Море пророчит бурю, карты — любовь

Затравленный и прижатый к стене кот превращается в тигра.

Мигель де Сервантес

Чонгук почти справляется с тем, чтобы убедить себя в том, что его совсем не задело то, что Тэхён уделал его как какого-то неопытного мальчишку. Буквально в мгновение ока. В последний раз капитан с таким треском проигрывал разве что только старику Чжоу, но то было еще лет десять назад, когда опыта было с гулькин нос, а сабля в руках казалась до того тяжелой, что даже просто поднять ее было трудно. Сейчас… опыта много. Достаточно, чтобы называть себя превосходным фехтовальщиком, и Чонгук просто содрогается, когда невольно задумывается: каким фехтовальщиком тогда стоит называть Тэхёна? Может, это была просто удача? Везение. Глаза ослепило солнечным лучом, саблю держал неудобно — все что угодно. Не мог же Тэхён… так просто победить? Ладно, возможно, Чонгука задело это даже больше, чем он пытался заверить всех и себя в первую очередь. Как Тэхён научился так владеть клинком? Когда? Скольким его клинок перерезал горло? Капитан в очередной раз невольно задумывается, приложив пальцы к невидимой пунктирной линии поперек шеи. Она там с тех пор, как бедствие играючи прижалось к ней тупой стороной клинка. По коже идет дрожь. Не от страха дрожь — смерти Чонгук боится в последнюю очередь. Но дрожь тем не менее противная. От восхищения дрожь — Тэхён первый, кому за много лет удалось подобраться к капитану настолько близко. Клинок сабли до сих пор как будто холодит кожу. Хотя он, конечно, запрятан в ножны и болтается на бедре — Тэхён со своей добычей теперь, кажется, даже во сне не расстается. Его главные сокровища: безвкусный глиняный кружочек на веревочке и имперская сабля, подаренная лично Намджуном. Чонгук вообще на сабли что-то расщедрился: одну в море спустил, потом достал казенную, важную, знак отличия и прочее, прочее, и в итоге отдал ее пирату. Ее бы забрать, награда же, но об этом Чонгук думает гораздо меньше, чем о том, что этой сабле удалось побывать в опасной близости от его горла. Снова дрожь по коже. Зато Тэхён теперь может отбиваться от гридов самостоятельно. Впрочем, именно этим он и занимается: больше не прячется за спиной капитана, даже, наоборот, сам первый рвется в бой, чтобы удовлетворить свою жадную до сражений натуру. Иногда Чонгук задумывается: а как бедствие вообще вынесло три года в темнице практически без движения? Его чернявый затылок мелькает перед глазами, и потом едва ли не вываливается за борт в кровожадной попытке искромсать грида больше, чем необходимо, чтобы тот испустил дух. Благо в воду плюхается только наполовину рыбье тело — Тэхёна Чонгук затаскивает обратно за шкирку с таким удрученным вздохом, что бедствие широко улыбается во все зубы. Тоже кровожадно. — Волнуешься? — Пытаюсь понять, — капитан лениво отстраняется, тут же защищая их обоих от вознамерившейся сжать глотку кому-нибудь, кто попадется первым, клешни, — это тебе так нравится смерть или ты ей? — О, смерть меня скорее ненавидит, — с тихим смешком. Выходит, Тэхён ее любит? Бедствие прижимается лопатками к лопаткам Чонгука, и это ощущается странно: вот так стоять спиной к спине. Вокруг гриды — немного, конечно, чтобы начать переживать за свою жизнь, но достаточно, чтобы напрячься. С носа корабля Гай кричит, что это единственные рыбы, которых он не переваривает. Впрочем, это обыденность. Даже сражаться с гридами становится привычно. У них глаза желтоватые, большие и выпуклые, совсем без зрачка, будто подернутые золотистой мутной пленкой. Странно, что Тито все еще не начал орать про свои драгоценности. Из пасти несет таким зловонным запахом, что порой скручивает желудок, и Чонгук, разрезая пластины панциря на груди саблей, снова невольно вспоминает, как его выворачивало в детстве от одного только воспоминания об этих чудовищах. Тэхён после смерти, наверное, тоже в такого обратится. Хотя сейчас умирать он явно не планирует — только разве что умертвить других. Гридов пока что. Какой по очереди капитан? Зачем Тэхёну сабля? Где он научился так искусно фехтовать? — Опыт, — он до того невозмутимо пожимает плечами, что даже верится, — если ты думаешь, что у меня был какой-то легендарный мастер, который заставлял меня денно и нощно сражаться стиснув зубы, то ошибаешься, — потом поднимает взгляд с отполированного, начищенного до блеска клинка и усмехается. Вероятно, лицо Чонгука его веселит: хмурое и недоверчивое. — Я пират, забыл? Граблю судна, убиваю людей, все такое, — машет ладонью с широко растопыренными пальцами, будто не о преступлениях говорит, а так — мелочах всяких, — не то чтобы мне редко доводилось брать в руки саблю. А что такое? — хитро щурится. — Научить тебя так же? Чонгуку страшно представить, сколько жизней Тэхёну довелось унести, чтобы получить такой опыт. — Давай сразимся, — пожимает плечами, — снова. — Что будет, если я выиграю? — А тебе обязательно что-то нужно? — капитан раздраженно толкается языком в щеку. — Курицу, — ну кто бы сомневался? — Смогу победить — зарубишь мне курицу. — Так ты же вон какой опытный, уверен — сам справишься. — А ты даешь добро? Даже