проанализировать — только оттащить за плечо назад и пинком ноги скинуть внепланового пассажира в воду. Когда он обернулся к Тэхёну, на лице у того была уже тишь да гладь, какое-то даже шкодливое больше выражение и ни грамма благодарности. Впрочем, даже к такому можно привыкнуть. Ждать от Тэхёна хорошего слова просто глупо. Да и не только хорошего — просто сознательности. Вряд ли сознательный человек додумается лезть в пасть гридам без оружия, а Тэхён вот лезет. Честное слово, Чонгук отвлекается всего на мгновение, потому что Кацу кричит что-то с носа корабля, и от мысли, что кого-то могли ранить, становится жутко. Достали эти гриды, четвертые сутки покоя не дают. Как к себе домой приходят. Может, чувствуют в Тэхёне своего собрата? А птицы на запах рыбы летят: таким несет из распахнувшейся пасти с ровными рядами остроконечных акульих зубов. Только это не просто рыба — что-то еще более зловонное, протухшее, с гнилью и застрявшими кусками давно почерневшей человеческой плоти между зубов. Чонгука каждый раз всего перетряхивает. Клинок звенит, даже, кажется, стачивается немного о плотные пластины на груди, Кацу вроде не ранен, а Тэхён… Чонгук, обернувшись, в очередной раз почти седеет от ужаса. Потому что Тэхён воюет с гридом. Точнее скорее дразнит, развалившись прям под ним и уперевшись ему ладонями в грудь. А грид вот к шее клешнями тянется, придушить хочет? О, Чонгук его понимает. Но, к сожалению, одного понимания мало, чтобы дать чудовищу преспокойно придушить их единственную надежду на спасение мира, поэтому в тот же момент, когда клешня спокойно смыкается на тонкой и будто специально под них даже вытянутой шее, клинок входит гриду ровно между лопаток. Тот все хрипит что-то, клацая зубами Тэхёну в лицо, а бедствие веселится. — Ваша смелость-ним, — выглядывает еще из-за плеча чудовища. Второе такое же чудовище. Ладно, не такое же — это посимпатичнее будет. — Уверены в том, что мне все-таки не нужна сабля? Я был прям во-от, — вытягивает руку, отмеряя совсем чуть-чуть пальцами, — настолько от смерти. Чонгук рывком отбрасывает грида в сторону. Тэхён, правда, подается вслед за ним с досадным шипением, и капитан в первое мгновение немного пугается, что бедствие все-таки ранили. Или радуется. Непонятная эмоция. Да и неважно это, потому что бедствие не ранили — просто за кулон свой невероятно драгоценный распереживался, а веревочка от него застряла ровнехонько в крепко стиснутой клешне, едва не порвалась. То, с каким усердием Тэхён раздвигает клешни, освобождая свое «последнее желание» из клешней грида, даже смешит. И настораживает. — Что это за кулон? — именно так у Чонгука появился повод доставать Тэхёна новыми вопросами. — Просто кусок глины, — тот даже не поднял взгляд, силясь растащить стиснутые клешни. Сгорбился весь над бездыханным телом чудовища. — Который очень полюбился гридам? — Откуда ты знаешь, может, он навевает им воспоминания об Обезглавленном? — Я его отберу и сам посмотрю, если не расскажешь. Тэхён на это тихо смеется, а потом переводит свой до того светлый и лазурный взгляд, что впору зажмуриться. Слишком яркий. Ненастоящий. — Я не знаю, — бормочет, — кусок глины. Просто. Кусок. Глины. Сам факт того, что он совсем не шутит, а говорит серьезно, уже наталкивает на мысль, что он просто правда изо всех сил хочет что-то скрыть. Чонгук не понимает, верит ли он, что Тэхён прятал кулон просто так, боясь лишиться последней отрады со временем темниц и лавок, или совсем нет. Странно даже не то, что Тэхён пытается что-то скрыть, а то, что обычный кусок глины так сильно нравится гридам. Чонгук его даже рассматривает со всех сторон в очередной раз, и каждый