Море пророчит бурю, карты — любовь

— Он что, хотел меня убить?

— Да нет, что ты. Если бы он хотел тебя убить, он убил бы. Это он баловался. Шутил.

— Странные у него шутки.

— А мы привыкли и нам нравится.

Когда Чонгук побирался на улочках Пернатого, видел немало поцелуев. Чаще самые сладкие и искренние были у кромки моря, когда корабль едва успевал пришвартоваться, и моряки спешили на берег, чтобы упасть в объятия встречающих их на набережной возлюбленных. Подолы юбок красиво трепетали под ветром от этой картины, игриво бесновался в рассыпавшихся волосах ветер, пальцы собирали щетину с щек, а Чонгук робко переминался с ноги на ногу, судорожно ползая глазами по парочкам и пытаясь понять, какая с большей вероятностью даст ему монетку. Хотя бы одну гину! Чаще всего их давали, на удивление, девушки одинокие, которые с грустью смотрели на линию горизонта, но так и не дожидались корабля, а потом тоскливо плелись домой. Возможно, в одиночестве Чонгука они видели и свое, отчего всегда с теплой добротой вкладывали в протянутую ладошку монетку. Тогда Чонгук не всегда понимал, отчего так сильно грустят эти красивые девушки, а потом однажды сам одним днем чуть не сошел с ума, точно так же не дождавшись своих личных парусов на горизонте. Поцелуи оставляли и старухи на макушках своих любимых внуков, но им почему-то всегда не нравилось, оттого лица их кривились очень выразительно, кожа собиралась в складки, уголки губ ползли вниз, а Чонгук смотрел с немым удивлением, про себя думая, что он готов просто так подставлять голову под такие поцелуи и даже не морщиться, лишь бы кто-то хотя бы раз так же ласково его поцеловал. Мама так не делала: до роковых восьми лет, когда у Чонгука не осталось никого, была слишком занята, а отец пропадал в морях, но иногда, когда возвращался, мог пару раз подкинуть Чонгука на руках, и тогда казалось, что смехом можно достать до ладоней Сола. Давно это было. У Тэхёна после поцелуя лицо было совсем другое: не то сморщенное, скривившееся, как у детей, или блаженное и довольное, как у встретивших своего моряка девиц. Скорее такое, как у тех, кто чаще всего подавал монетку в ладошку: немного печальное, но еще больше даже злое. Яростное. Глаза сверкали настоящими драгоценными камешками, ноздри раздулись, алый румянец затопил скулы, отчего Чонгук не смог сдержать улыбку. Еще шире эта улыбка расплылась утром, когда пришло нелепое осознание: это не шутка. Тэхён и правда совсем не похож на людей. И правда бежит от поцелуев, как от огня. Или все дело в капитане? Но тем не менее управа на это бедствие все-таки есть, и Чонгук не верит в это до тех пор, пока утром следующего дня не выходит из своей каюты. Солнце припекает, и, возможно, дело в том, что Сол в этот раз попробовал поискать Луну прям на ладони Гигны, оттого и приблизился почти вплотную, а людям теперь страдать. Море привычно волнуется, лижет корпус корабля, и со дна поднимается тихий, почти неслышный неопытному моряку гул, а на палубе спокойно себе пристроилась команда. Завтракают. Тэхён тоже завтракает. Сидит, размахивает ложкой, что-то активно доказывая Джэхёну. Было бы славно, если он рассказывал ему про какие-нибудь штурманские лазейки: как лучше развернуть корабль и все такое, но Чонгук по интонации слышит, что нет. Что речь идет вовсе не о штурвале. — Не, капитан, даже если очень захочет, — с этими словами Тэхён облизывает ложку, а потом отбрасывает ее в пустую тарелку, — не сможет. Как бы у него ни дергался гла- Сам Чонгук, если что, и бровью не ведет. С прибытием Тэхёна на «Фаэтон» слушать о себе стало почти привычкой, и что бы сейчас это бедствие ни молвило, все — пустяки. На такое капитан уже давно научился не обращать внимания. Гораздо хуже, когда Тэхён, например, пытается стащить компас или пропилить в корабле дыру. Однажды он попытался зарядить пушку, и за этим его поймал Кацу. Честно говоря, Чонгук даже удивился, что Кацу остановил, а не помог. Впрочем, угроза с поцелуями реально работает, и Чонгук понимает это ровно в тот момент, когда Тэхён, забывшийся в своей болтовне, капитана