удивляет то, что Тэхён в принципе ждет какого-либо одобрения у капитана. — Хочу посмотреть, как смело ты будешь заходить в курятник. — И я-то тебя благородным назвал? — возмущенно вскидывается Тэхён. — Беру свои слова назад, беспощадный-ним. Но беспощадный тут все-таки именно Тэхён. По крайней мере, нервы капитана он щадить даже не пытается: днем ранее попытался скинуть якорь в море, видимо, от балды. И его поймал за этим Чимин, но, слава богу, помочь не попытался — только спокойно объяснил, что это не совсем правильно, Тэхён, будь умнее. И откуда в нем столько терпения? Чонгук сразу за шкирку в темницу уволок бы. Другое дело, что выпустил бы тоже почти сразу, потому что Тэхён бы точно поднял вой и перебудил спящую половину команды. — Ладно, — в его голосе звучат какие-то снисходительные нотки, — давай просто так, так уж и быть. Лениво встает, волосы поправляет. Загорелый, с худыми, но широкими плечами и костлявыми запястьями, тонкими и обманчиво хрупкими — Чонгук почему-то представляет, как Тэхён носил на них пересыпь браслетов, переливающихся на солнце. Пират же, а они любят вешать на себя всякие побрякушки. В волосах бы прятались золотые монетки на ниточке или круглые янтарные бусины, поярче солнца, треуголка обязательно бы прятала половину лица в тень, а на шее болталось бы что-то явно дороже глиняной плашки. Образ настолько ясно стоит перед глазами, будто Чонгук уже однажды его таким видел, но он точно знает, что нет. Просто стереотип, наверное. Пираты всегда пытаются украсить себя так, будто они дороже всякого золота. А душу же, сколько ни обвешивай драгоценностями, красивее не сделаешь, если она уродлива сама по себе. Тито тоже об этом знает, но всегда все равно старается обвешиваться драгоценностями в надежде на то, что все-таки станет ярче, чем он есть. Только у него душа и так сама по себе светлая-светлая, что бы он о себе ни думал, но ему бесполезно это говорить, Чонгук знает. Есть некоторые вещи, которые люди должны осознать самостоятельно, без подсказок других, и, возможно, пройдет еще не один десяток лет, прежде чем Тито поймет, что его вины в том, что его возлюбленную забрали в свои зубья коварные улочки, совсем нет. Никогда не знаешь, какая встреча будет последней, и потом тысячу раз винишь себя в том, что где-то отказался пойти вместе, где-то сослался на дела и прочее. Чонгук так выбрал помочь перевезти Намджуну еремеевит, а старик Чжоу не вернулся в Пернатый. Тито задержался подольше на торговом судне, где служил в те годы, помогая разгружать провизию, а его возлюбленная так и не пришла встретить его на набережную. Вина солью отпечаталась не на досках — сразу на сердце, сколько угодно в мешочек соскребай — так и останется. — Нападай, — Тэхён машет перед лицом бликующим на солнце клинком, привлекает внимание и заискивающе улыбается, — я буду просто отбиваться. Обещаю поддаваться, — потом поднимает ладонь на уровень глаз, сощурившись, и отмеряет большим и указательным пальцем совсем немного: — Чуть-чуть. Ну если чуть-чуть, то у Чонгука, конечно же, есть шанс победить. Не то чтобы он пытается себя в этом убедить — скорее больше хочется посмотреть. Не моргнуть взглядом — и уже потерять саблю, а увидеть, как Тэхён это делает. Собственное лицо отражается в начищенном клинке — обычном, которые на судне всегда есть на всякий случай. Пригодился, вот. Чонгук глядит в него чуть хмуро, с поджатыми губами, пытается отыскать в отражении признаки усталости, а находит скорее зачатки злости. Терпеть не может, когда кто-то относится к нему со снисходительностью, а Тэхён сейчас весь от головы до пят ею пронизан. — Струсил? Скорее осторожничает. Но это Чонгук не озвучивает — только взмахивает саблей, намереваясь показать, что Тэхён — последний, перед кем капитан будет трусить. И он снова это делает: уворачивается. Легко даже, совсем грациозно, как не подобает пиратам. Лезвие чуть скользит по кончикам изрядно отросших, рассыпавшихся на ветру волос, Чонгук невольно задумывается над тем, как Тэхён вообще стригся на Обезглавленном, а потом ему в бок прилетает рукоятью клинка в качестве напоминания: отвлекаться в бою — гиблое дело. Даже если никто никого убивать не собирается. — Медлишь, капитан. А потом выставляет свою саблю, сталкивает лезвия — глупый ход, он же просто физически слабее, не выдержит напора, и Чонгук именно на этом и собирается сыграть, когда давит сильнее, склоняясь ближе к лицу бедствия. — Ты слабее. — Ага, — даже ни капельки не чурается этого. — Где я, по-твоему, должен был наращивать мышечную массу в стенах темницы? Отпрыгивает в сторону, шаг влево-вправо — Чонгук почему-то даже не сомневается, что бедствие увернется, оттого и рубит так, что, если попадет, и правда убьет. — Злишься, — довольный вывод, — даже не думаешь, что убить можешь. А если попадешь? Лезвие немного входит в борт корабля, и где-то за спиной Кацу настоятельно просит не портить казенное имущество, а Чонгук прилагает немного сил, когда вытаскивает саблю. Оборачивается к Тэхёну. Тот не сводит свой внимательный взгляд с капитана и поигрывает клинком на солнце — сегодня выглянуло совсем