из этих очередных разов не дает никаких результатов, а надежды всякий раз больше, чем в предыдущий. В этот раз рассматривает, правда, многим позже — уже в самую ночь, когда Тэхён уже сладко спит в своей кровати. Точнее он не спит, но сообщает об этом лишь тогда, когда Чонгук, вдоволь насмотревшись, уже встает на ноги. — Если ты думаешь, что от того, что ты вечно его разглядываешь, он поменяет форму, то ошибаешься, — сонно бормочет, притираясь щекой к подушке и сладко выдыхая. — Или он тебе просто понравился? Красивый, да? Я очень старался. Честно слово, в этот момент от испуга очень захотелось придушить его одеялом. Но, к счастью, порыв этот сдержать удалось. Чонгук даже не вздрогнул — только замер все над той же кроватью, поймал темный во мраке взгляд Тэхёна. Немного подумав, сел на нее. Оперся руками по обе стороны от наглеца, что вечно пытается прыгнуть в море, лишь бы не спасать мир. Навис над лицом. Даже в темноте красивый. С таким порой невинным взглядом, что почти верится, но Чонгук уже давно на такие сказки не ведется, оттого и усмехается. Тэхён и невинность? Это два совершенно противоположных понятия. — Тебе правду сказать, — склоняется над этим красивым и невинным, — или наврать, чтобы не ранить? — Меня невозможно ранить. Смелое заявление. — Ну тогда говно этот твой кулон, даже я лучше бы сделал, — чистосердечно и ни сколько не стыдясь, признается Чонгук. — Гриды тоже не могут вынести такой безвкусицы, вот и пытаются выкинуть его в море. — Так ты приперся в кубрик под ночь, чтобы рассказать, что думаешь о моей единственной отраде, которая не давала мне пасть духом перед казнью? — Пришел подкинуть тебе идею: ты вполне себе можешь выпрыгнуть в волны в ночи и поплыть на свой остров. Но, — Чонгук задумчиво склоняет голову к плечу, — демонстративно пытаешься убежать только тогда, когда я могу тебя остановить. Тэхён даже не пытается скрыть свою улыбку: расплывается в ней, до того довольный, что только подушкой душить. — Вот я сижу и думаю, — продолжает Чонгук шепотом, придвинувшись к лицу Тэхёна вплотную, — чего ты хочешь? Ну давай, расскажи, как попасть к сердцу моря. Я тебе даже шлюпку дам, поплывешь обратно. — Лучше все-таки саблю, — Тэхён тоже шепчет в ответ, мазнув дыханием по щеке, — тогда я обещаю подумать над тем, чтобы рассказать тебе, как попасть к сердцу моря. Но улыбка у него все-таки красивая — Чонгук опять невольно засматривается. По рукам ползут кончики пальцев Тэхёна с легкой-легкой щекоткой, а взгляд у него сонный и совсем немного игривый. На той самой грани, когда еще не бесит, но уже не получается не обращать внимание. Впрочем, это взаимно. Тэхён тоже обращает внимание: глядит, как встают дыбом короткие волоски на предплечьях вдоль невидимых нарисованных пальцами линий, как завороженный. Потом зачем-то тянет свои руки к капитану, как будто приручить пытается, если просто личиком и словами не получилось. Не ластится, но порой выкидывает что-то на грани, отчего сушит в горле и печет глаза. На Тэхёна действительно иногда бывает больно смотреть, и тот как будто прекрасно понимает, когда бросает руки на постель и вжимается затылком в подушку. Что бы ни пытался сделать — сдается. Чонгук цокает языком, отстраняясь. — Будешь вести себя хорошо, — руки сами тянутся, чтобы натянуть одеяло повыше, подтыкают со всех сторон, — и я обещаю подумать. Другое дело, что Тэхён, наверное, так не умеет, оттого и смеется даже громче дозволенного. Действительно веселится. — Таких сложных слов не знаю, капитан-ним. — Вы задолбали заигрывать! Спать мешаете, — ноет разбуженный их переговорами Чимин. «Ним» из Тэхёна уст всегда звучит как самый смачный плевок