все-таки замечает. И прерывается на полуслове. Он буквально замолкает под ошарашенные взгляды команды, кусает губу, торопливо опустив взгляд в ноги. Хмурый такой взгляд, явно недовольный. Ну еще бы ему нравилось сдерживать порывы поговорить о капитане. Чонгук замирает всего на мгновение, ошарашенный этой новостью. Изумленный внезапным осознанием, что теперь, кажется, жизнь на судне станет в десятки раз спокойнее. Именно от этого в груди разливается столь сладостное чувство, что улыбку сдержать не получается. Тэхён даже двигается, явно желая оказаться где-нибудь на краю ладони Гигны в это мгновение, на своем излюбленном Обезглавленном, но может лишь придвинуться ближе к Джэхёну и нервно покоситься на присевшего рядом Чонгука. Мстить — это нехорошо, но, о боги, как же сладко. Чонгук даже не пытается себя остановить, когда улыбается еще шире, чуть склоняясь к Тэхёну под удивленное молчание команды и осуждающий плеск волн. Бедствие в это мгновение пытается слиться с палубой. Забавный. — Ты, кажется, что-то говорил? — улыбка ползет вширь по мере того, как сильнее хмурится бедствие. Как бы не накрыло потом цунами. — М? Чего замолчал? — Чонгук выгибает брови, чуть склонив голову к плечу. И, кажется, так же делает вся команда разом. — Ты че с ним сделал? — Чимин возмущенно взмахивает рукой. — Тэхён, он тебя ударил? Или чем-то угрожал? — О да, — Чонгук сладко жмурится. — Не обращай внимания, он же только угрожает, сам знаешь. Чего ты такой красный? — Жарко, наверное? — капитан косит взгляд на молча и осуждающе уставившегося на него Тэхёна. А потом не выдерживает и все-таки смеется, когда бедствие, пробормотав под нос что-то совсем невнятное, вскакивает на ноги и торопливо шлепает по доскам босыми ногами. Отказывается носить обувь, а Чонгук так-то заботливо ему ее предоставил. Никакого уважения к капитану! — Ты что натворил? — даже Юнги удивленно раскрывает рот, а это вообще редкость. — Эй, да он красный весь умчался, капитан! Отвечай! — Ты его реально побил? Вопросы сыплются градом, но отвечать на них Чонгук не спешит. В целом не будет, потому что рассказывать о таком — последнее дело. Хотя, конечно, целовать человека против его воли так-то тоже дело не слишком благородное. Но Чонгук никогда не гнался за титулом самого благородного в мире, так что совесть у него чиста, сыта и вообще спит. Чего ей волноваться, все же хорошо вышло? Тэхён теперь не капает на мозги, причем в прямом смысле слова. Он в принципе не отсвечивает, больше не ноет, что хоть сейчас вплавь до тюрьмы отправится, больше не режет паруса, не спускает шлюпки, не прячет компас. Можно было бы сказать, что его вообще не видно и не слышно, но это было бы враньем, потому что на судне Тэхён все еще есть. Он не шкерится от команды, но предпочитает молчать при Чонгуке, и все еще пару дней пытаются понять, что именно произошло, а потом отстают. Ну не хочет ни один, ни второй рассказывать. И теперь можно просто… плыть. Плыть им, конечно, еще много, а с учетом того, что надо будет сделать остановку в Монтосе, чтобы купить новый парус и пополнить запасы еды, даже чуть больше, чем планировалось изначально, но Чонгук не расстраивается. Главное, что бедствие больше не бушует. Наблюдать за Тэхёном, когда он не пытается каждую секунду своего бытия лишить себя этого бытия, удобно. Он в целом все равно всегда трется где-то под носом, и, если не налегает на уши сокомандников, просто болтается где-нибудь у борта или теперь на бушприт забирается и сидит, свесив ноги. Юнги больше не пытается его отчитывать. Джэхён первое время постоянно по-тихому уговаривал его залезть обратно на палубу, а потом тоже махнул рукой. Все в целом махнули рукой, Юнги вообще самый первый сдался, и теперь все просто с замиранием сердца ждут, когда Тэхёна придется вытаскивать из воды. Но его не придется. Его координации действительно позавидует даже самый опытный моряк, и это в очередной раз доказывает, что с мачты он свалился намеренно. А сейчас, наверное, жутко об этом жалеет. Всегда хмурится, разглядывая волны, совсем притихает, только все смотрит на самое