ненадолго, видимо, даже сам Сол хочет понаблюдать за этим сражением. — Ты увернешься, — с досадой озвучивает слишком очевидный факт Чонгук. — Ого-о, — Тэхён и правда со смехом уворачивается, — приятно знать, что ты так в меня веришь. Чонгук предпочитает ему не отвечать. Совсем. Крепче стискивает зубы, крепче стискивает рукоять сабли. Замахивается и снова промазывает — Тэхён просто утекает, как вода, буквально. Совсем коснуться не получается. — У человека, — тот еще и вещает что-то нравоучительным тоном, — есть болевые точки, попадание по которым может даже парализовать, а не только заставить выпустить саблю из рук. Главное знать, куда бить, — в следующее мгновение клинок бьется о палубу, а Чонгук морщится, перехватывая кисть, — и сила, конечно, имеет значение, — Тэхён важно кивает, — но теряет его, если ты не можешь добраться до противника. И направляет на Чонгука острие сабли. — Поднимай, капитан, — широко улыбается, — мне понравилось. Хочу еще. — И ты, конечно, — а он и поднимает, куда еще ниже падать-то? — узнал об этом на собственном опыте. — А как еще? — беззаботное. Снова лжет? Возможно, одни лишь боги и знают ответ. Хотя Чонгук не удивится, если даже те будут теряться в догадках, пытаясь понять, что таится в голове этого бедствия. Самого настоящего — выше цунами, сильнее землетрясения, быстрее оползня. Возможно, все вместе взятое, чтобы ни шанса на выжить. Чонгук даже в какой-то мере радуется, что ему не удалось догнать Тэхёна на морских просторах. Он бы просто сгинул вместе со своим судном. — Снова отвлекаешься, капитан, — бархатное на ушко. Дыхание щекочет шею, распускает мурашки. Чонгук оборачивается, а видит только с интересом наблюдающую за всем этим команду и тень уже сматывающегося Тэхёна. Все аж дела свои побросали, чтобы посмотреть, как унижают их капитана, — легенду о Марэ знаешь? — Зубы мне решил заговорить? — и снова оборачивается. Тэхён опирается локтями о борт, откинувшись на него спиной, широко улыбается. Даже расслабленно как-то, будто они просто беседы за чашечкой чая ведут, а не размахивают саблями. — Пытаюсь удержать твое внимание, — морщит нос, — а то обидно как-то даже. Тебе не кажется глупым думать обо мне тогда, когда я буквально перед твоим лицом? — И с чего ты взял, что я думаю о тебе? — А ты нет? — притворно ахает. Чонгук закатывает глаза. — От мыслей о тебе у меня болит голова, — чистосердечно признается. Возможно, он немного мазохист, раз все равно продолжает этим заниматься — это замалчивается. — Значит, все-таки думаешь, — то ли заигрывает, то ли просто потешается Тэхён — опять непонятно, но Чонгук теперь действительно старается не занимать этим голову. Да и заканчивать пора, иначе так корабль напорется на какой-нибудь риф, а никто и не заметит. — Сабля, — напоминает, кивая на нее головой. Тэхён ее с улыбкой приподнимает, выгибая брови. — Легенда, — отвечает. Тоже напоминает. Ну конечно, сегодня-то еще не успел никакой лапши на уши повесить. Чонгук вздыхает, мотнув головой, как будто бы это помогло не слышать. Порой казалось, что даже если залить в уши раскаленную сталь, Тэхён все равно найдет способ рассказать свои сказки. Надо будет — мысленно передавать научится, а пока просто треплет языком: — Марэ, покровительница морей, — вкрадчивым тоном, будто действительно великой тайной делится, — на самом деле ужасно самовлюбленная. Ее оскорбляет то, что Гигна вклинила в ее великие воды материки для богов гораздо менее великих, — даже не запыхается, равнодушно отбивая в какой-то мере уже ленивые удары Чонгука. — Поэтому она жаждет, чтобы на ладони Гигны была только вода, и пытается уничтожить сердце моря. Чтобы они упали с материка — между строчек. Чонгуку иногда страшно думать о том, что к сердцу моря им надо потому, что то действительно рушится. Страшно думать о том, что на самом деле Тэхён знать не знает, как все исправить, и они просто воочию будут наблюдать, как весь их с такой любовью созданный мир падает в царство мертвых. — И как его спасти? Тэхён дергает уголком губ. — Отдать ему свое сердце, — взмахивает рукой, и Чонгук только едва успевает уловить этот жест, а потом его сабля снова со звоном улетает куда-то в сторону. Бедствие придавливает ее к палубе стопой, безразлично пряча свой клинок в ножны. И не боится ведь пораниться, — и напитать его силой. — Что помешает ей сделать это снова? — Гигна погибла, создав сердце моря перед смертью, — и снова тон его голоса становится каким-то до мурашек неприятно-снисходительным. Будто с ребенком разговаривает, — поэтому Марэ ничего не будет, если она его уничтожит. Но, — заправляет растрепавшиеся пряди волос, подпинывая Чонгуку его саблю, — если человек отдаст свое сердце, то фактически не умрет, а просто станет одним целым с сердцем моря. В таком случае Марэ убьет человека, если снова попытается уничтожить его. А богам нельзя вмешиваться в течение жизни и смерти — снова между строк. Чонгук опускает взгляд вниз. Снова цепляется за свое отражение в клинке сабли. Разглядывает немного зарумянившиеся от жара щеки, с досадой вздыхает. Тэхён же даже близко уставшим не выглядит. Наоборот, расслаблен