в лицо, как скверна, как покушение на что-то святое и нерушимое, и Чонгук едва научился пропускать это мимо ушей. Чем елейнее это звучит из его уст, тем сильнее бесит. Чем тише — тем страшнее. И ласковее. Ужасное сочетание. Впрочем, Чонгук и к этому уже почти привык. Почти не дергается даже — только хмурится всегда, а у Тэхёна всегда обратно пропорционально тому, как у Чонгука сводятся брови, расползается улыбка на лице. Он даже саблю себе все-таки отвоевывает всего лишь на вторые сутки его бесконечного нытья об оружии, но вспоминать об этом всегда гадко. Не потому, что не хотелось давать Тэхёну оружие, — тот в целом оказался вполне себе безобидным, хоть и раздражающе подвешенным на язык. Его часто можно найти на рее, жаль не вздернутым, и, честное слово, Чонгук даже знать не хочет, зачем чудовище вообще туда забирается. Всегда играет со смертью, буквально просится в ее объятия, и чем чаще отказываешь ему хотя в маленьком ножичке, тем активнее оно пытается помереть. В буквальном смысле. В последний раз Юнги снял Тэхёна с бушприта корабля и потом так долго отчитывал, что Тэхён поклялся больше не проявлять свой исключительный дар по самоуничтожению. А потом все-таки, да, добился своего. — Давай сразимся? Чонгук выплюнул свою рыбу обратно в тарелку от неожиданности. Завтрак пошел не в то горло. А капитан все-таки надеялся на то, что Тэхён денечек поноет и снова там к рыбе, например, вернется. Надо же ему чередовать? У него вон жалоб сколько. Скоро еще и на качку, и на кровать жаловаться начнет. — Чего? — Сразимся, — Тэхён устало подпер ладонью щеку, — если ты победишь, я больше не буду выпрашивать у тебя саблю. — Да зачем тебе сабля? — негодует Вэй, и Чонгук, что бывает довольно-таки редко, с ним даже солидарен. — Нашего капитана невозможно одолеть в бою. Лучше него тебя никто не защитит, если ты сам не будешь соваться в пасть гридам. Воистину, золотые слова. — Да мне как-то все равно, — безразличное, — хочу саблю. Хочу-у-у са-аблю-ю, — Тэхён громко и показательно ноет прямо Чонгуку в ухо, даже не пытаясь скрыть свою абсолютно наглую ухмылку. Достал. Чонгук кладет ложку на стол до того резко, что он даже шатается, бульон проливается из пиалы, а Тито с ходу начинает ворчать и возмущаться, пока лезет за тряпкой. — Хорошо, — соглашается. Честное слово, в этот момент Тэхён так просиял, что почти затмил собой солнце на небе. А потом выиграл. Чонгука. Выиграл. Спустя три недели на корабле он все-таки добился своего. И оружие попало в его руки, а это значило лишь то, что спокойной жизни Чонгуку теперь вот вообще не видать. Хотя об этом он совсем не думал, когда обнажал клинок и направлял его на Тэхёна. Тэхён тогда лишь лениво повел плечом, даже как будто и не собираясь сражаться. Хотя сам предложил! Стоял, отражение свое в клинке рассматривал, улыбаясь почти незаметно. Не хитро, а даже как-то умиротворенно, и это страшно. Страшно, когда оружие дарит покой, но об этом Чонгук подумал уже многим позже. Сам бой длился не больше минуты, и это должно было, наверное, больно ударить по гордости, но Чонгук не оскорбился. Скорее только обомлел, потому что единственное, что он в целом успел сделать, это просто… замахнуться. То, как быстро и незаметно двигается Тэхён, — почти чудо. Даже не колдовство, он вообще колдовать не умеет, а магии чурается. Не нравится она ему, и об этом он тоже рассказывал по ночам. А про то, где научился так искусно фехтовать, — нет. Никто об этом не знал, даже не догадывался, оттого и на палубе стояла оглушительная тишина, даже, кажется, море затихло, когда Тэхён увернулся, скорее даже выплыл из-под удара, а потом… А потом из ладони выпала сабля, а