дно, будто пытается слиться своими морскими радужками с морем. Выглядит тревожно. Юнги сказал, что Тэхён запутавшийся, но Чонгук, как бы ни пытался, не может понять, в чем именно Тэхён запутался. Он скорее потонул в этих волнах, ушел на дно и остался там, пока оболочка гуляет по палубе. И, когда бедствие стоит у самого борта и снова разглядывает морскую пену, это чувствуется особенно остро. Часто можно заметить, как он задумчиво перебирает пальцами свой кулон, еще реже — разглядывает, шепотом читая вырезанную кривыми буквами «агами», и в эти мгновения всегда слышится ее крик, совсем далекий, прячущийся за облаками. — Скоро придут гриды, — он безразлично бросает это в спину капитану, но, стоит обернуться, Тэхён уже даже и не смотрит. Снова волны разглядывает, поджимает губы. Боится. Не то чтобы Чонгуку прям не нравилось, что Тэхён его боится, но это… странное чувство. И что за драма из-за одного лишь поцелуя? А гриды и правда приходят. Чонгук устает задаваться вопросом, как Тэхён узнает об этом раньше остальных, но больше не пытается выяснить. В принципе, если не пытаться тыкать друг друга палками, они вполне себе могут сосуществовать. Даже сражаться вместе у них получается очень хорошо. Из них правда вышла бы отличная команда: Тэхён всегда больше похож на тень в такие моменты, следует почти бесшумно, а уйти от его клинка невозможно, только болтает без остановки, но это даже плюс. Иначе вообще слился бы с ветром: ни слышно, ни видно, и любой, кто станет его целью, погибнет. У Чонгука идет дрожь от мысли, что Тэхён мог бы тут всех убить, если бы захотел. Рот у него теперь как раз открывается разве что во время нашествия гридов. Может, это его попытка справиться со стрессом, кто знает? Но дразнить Ким Тэхён очень любит. Не только Чонгука, это вообще всего касается. — У тебя изо рта воняет, приятель, — он говорит это сочувствующе, — зубы чистить надо вообще-то. Небось, сгнили уже все, да? Или: — Блин, ну и жуткие же у тебя глаза, хочешь я тебе свои одолжу? Потом Тито что-то пыхтит о том, чтобы Тэхён свои прекрасные глаза одолжил ему, а Чонгук свои — закатывает, молча разламывая череп гриду. Юнги отсиживается в каюте, потому что морозить палубу ему запретили, Хосок орет Чимину, чтобы не путался под ногами, за что Чимин орет в ответ, что он сейчас его случайно с гридом перепутает, один в один же, а Рю бормочет, что у него только-только аппетит разыгрался, но теперь его тошнит от вида огромной клешни, как у краба. Чем ему не угодили клешни, не знает никто, а Тэхён вообще хохочет, и его смех буквально звенит на палубе, пока он, крадучись, отступает от кучки гридов. Это чтобы пространство для маневра себе выиграть. Чонгук думает, что тот факт, что это бедствие снова сжимает свой кулон, будто действительно боится, что его отберут, громче всех слов, что Тэхён говорил. Правда ли он не знает, почему так полюбился гридам? Или же гридам полюбился кулон? — Не знаю, — фыркает. Фыркает Тэхён уже под ночь, после битвы, когда все останки гридов растащены и скинуты в море, когда вдалеке уже виднеются земли Монтосы, а это значит, что в течение суток они уже прибудут, а потом смогут плыть быстрее с новым-то парусом. Главное, чтобы Тэхён и его не разрезал. Он в это мгновение заправляет уже отросшие пряди за уши, снова отфыркиваясь от челки. На бедре свободно болтаются ножны со спрятанным в них клинком, рубашка — вместо паруса, а взгляд — беспокойное море. Он сейчас свои волны на Чонгука обращает, утопить пытается. Такое ощущение, что впервые за пять дней. До этого Тэхён только и делал, что прятался. — Что, даже не съязвишь? — Чонгук поддевает правда беззлобно. А потом Тэхён снова кусает губу, как делает это теперь всегда, когда очень хочет сказать что-то такое неприятное, едкое, и отворачивается. Это неприятно. Не то, что Тэхён сдерживает свою ядовитую натуру, вовсе нет. Неприятно скорее то, что Чонгука действительно опасаются настолько, что даже слово поперек сказать боятся, а он ведь угрожал расправой не за словесные перепалки — за безумные выходки, угрожающие отправить корабль на дно