настолько, что даже не верится, что он полминуты назад спокойно лишил Чонгука оружия. Это не обижает — досадно разве что. Снова. Ночью опять будет тяжело уснуть — Чонгук даже не помнит, когда ему в последний раз удавалось нормально выспаться. Слишком… много мыслей. — И кто должен отдать свое сердце? — Я, очевидно, — такое гордое, что капитан не сдерживает желание рассмеяться. Тэхён как-то даже обиженно дергает бровью, выразительно заглянув своими лазурными очами в лицо Чонгука. Будто убедить таким образом пытается. Чонгук убеждается лишь в том, что Тэхён коварно уводит разговоры не в то русло и талантливо вешает лапшу на уши. — Почему ты? — Оно у меня красивое: смелое, живучее, молодое. Идеальный вариант, — без энтузиазма поднимает кулак, оттопырив большой палец. — И ты готов на это пойти? — с подозрением щурится Чонгук. Что-то слабо верится в то, что жадный до драгоценностей и человеческих жизней пират готов пойти на такое. Даже Чонгук… и тот бы задумался. — Кто, если не я? — звучит горько. Не тоскливо или грустно, а просто с легким налетом чего-то, что Чонгук, возможно, из-за своей неосведомленности распознать не в силах, оттого и впивается в лицо Тэхёна жадным взглядом. — С детства мечтал спасти мир. Родился — и уже знал, что это моя судьба. И вновь улыбается. Широко улыбается, чтобы блеснуть своими ямочками на щеках, убедить в ложности всей его красивой легенды. Чонгук качает головой, прикрыв глаза. — Красиво придумал, — привычный ответ. Хотя звучит правдоподобно. Многие легенды Тэхёна звучат правдоподобно, оттого и верится еще меньше. Пират же. Пираты правду говорить не умеют, а Намджун, рассылая своих людей по разным частям Лионии, не находит подтверждения ни одной его легенде. О них знает только Тэхён. Выдумывает потому что. Разве что легенду о пламени любви не выдумал, и Чонгуку не нравится думать о том, что это все-таки правда. Что все-таки весь мир зависит от одного простого желания. Что так и не удастся узнать, что именно стало причиной, почему… он вдруг решил сгинуть. — Опять не нравится? — с очевидным недовольством тычет пару раз пальцем Чонгуку в плечо. — Я тебе уже говорил, что жду от тебя только правды, — Чонгук с очевидным недовольством отстраняется от тыкающегося в его плечо пальца. — Ну ты скажи, как должна выглядеть для тебя правда, — Тэхён негодующе взмахивает руками, — я придумаю. В этом-то и дело, что придумает. Чонгук даже не пытается объяснить, все равно над ним просто потешаются, а он быть предметом насмешек не особо любит. Оттого и отворачивается от непомерного негодования Тэхёна, машет команде, чтобы расходились уже. А то палуба не чищена, паруса вон опять машут, и благо Кацу это замечает сразу, оттого тянет за собой Хосока, чтобы вскарабкаться наверх, но его останавливает Джэхён с тихим: — Постой, сначала с курсом сверюсь. Да уж, полное безобразие. Даже за штурвалом никто не следил — и как вот после этого доверять им спасать мир? Впрочем, Чонгук не ругается — только подбирает свою саблю с палубы, игнорирует веселый взгляд Тэхёна, позже — его слова, ударяющиеся в лопатки: — Ну давай хотя бы одну курицу зарубим! На рыбу он все еще продолжает жаловаться, да. На яйца тоже, потому что они, конечно же, надоедают. Ему все надоедает: и море перед глазами, неизменное, стальное и мрачное, и рыба, и небо, и качка, и лицо капитана. Лицо капитана, возможно, меньше всего, раз Тэхён так часто пытается составить ему компанию и просто чисто по-человечески побесить. Хотя получается не по-человечески. Это что-то уже за гранью реальности. Каждый раз, когда Чонгук успевает немного порадоваться, что Тэхён вроде как успокоил свою жадную до обезглавливания натуру, как тот снова норовит залезть на рею, бушприт, просто выползти за палубу, все еще упрашивает отпустить его вплавь до любимого острова. Иногда капитан думает просто назло ему согласиться и посмотреть, как это чудовище будет идти ко дну. Но это можно будет воплотить только после того, как они спасут мир. Отдадут ли жизнь за него, загадают ли желание, уговорят ли Сола или Биабана не сжигать сердце моря — неважно. Главное, что потом сам Чонгук спокойно сможет бросить Тэхёна захлебываться в волнах. Его вот даже совесть не будет мучать. Совсем. Разве что будет немного жалко Вэя — тот вот к Тэхёну как-то даже слишком привязался: таскается за ним все свое свободное время. Свободное время — это когда Чонгук не запрягает его то драить палубу, то собирать и разбирать бочки или что-нибудь еще по мелочи, а Тэхён — не занимает себя попытками испить крови капитана. Но делает он это, к сожалению, часто. За прошедшие пять дней бедствие трижды пытается случайно выпасть за борт башкой вниз, когда корабль качает на усилившихся волнах — каждый раз Чонгук мысленно седеет; дважды случайно меняет курс у корабля, просто «облокотившись» на штурвал, стоит Джэхёну отвлечься на долю секунды; пять раз (то есть каждый вечер) пытается выбить дверь в капитанскую каюту и даже успевает снова побывать за решеткой. Но за решеткой он пробыл от силы полдня, потому что потом снова поднял свой истошный вопль, и Чонгук все-таки затолкал ему тряпку