к горлу прижалось лезвие. Благо, тупой стороной. Хотя Тэхён в этот момент мог бы спокойно Чонгука прирезать, и ни одна живая душа не поняла бы, как вообще это произошло. Чонгук вот до сих пор не понимает. Юнги позже сказал, что он таких маневров вообще никогда не видел, и все действительно произошло слишком быстро, чтобы вообще что-то понять, и голос его при этом звучал настолько восхищенно, что Чонгук скривился. Не потому, что был уязвлен поражением, а просто. Просто это Тэхён, который владеет саблей так, будто это продолжение его руки, не менее, и теперь вот это продолжение его руки всегда при нем. И это как минимум опасно. Хотя Тэхён вроде никого резать не собирался: постоял пару секунд, прижимая клинок к горлу, потом хмыкнул все в той же оглушительной тишине. Убрал. Отошел на пару шагов. А потом подкинул саблю в своей руке, поймал кончиками пальцев за клинок и заговорщически прошептал: — А это я в награду возьму, капитан-ним, — стадом мурашек по спине. Чонгук даже не возразил. Наверное, потому, что действительно заслужил? Хотя это пугает. Не Тэхён, а сама мысль о том, что он что-то там заслужил. Пиратам нечего заслуживать, разве что только наказание, но на «Фаэтоне» его даже никто и не стремится наказать. Юнги смотрит на него как на мелкого брата, который обычно носится под ногами и пакостничает, но не настолько, чтобы его лупить по жопе. Джэхён — с каким-то даже тихим восхищением, особенно когда Тэхён, в очередной раз подглядев что-то в море, шепчет ему свои секретики на ухо, советы раздает. Но Джэхён в принципе впечатлительный, тихий, скромный и без каких-либо возражений всегда признает чужое мастерство. А Кацу, полная противоположность Джэхёна, что ни в жизни не признает, что кто-то сделал его работу лучше него, спокойно позволяет Тэхёну гулять по мачте. Его, Кацу, мачте. Трогать его паруса. Это потому, что на «Фаэтоне» все принадлежит боцману, как будто он руками своими все мастерил. Чонгук не знает, что конкретно пошло не так, но понимает, что что-то да пошло, когда сам ловит себя на мысли, что ему, помимо всего прочего, надо еще чем-то занять Тэхёна, чтобы он не выносил мозг своим желанием вернуться на Обезглавленный и обезглавиться. Вот это называется поворот не туда. Чонгук в него влетел со всего размаху, до сих пор звездочки от удара над головой летают, а Тэхён уже склоняется над ним и заботливо обмахивает платочком, но это скорее издевка, чем действительно сочувствие. Сочувствия в Тэхёне нет и никогда не было. Еще у него совсем нет совести, а у Чонгука просто нервов уже, потому что ну невозможно утихомирить это чудовище. Оно и правда никогда не устает, даже вечерние посиделки не способны его заболтать, доказал все-таки. Просто нет таких способов на свете, а если бы были, Чонгук бы точно воспользовался, чтобы стало на одну головную боль меньше. За попытками его угомонить даже забывается, что они так-то мир спасать плывут. Об этом обычно вспоминается, когда море опасно хлюпает, будто чавкает, и даже Тэхён в эти моменты притихает. Стоит плечом к плечу, иногда прислонившись сильнее нужного, разглядывает дно, едва заметно хмурясь, и в этом есть что-то умиротворяющее. В том, что он молчит и просто смотрит. Ну, это когда перестает кривляться и занимается делом. Делом, если что, Тэхён занимается редко, но иногда его припирает на помочь свернуть паруса или повязать узелки. Кацу ему вот никогда не отказывает, но будь на месте кто-либо другой, взбеленился бы похлеще волнующегося моря. Чонгук бы сам половину своей работы на Тэхёна свалил. Ту половину, которая касается попыток найти способ успокоить это чудовище. Так мамы в детстве дают детям погремушку, а