морское. К перепалкам он, оказывается, привык настолько, что все-таки не хватает. Неприятное чувство. Как вечное напоминание о том, какой Чонгук неблагородный, поцеловал без спроса. — И легенду не расскажешь? — с улыбкой. — Пять дней отмалчиваешься. Фантазия закончилась? Тэхён дергает уголком губ. — Легенду о Луне слышал? — безразлично отзывается. — От того, что она прячется под ладонью от Сола, наш мир шатается и разрушается. Во всей красе демонстрирует, что — нет, не закончилась. А вот желание ее демонстрировать — да. — И как это исправить? — Чонгук хмыкает. — Настоятельно попросить больше так не делать, — ядовитая улыбка в ответ, — и уповать на ее снисхождение. Прям вот между строк все читается. Больше не целовать Тэхёна? Чонгук и не собирался. Все, что от него требуется, быть адекватным и не пытаться утопить корабль. Чонгук уже даже не пытается требовать с него правду. — Прекрати, — со вздохом. Тэхён опасливо косится на него, на всякий случай делая пару шагов в сторону. — Что прекратить? — голос его при этом звучит холодно. — Бояться. Теперь смеется: — Что ты несешь? — Ты боишься, — возможно, дело в том, как серьезно и уверенно говорил Чонгук, или в том, что это просто действительно правда, вот Тэхён и замолкает, нахмурившись. Не пытается спорить. — Не буду я пихать тебе язык в рот, если ты решишь мне съязвить. Успокойся. Я просто просил тебя не рушить мой корабль и пытаться сбежать на Обезглавленный. — Ты не просил, — Тэхён дергает бровью. — Что? — Ты ни разу не просил. Чонгук удивленно моргает. Чего?.. Потом делает пару шагов к Тэхёну, уставившись на него во все глаза. Последний выразительно выгибает обе брови, сложив руки на груди. Ждет стоит. — Пожалуйста, ты можешь не пытаться разрушить мой корабль и сбежать обратно на Обезглавленный? — честно говоря, с каждым словом Чонгук охреневает настолько, что к концу речи голос садится до шепота. Ну а Тэхён улыбается. Пожимает плечами: — Я подумаю. Ну кто бы сомневался? — Вот поэтому я требовал, — недовольное. — Ну можешь попытаться потребовать еще. Да уж нет, Чонгук уже выяснил, что есть оружие пострашнее требований. Возможно, Тэхён улавливает это в довольном молчании капитана, оттого и хмурится снова. Выглядит уязвленным. Хотя его, наверное, можно понять. Чонгук все еще помнит, что нагло украл первый поцелуй, и, если честно, от этой мысли все еще вспыхивает пожар в груди. Потушить его всегда отчего-то слишком сложно. По Тэхёну видно, что он думает примерно в том же самом направлении, оттого и сползает взглядом на губы капитана и кусает свои, крепче стиснув руки в замок на груди. Скорее даже обнимает себя. Защищается. Это по-своему мило, но Чонгук ловит себя на том, что больше любуется тем, как солнце окрашивает его кожу в нежные оттенки персикового, а потом хмурится, когда Тэхён кусает свою родинку на губе и дергано отворачивается. Оказывается, иногда думать бывает вредно. Хочется перестать. — Прости, — сморщив нос, — что поцеловал тебя без твоего согласия. Это было низко, и я не должен был. Но, если бы у меня была возможность поступить иначе, я бы все равно это сделал. Ты меня достал. Бедствие ему не отвечает. Не прощает? А может, дело в том, что просто не знает, что ответить. Сам же, наверное, понимает, почему именно Чонгук не стал бы ничего менять. Иногда неправильные поступки кажутся единственным выходом из сложившейся ситуации. Так даже человека можно убить в попытке защитить себя, а потом обязательно найдется тот, кто будет кричать, что это все равно убийство. И это действительно убийство, но что делать в ситуации, когда либо ты, либо тебя? — Опять гриды плывут. И снова Тэхён предупреждает. Всегда об этом знает, и Чонгук уже устал пытаться угадать, как именно он это делает. Юнги утверждает, что магии никакой в этом нет, Тэхён в целом никогда не колдует, не умеет и даже не хочет учиться. У него прям какие-то слишком плохие с ней отношения, но как тогда объяснить то, что он видит… гридов? Еще до того, как их макушки всплывают над поверхностью воды. Что он шепчет Джэхёну каждый раз? Почему им не попалась ни одна