в рот от безнадеги. Тэхён ее, правда, тут же деловито выплюнул, дважды предложил сразиться, а на третий, когда Чонгук все-таки согласился, выбил саблю из рук до того, как он успел напасть, и деловито отправился к курятнику, уверенный в том, что теперь-то заслужил мяса. Чонгук его там запер всего на минуту, но этого было достаточно, чтобы Тэхён вышел обратно злой и растрепанный, с перьями в волосах и, кажется, еще большим желанием отправиться обратно на Обезглавленный. Смех Чонгука было слышно даже на верхней палубе, и, возможно, он был настолько заливистый и заразительный, что Тэхён тоже разулыбался уже через пару мгновений, деланно недовольно сдувая с лица куриное перо. Впрочем, на рыбу сетует не только Тэхён — на утро двадцать четвертого, усталой рукой отмеченного в бортовом журнале дня их путешествия Вэй тоже бормочет, что ему надоела рыба, но только проблема в том, что это вечно повторяющаяся история. Каждый раз Вэй ноет, что ему надоела рыба, но, стоит сойти на землю, бежит в таверну заказывать уху. Еще к двадцать четвертому дню внезапно становится жарко. Солнце выглядывает не на жалкие полчасика максимум, а на целый день и жарит до того сильно, что Хосок в какой-то момент начинает таскаться за Юнги с жалобной просьбой: — Заморозь мне ладошки! — Я тебе сейчас задницу заморожу, — впрочем, беззлобно огрызается Юнги, отклонившись в сторону от протянутых к его лицу рук. — Главное, что не член, — беззаботно парирует Хосок. Перехватывает метнувшийся в него прищуренный взгляд Юнги: — Что? Это неудобно. Чонгук усмехается, вытирая руки от масла. Рю после кивка пробует покрутить рычаг. Якорь больше не заедает. — Жарко, капитан-ним? — а бедствие ехидничает. Кричит с реи, приставив ладони к губам. Ну вот навернется же сейчас, и что будет? Наверное, очень-очень хорошо. Первую пару мгновений. Потом — страшно. А Тэхён спокойно себе прогуливался по рее, совсем не боясь упасть. Поигрывает саблей в руках, довольно жмурится солнцу, и никто не обращает на него внимания просто потому, что это стало настолько привычным, что даже волноваться как будто не о чем. Это разве что удивляет, потому что, честное слово, Чонгук никогда в жизни не видел человека, который с такой легкостью балансировал на рее в такую качку. Ну ладно, в каком-то смысле Тэхён заслужил доверие в вопросах собственной безопасности. Его ноги, когда он оказывается на рее, кажется, к ней приклеиваются. А море все скрежещет, буквально бурлит, будто предвкушающе облизывается, но все никак не раскрывает свою пасть на «Фаэтон». Пару раз на пути попадались обломки кораблей, и о судьбе их пассажиров можно было только догадываться. Впрочем, Намджун с блюдечка совсем не радует вестями. И уровень воды снова поднялся, и корабли тонут, и народ волнуется, ничего нового про гнев моря выяснить не удалось. Про Тэхёна он спросил только единожды, и то как будто вскользь. Чонгуку даже стало грустно, потому что пожаловаться очень хотелось, а некому. Император лишь уточнил, что те новые легенды, что успел за это время поведать Тэхён — в народе неизвестны, а о самом бедствии снова не принес ничего нового, кроме того, что и сам Чонгук о Тэхёне до их первой встречи знал, и это уже даже не насторожило. Полное смирение. Этот человек просто непостижим. Именно с такой эмоцией Чонгук глядел, высоко задрав голову, на то, как Тэхён манерно вышагивал по рее взад-вперед. А потом корабль качнулся особенно сильно, и Тэхён — надо же, никогда такого не было, и вот они тут — полетел с этой реи. Хотя он даже скорее просто спрыгнул с нее, но потом, конечно же, пытался убедить, что просто упал и всеми силами пытался спасти себе жизнь. То есть зацепиться за парус. Саблей. Парус, если что, просто разошелся на две части. А Тэхён все-таки рухнул на палубу. И еще и вмятину оставил. Доски проломил. Чонгук не уверен, от чего именно у него побелело перед глазами: от ярости или от испуга. На грохот сбежалось полкоманды, и Хосок, ну конечно, главная мамочка «Фаэтона», в первых рядах помчался поднимать пострадавшего, причитать, что, бедный, ушибся, наверное, пока Тэхён только довольно сиял глазами, поглядывая на все еще белого все-таки от ярости капитана. Шалость удалась. Один из парусов разрезан, на палубе вмятина, а на Тэхёне ни царапинки. И правда неубиваемый. — Надо сшивать, — зачем-то озвучивает очевидное Кацу, и Чонгук сдерживает порыв съязвить только потому, что их боцман не виноват в том, что Ким Тэхён — хуже занозы в заднице. — Неси нитки и иголки, — цедит сквозь зубы, — сюда. Кацу только оборачивается, недоуменно вскинув бровь. Рю уже по-тихому ползет на мачту, чтобы снимать это рваное безобразие, Тэхён улыбается, и все видят в этом вину, а Чонгук знает: ни хрена это не вина. Вот ни капельки. — Тэхён зашьет. Вот в этот момент улыбка с лица бедствия сползает. — Чего?.. — Чимин обескураженно открывает рот. — Он же только что с мачты упал, ты изде- — Капитан! Это мои паруса! — Кацу почти брызжет яростью в это мгновение. На капитана, который не дал ему зашить его паруса. Не на Тэхёна, который эти паруса порезал. — Будет уроком, — суровое, — зато больше по реям лазить