Тэхёну дали саблю, и он даже успокоился на целый оставшийся день. Не орал истошно на всю палубу — молчал, вглядывался в море или в свое честно добытое сокровище, а к вечеру снова пополз мычать песни под балалайку Чимина. А Хосок вытащил на эту палубу Чонгука с причитаниями о том, что капитан не должен шкериться по каютам. Но Чонгук же не шкерится, а справедливо оберегает свое ранимое сердце и набирается новых сил, которые направит на противостояние с Ким Тэхёном, но это мало кого волнует. А Тэхён в этот раз даже ничего не рассказывает — только кладет локоть на колено, выпрямляет руку, а на ней пристраивает свою щеку. Так на Чонгука удобнее смотреть, очевидно. Что пытается высмотреть, знает один только морской палач разве что, точно не Чонгук, но он очень пытается понять. Прочитать в мыслях, если говорить точнее. Заглядывать в глаза Тэхёна в поисках каких-либо ответов тоже в какой-то мере становится привычкой, самый настоящий ориентир, и Чонгук теряется во времени, раздумывая о вещах совсем незначительных, пока Чимин мерно перебирает струны. Глаза у Тэхёна, например, кажутся усталыми. Но не так усталыми, как когда весь день на ногах и уже просто веки поднятыми сил нет держать — по-другому. Тяжело уловить это «по-другому» за хвост, и Чонгук даже хмурится, невольно поддаваясь ближе. Так почему-то кажется, что видно станет получше, а оно-то ведь где-то совсем глубоко, возможно, в душе, а не на радужке расплескалось, чтобы можно было все прочитать не спрашивая. Тэхён мягко дергает уголком губ, пряча все свое прекрасное и сокровенное за веками, вздыхает и двигается ближе в попытке укрыться от ветра. А потом Кацу что-то громко восклицает про звезды, и Чонгук растерянно переводит взгляд на ту самую звезду, на которую надо обязательно посмотреть. Падает, что ли? — Тэхён, как она называется? Тот сам кидает взгляд в небо, фыркает под нос что-то невнятное, а потом морщит его, как будто даже смущенно пожав плечами: — Не знаю. — В смысле? — столько удивления в голосе, что Чонгук тоже не выдерживает и хмыкает. — Ну я же не всезнающий. — А жаль. Тэхён ничего не отвечает, но тихо смеется, обняв руками колени. Снова скукоживается. Иногда становится дико странно, что он в таком юном возрасте попал на корабль, умудрился вляпаться в пиратство и даже угодить на Обезглавленный. Потом, правда, вспоминается, что Чонгук сам недалеко от него ушел, но он же… Это другое. Чонгука вообще великие дела ждут, ему так Фаэтон завещал, а он теперь сидит на палубе своего же корабля и зачем-то подставляет плечо тому, кто через пару дней, вероятно, придумает новый способ, как пощекотать Чонгуку нервы. Пока что щекочут только кончики волос Тэхёна, когда он то ли случайно, то ли намеренно приваливается всем телом, уже не просто плечом. Приходится сжать губы и напрячься. Неприятно пропускает удар сердце в груди, как будто от страха. Чонгук часто такие пропускал, когда видел слишком большие волны или был на волоске от смерти, а Тэхёна же он совсем не боится. Нашел вообще кого бояться: юнца какого-то, который возомнил себя богом. И не шевелится ведь, даже тяжелый вздох не дает ему понять, что это уж совсем наглость, и, когда Чонгук находит в себе силы, чтобы сказать Тэхёну, чтобы он перестал к нему подлизываться, или что он там вообще делает, выясняется, что он просто заснул. Слова застревают в горле. Чонгук хмурится, в какой-то мере даже беспомощно опустив руку Тэхёну на плечо. Прохладное. Ну конечно, на палубе ветер задувает. — Вау. — А он кажется адекватным, когда спит. Что ж, радует то, что не только Чонгук считает его неадекватным. Нести Тэхёна в кубрик приходится тоже ему. Хочется сначала его просто растолкать, а потом… да плевать, что потом. Может, он, если поспит, добрее станет? Или Чонгук впитает его умиротворенность и спокойствие и сам станет добрее. Хоть что-то должно произойти от того, что он сжалится над сладким сном Тэхёна и не будет его будить? Какому богу надо принести подношение, чтобы это все-таки произошло? Чонгук угрюмо думает об этом, пока скользит взглядом по давно изученным чертам бедствия: ровный нос, чуть крупноватый, с крошкой-родинкой на кончике; почти бархатные на вид щеки, мягкие, они особенно любят растягиваться в улыбку в моменты ликования, до ямочки на щеке; приоткрытые от дыхания губы, полные, темно-вишневого оттенка в темноте. Красивые. Кулон болтается на шее, тоже привычный. Дурацкий абсолютно, но Чонгук все равно всматривается, порываясь взять в ладони и повертеть. Действительно ли он запутался в клешне грида случайно? Или все-таки нет? Чего может стоить обычный кусок глины? И то ли дышит капитан слишком громко, то ли думает, то ли Тэхён просто в целом из тех людей, что просыпаются от малейшего колебания воздуха, что он все-таки, да, просыпается. Хотя последнее точно не может быть правдой, а если все-таки правда, то, выходит, Тэхён солгал, чтобы Чонгук надорвал спину, пока тащил его в кубрик. С Тэхёна станется. А сделал он это, вероятно, для того, чтобы сейчас вот так сонно и глумливо уставиться в лицо капитана. В глазах блестками насыпано «а я все помню», но Чонгук не делал ничего криминального, чтобы потом можно было смотреть на него с таким ироничным выражением лица, а в груди все равно все как-то неприятно съеживается. Пусть не смотрит так. Чонгук даже не знает, что лучше: когда Тэхён раздражает или когда валяется на кровати и пялится так, будто пытается прочитать душу. Там же читать нечего — пустота одна. — Как мило, — потом переворачивается на бок и зарывается лицом в подушку, — аж сам капитан-ним донес меня на руках. Так притворился или правда уснул? — Так тебя надо было на ручках поносить, чтобы ты успокоился? — буднично. — И с ложечки покормить. — Да что ж ты сразу не сказал? Может, от этого что-то бы и изменилось. Было бы менее страшно, например. Чонгук вот в это мгновение почему-то испытывает именно страх. Особенно когда Тэхён тянется своими пальцами к рукам и снова касаниями поднимает мурашки по коже. Дрессирует. Ко всем ищет свой подход, и вот к мурашкам Чонгука нашел. Удивительный человек. — Побоялся, что ты мне яду подсыплешь, — бормочет. Только ядов у них на борту нет. Зато есть Ким Тэхён, и он сам по себе яд. Концентрированный. Такой если в кровь попадет, уже никакой антидот не спасет. А Чонгук уже на спасение, кажется, и не надеется. Только разве что на что-то смутное надеется, может, на остатки совести у Ким Тэхёна, на его желание жить, на слова Йерин. Совсем немного на удачу. На все сразу и по чуть-чуть, оттого и натягивает бедствию одеяло до носа — делал уже так раньше. Еще пару раз — и станет привычкой. Грустно опускает уголки губ, а Тэхён глядит на него своими синими глазами, успокоившись, следит. Что-то разглядывает в лице капитана с такой серьезностью, что даже не по себе становится. — Доброй ночи, заботливый-ним. И его слова перебивает угрожающий гул волнующегося моря. Бесит, что этот «ним» не бесит. Три мягкие и насмешливые «ним», как издевка над всем тем, что Чонгук холил и лелеял воспоминаниями с самого детства, чтобы потом они разбились о Ким Тэхёна, изгваздались в грязи и напоследок обросли пухом, чтобы мазнуть шепотом по коже. Утром, наверное, пух этот обратится в ножи. Возможно, именно Чонгук не видит в этом пожелании ничего доброго. Только грядущие проблемы. И конец света.