не будет. Тэхён в ответ давит из себя такую ядовитую улыбку, что по коже невольно идет дрожь от мысли, что чудовище потом найдет способ отомстить, но от своих слов Чонгук отказываться не намерен, оттого и терпеливо ждет, когда снимут парус, когда притащат нитки, иголки, а потом с торжествующим выражением лица вручает все это бедствию. — Вперед, — с хмыком. Надо отдать должное, Тэхён хотя бы не артачится: забирает все практически безразлично, оттаскивает свою вышивку ближе к борту, плюхается на задницу и реально шить начинает. Чонгук аж удивленно моргает. Потом еще облегченно выдыхает от мысли, что ему даже удалось занять руки этого неугомонного. Не было бы счастья, да несчастье помогло. — Да я бы быстрее зашил, — а Кацу вот ворчит. Ходит недовольный, хотя должен радоваться. — Сказал же, будет ему уроком. — А если он плохо зашьет? — Значит, перешьет, — меланхолично отзывается Чонгук, вперив взгляд в спокойную водную гладь. Спокойнее от этого не становится. Душа кипит и чешется от желания замотать Тэхёна в парус и скинуть в море. Только в этом случае, успокоится только Чонгук, Тэхён упокоится, а море назло всем разгневается за то, что в него скинули такую пакость. — Я бы лучше сделал. — Ни секунды не сомневаюсь в этом. — Да он же даже не специально! — беспомощно взмахивает руками Кацу. — Он специально, — помощь приходит откуда не ждали, и Чонгук даже удивленно поворачивается к Юнги. — У него с капитаном по-другому заигрывать не получается, вот и приходится пакостить, а страдает «Фаэтон». Что ж, он погорячился с выводами. — Юнги- — Да я-то что? — тут же безразлично перебивает на полуслове. — Он бы и не просился свалить, если бы ты не старался разглядеть в каждом его слове ложь. — А ты считаешь, что он не лжет? — раздраженное. — Я считаю, что он недоговаривает, — вклинивается Кацу, — но ты сам сказал, что там твоя гадалка, или кто, предсказала, что именно Тэхён может спасти мир. И он плывет с нами? — выгибает брови. Приходится согласно кивнуть. — Плывет. Мало ли что он там недоговаривает? На месте разберемся. Вместо того, чтобы ругаться с ним, лучше бы втерся в доверие. Он же как ребенок, — пожимает плечами, — артачится и скалится, но все равно тянется к хорошему отношению, как цветы к солнцу. А твое отношение обижает его, вот он и пытается задеть тебя в ответ. Используй не кнут, а пряник. Чонгук тяжело вздыхает. — Не, — Юнги опирается локтями о борт, запрокидывая голову. Небо разглядывает, — там другое. Он как будто просто не хочет быть среди людей. Может, и правда не привык. Не то чтобы он тянется к хорошему отношению — скорее удивляется ему до глубины души, вот и артачится. Характер, конечно, у него… — Поганый, — мрачно вставляет Чонгук. — Но он не кажется мне плохим человеком, — Юнги с легкой улыбкой поглядывает на море. Прям как Тэхён. Возможно, просто чтобы понять его лучше, а может, в волнах и правда есть что-то интересное. Драгоценное. — Удивительно, да? Вроде пират же. — А каким он тебе кажется? — капитан тоже опускает взгляд на кусающие борт корабля волны. В ответ задумавшаяся тишина и шорох ветра, смешанный с плеском моря. Соль бьет по лицу, кожу припекает солнце, а Юнги, кажется, наконец находит ответ, когда поворачивается боком к капитану, чтобы поглядеть на Тэхёна. — Запутавшимся, — замолкает на пару секунд. Потом хмыкает: — Конкретно сейчас — в парусе. Чего? Чонгук так резко поворачивает голову, что на секунду морщится от хруста позвонков. И тут же о них забывает. Потому что Ким Тэхён — порождение тьмы, не иначе — действительно запутался в парусе. Пока пытался выкинуть его за борт. Парус. За борт. А в итоге сам чуть за него не вывалился. Чонгук оттаскивает его назад, поймав за ворот рубахи и так резко дернув, что с губ Тэхёна срывается короткий, но явно негодующий хрип. А вот парус поймать не успевает. Он, тяжелый, перевешивает и так пла-авно сползает за борт, что остается только за этим наблюдать. Они и наблюдают. Оба: Тэхён с довольной улыбкой на губах, Чонгук с дергающейся бровью, пока парус змеей струится по корпусу корабля и… да, плюхается в воду. Что ж, теперь у них нет одного паруса. А у Ким Тэхёна сейчас убавится пара конечностей. Тот даже не сопротивляется, когда его почти силком тащат в капитанскую каюту. Кажется, смеется, что-то говорит, но за шумом в ушах от подскочившего пульса вообще ни слова не разобрать. Не то чтобы Чонгук прямо пытается, если что. Единственное, что он пытается, это убедить себя в том, что Ким Тэхён нужен им живым и убивать его нельзя. Примерно это же кричит вслед Джэхён, потом еще, кажется, Хосок и, возможно, Чимин. Впрочем, насрать. Он его реально сейчас просто живьем под досками похоронит. Что там Кацу сказал? Пряник? В самую глотку затолкает, чтобы подавился этим пряником. Чтобы не улыбался так сладко и шкодливо, довольный тем, что вывел капитана из себя. Пакость самая настоящая. Нет, серьезно, Чонгук правда держался изо всех сил. Прям даже изо всех сил пытался относиться лучше, чем он есть на самом деле. А теперь эти силы закончились. Именно поэтому, стоит двери захлопнуться, Тэхён прикладывается о нее затылком, тут же болезненно зашипев. Вскидывает веселый, действительно восторженный взгляд и насмешливо растягивает губы. А рад он тому, что парус в море утопил. Чонгук каждый раз, когда думает об этом, вскипает заново. — Мое терпение не бесконечное, — яростным шепотом. — И что ты сделаешь? — совсем даже не пугается Тэхён, иронично выгнув обе брови. — Поугрожаешь мне саблей? Так мы вроде выяснили, что ты мне не соперник, капитан-ним. И снова это ироничное «ним». Бесит аж до скрежета зубов. Тэхён даже не представляет, какую бурю разжигает одними своими словами. Как бы его потом на дно не утянуло. Может, в саблях Чонгук Тэхёну и не соперник, но сейчас-то ни у кого из них нет оружия. А когда в руках нет оружия, в ход идет обычная сила. Прям самая. Когда кулаки, когда под глазами синяки, лицо в кашу и прочее. Чонгук в самом деле мог бы и так: просто вдарить уже хорошенько, потому что в этом уже Тэхён ему не соперник. Ему просто не хватит сил. Они у него, конечно, есть. И немало их, не смог бы иначе выбить саблю из рук Чонгука. Только в фехтовании решает еще и ловкость, не всегда чистая сила. А сейчас… Может, действительно просто нос ему разбить? Чонгук всматривается в это лицо напротив, красивое, смелое до абсурда, совсем ведь не боится. Наоборот — доволен собой, аж искры сияют в глазах. Взгляд совсем синий, морское дно, только тони и задыхайся. Вызывающий. Будто только больше подначивает, сам на кнут напрашивается. И как к нему нормально относиться, когда он вытворяет такое? Просто спускать все с рук? А не слишком ли жирно? Только от одной мысли снова хочется убивать, а ведь нельзя. Он же мир должен спасти! Только вот самому Тэхёну явно этот мир не нужен. Ему по душе родная темница, тьма, жесткая лавка под лопатками и поскрипывающая старая гильотина, смертью нависшая над подставленной шеей. Да Тэхён со смертью почти на ты, его ею даже не напугаешь. Есть ли вообще на свете хоть что-нибудь, что могло бы?.. Чонгук не уверен, и Тэхён, возможно, еще и умеет читать мысли, раз улыбается еще более довольно, торжествующе. Довел капитана до белого каления и знает, что все сойдет ему с рук. Знает, что нет ничего, чем можно было бы его напугать, заткнуть уже наконец, оттого и смеется, блестя взглядом. Красивый, что впору задохнуться. Наглый, что впору придушить голыми руками. — Свяжу и кину за решетку с тряпкой во рту, — шепотом на ухо, — если еще хоть раз выкинешь что-то подобное. — А если не подобное? — веселится, разулыбавшись. — У меня фантазия богатая, я много чего могу еще придумать, ты только скажи. В этом Чонгук отчего-то не сомневается. — Ты, капитан, понимаешь ли, — Тэхён понижает голос, — не на того напал. Плевать мне на твои угрозы, если ты еще не понял. Я мир должен спасти, и ты и пальцем меня не тронешь, чтобы я, — ведет ладонью по груди, к шее примеряется. Душить будет? Сил не хватит, — добрался до сердца моря в целости и сохранности. — Думаешь, если доедешь без одной конечности, я расстроюсь? — Ну отрежь, — фыркает. — Какую руку хочешь? Правую? Левую? — склоняет голову к плечу, — можешь даже обе попытаться, мне не жалко. Ноги тоже обязательно попробуй отпилить. Они у меня, правда, алмазные, так что, скорее всего, ты сломаешь свой ножичек. Но, обещаю, — страшно округляет глаза, — я даже сопротивляться не буду. Жаль, мы уже с Обезглавленного уехали. Палач бы тебе все подтвердил. Я вообще очень послушный. — Что-то я не заметил. — Не туда смотришь, капитан. А куда смотреть? Если в глаза, то есть риск пустить «Фаэтон» ко дну. А если их вообще закрыть, то мир разрушится. С Тэхёна вообще глаз спускать нельзя, только вот это не помогает. — Так ты просто внимание мое привлечь пытаешься? — Чонгук тихо смеется. — Не нравится, что я не пылаю к тебе светлыми чувствами? — Конечно, — преувеличенно согласно, — это ранит мое сердце. Мне, понимаешь, все внимание нужно, я же пират. О-очень жадный. Особенный до внимания таких правильных и благоро... Достал. О том, что произошло сейчас, конкретно в это мгновение, Чонгук обязательно подумает позже. Может, ночью, когда все уже разбредутся по кроватям. Обязательно подумает над причинами своего поступка, даже над последствиями. Хотя причины, наверное, и сейчас кристально ясны: просто это Тэхён. Все дело в нем. В его словах, совершенно бескостном языке, что мелет всякую чушь, в его взгляде почти яростном, несмотря на ироничность слов, в том, как румянец злости растекся по лицу. В голове что-то щелкнуло в момент, когда горячее дыхание коснулось щеки Чонгука, а потом он уже больше не думал. Просто подался вперед. Об остальном он обязательно подумает позже. Это вообще неважно в то мгновение, когда Тэхён ошарашенно пытается отпрянуть назад, но за спиной только дверь, оттого он и бьется о нее затылком, а потом пытается отвернуть голову и лишь возмущенно мычит, стоит схватить его пальцами за подбородок. Сам виноват. Глупое, наверное, оправдание. Разве может человек быть виноват в том, что его поцеловали без его согласия? Вряд ли. Но Чонгуку вот совершенно наплевать в этот момент, мыслей почти нет. Только чистая ярость, злость, гнев, который выливается в что-то совсем неправильное, аморальное. Самое абсурдное, наверное, в этой ситуации только то, что у Тэхёна мягкие губы. Дурацкая мысль, совсем не к месту. Но они все-таки мягкие, а выдох, который он роняет прямо в поцелуй, обескураженный. Вот уж чего он точно не ожидал. Чонгук тоже не ожидал. От себя в первую очередь не ожидал, потому что последнее, чего ему в принципе когда-либо хотелось, это Тэхёна поцеловать. А потом случается эта ссора, бедствие снова подначивает, хочется его заткнуть, еще позже это желание перевешивает здравый смысл, и вот они тут: губы Чонгука на губах Тэхёна, последний даже пытается сопротивляться, но получается у него не очень хорошо просто потому, что путей к отступлению у него нет, да и сабли тоже. Может, только поэтому он сдается. Или не сдается. Странно вообще говорить о борьбе в контексте поцелуя, которого не должно было быть, не между Тэхёном и Чонгуком, не на «Фаэтоне», не в капитанской каюте. Этого вообще нигде не должно было произойти, но оно все-таки произошло. Тэхён почти даже расслабился, позволил себя поцеловать. Именно позволил — не поцеловал в ответ. Разве что только совсем неловко, будто на пробу шевельнул губами, сам толкнулся языком, но это скорее попытка сопротивляться, наверное? Или нет. Пальцы Тэхёна крепче сжались на плечах Чонгука. В ушах стучит собственное сердце. Пусть перестанет. Или все-таки не попытка сопротивляться. Что-то другое, абсолютно неловкое, неправильное, постыдное, кожа горит — Чонгук буквально чувствует, как у Тэхёна вспыхивает все лицо в моменте, когда он на этот совершенно неправильный поцелуй пытается ответить. А потом в голову бьет мысль, последняя, контрольная, чтобы отключить голову напрочь. Смыть здравый смысл окончательно озорной волной и утянуть на самое дно в щупальца Морского Палача. Тэхён не умеет целоваться. Возможно, от этого и так яростно сопротивлялся. Возможно, от того, что это в принципе его первый поцелуй. Возможно, поэтому он так кусался и пихался, а потом просто обмяк, судорожно зацепившись пальцами за плечи. Чтобы себя на ногах удержать, зацепившись. После этого думать совсем уже не получается. Да и не хочется. Когда Чонгук отстраняется, чтобы ошарашенно заглянуть в глаза, Тэхён ослепляет гневом, расплескавшимся бурей по радужке. Хотя в этом видится вовсе не гнев — смущение, яростное такое, агрессивное, оно расползается румянцем по скулам, сбивает дыхание, и Тэхён даже не успевает начать злобно рокотать, прям как море за дверью каюты. Тоже, возможно, за Тэхёна гневается. О, он точно собирается что-то сказать. Видно по глазам, видно по тому, как быстро и судорожно опускается и поднимается его грудь, как распахиваются раскрасневшиеся губы, чтобы вытолкнуть порцию возмущений. Тэхён дрожит от ярости, и, возможно, прекраснее момента Чонгук уже никогда не увидит. — Ты… И замолкает. Не потому, что не находит слов, вовсе нет. Их у Тэхёна, наверное, сейчас настолько много, что жизни не хватило бы выслушать. А у Чонгука в целом времени не так много, чтобы сейчас выслушивать обвинения одного несносного и обнаглевшего. Плохо ли он поступил? Однозначно да. Стыдно ли ему? Да ни капли. Тэхён, может, и не виноват в том, что все произошло именно так, но теперь десять раз подумает прежде, чем вывести Чонгука из себя. Он от этого и затыкается, так и не вывалив на капитана все свое негодование. От того, что Чонгук снова почти мимолетно прижимается к губам, улыбаясь впервые за все эти дни буквально торжествующе. От того, что он снова целует. Может, не так яростно — скорее даже предупреждающе, просто прижимается к губам, собирает с них смущение, почти лопается от удовольствия, пока Тэхён почти лопается от всего и сразу. От злости, наверное, в первую очередь. Он даже не дышит — только вытягивается по струнке, вновь вонзает пальцы в плечи и вновь силится оттолкнуть. И именно поэтому так сильно радуется Чонгук. Не нужно никаких пряников. Да и кнутов тоже не нужно. Поцелуев достаточно. Кто ж знал, что Тэхён боится их больше, чем самой смерти? Даже звучит смешно. Но Чонгук не смеется — только ведет подушечкой большого пальца по горячей от жара щеке и ловит буквально напуганный взгляд Тэхёна своим. Удивительно. Никогда его таким не видел. Этот несносный даже парус утопил, и вот точно не ожидал, что за его выходку получит вместо розог по заднице — поцелуй. Впрочем, Чонгук даже не удивлен, что именно их Тэхён и боится больше всего. Такие люди, как он, всегда выбирают себе в страхи что-то совсем непривычное обществу. Ни темноту, ни смерть, ни змей или пауков — вовсе нет. Что-то такое, чтобы другие, услышав об этом, только диву дались. Да как так? Поцелуев? Нет же ничего романтичнее поцелуев! Только дело в том, что между Чонгуком и Тэхёном в принципе никакой романтики не было, нет и не будет. Никогда. А поцелуи будут, если господин Ким Тэхён не соизволит вести себя по-человечески. Чонгук лично позаботится об этом. — Теперь сотню раз подумай прежде, чем выкинуть что-то. В темнице я тебя не запру, — отстраняется на расстояние вытянутой руки, с довольной улыбкой заглядывая в гневно сощурившиеся глаза напротив, — а просто поцелую.