воронка на пути? — Твои глаза… — Чонгук задумчиво вглядывается в разлитые по радужке волны. — Ты видишь морское дно? Тэхён косит на Чонгука незаинтересованный взгляд. Хмыкает: — Допустим. — Но не колдуешь. — Ага. — Ты не человек? — Человек, — и подбородок еще так задирает, будто хвастается. От бессилия хочется его покусать. Или снова поцеловать, авось расскажет уже все тайны. Чонгук стискивает пальцами этот подбородок, задирает еще выше, в глаза всматривается, не обращая внимания на вцепившуюся ему в запястье руку. А глаза ведь и правда невероятные, тоже непреложная истина, зачарованные. Такие синие-синие, даже море таким не бывает, чистые и смелые. И зачем они такие пирату? — Ответь честно, — устало, — пожалуйста, Тэхён. Попытка заглянуть в глаза проваливается, потому что взгляд уводится куда-то в сторону, будто пристыженный, руки упираются в плечи, но не отталкивают, а тишина еще как отталкивает. Обычно такая тишина наступает, когда люди уходят насовсем, и с ней Чонгук на ты. А Тэхён никуда не уходит, но молчит даже хуже всех тех, кто ушел. Хочется его встряхнуть, вдруг вся правда высыплется? — А мне нечего тебе сказать, — и снова он веселится, — и вообще, ты ошибаешься. Ты меня не пугаешь, капитан-ним, — уже привычное обращение вновь режет слух своей едкостью, все-таки обратилось в ножи, но Чонгук отстраненно думает, что Тэхён давно его так не называл. — Хочешь — целуй, мне плевать, — сам вперед тянется. И смешно, наверное, разве что только то, что он врет, и Чонгук чувствует это всем нутром, а убеждается в этом, когда сам подается навстречу. Тэхён, явно не ожидавший такого поворота событий, тут же пытается отпрянуть. — Ну и куда ты лезешь? — устало интересуется Чонгук. — Не говори гоп, Тэхён. У тебя глаза как пятигиновые монетки, а говоришь, что не боишься. Я прошу тебя лишь рассказать мне правду. Говоришь, человек? — Пусти меня. — Почему на тебе ни царапинки после падения с палубы? Люди так в лепешки разбиваются, а у тебя даже нашлись силы поспорить со мной в каюте, — даже нежно ведет большим пальцем по вспыхнувшей щеке. — Пусти. — Сколько воронок мы обплыли благодаря тебе? — Пусти! — Кто ты такой? Тэхён сам его отталкивает. Сильно отталкивает. Мгновение — и в горло упирается острый кончик сабли, Чонгук сглатывает, но не двигается с места. Что ж, наверное, рано или поздно это должно было произойти. — Пятьдесят четыре воронки, — чуть сильнее давит на горло, гневно нахмурившись. — И я обычный человек, на что бы ты там ни подумал, а глаза — дар от матери: он защищает меня от опасностей и позволяет мне видеть море. Она была магом. О, это многое объясняет. — Сложно было сказать сразу? — капитан хмыкает. — И ты забываешься. Мне ничего не стоит убить тебя прямо сейчас или в любое другое время. Ты даже моргнуть не успеешь, если мне действительно захочется тебя прикончить, — Тэхён высокомерно хмыкает, задрав подбородок. Какой гордый. — Ты меня не пугаешь. Меня пугают последствия твоих необдуманных поступков, — а это цедит сквозь зубы. — Хоть кто-то из нас двоих должен думать. — О, ты умеешь? — Чонгук иронично выгибает бровь. Зря он, наверное, сейчас провоцирует, но должен же Тэхён хотя бы раз побывать в шкуре капитана и понять, как сильно это бесит, когда он пытается поговорить серьезно, а над ним только и делают, что потешаются. — Представьте себе, капитан-ним, — тоже с насмешкой. Острие сабли чуть отстраняется. — Мне наплевать на твое мнение обо мне, и твои угрозы — просто лепет. Я тебе нужен. И даже если я ничего не стану тебе рассказывать, все равно буду нужен. Поэтому ты мне ничего не сделаешь, и мы оба это знаем. — Поцелую. Честное слово, у Тэхёна такой огонь в глазах загорается на этих словах, что, кажется, еще мгновение, и он действительно Чонгуку горло вспорет. Впрочем, Тэхёну все равно не дают. По руке с хрустом ползет лед, почти хрусталь, такой прозрачный, аж сияет, пока заковывает вплоть до плеча. Сабля звякает о пол, выпав из разжавшейся ладони. Глаза Юнги не обещают ничего хорошего, когда оба удивленно поворачивают к нему головы. — Ничего личного, Тэхён, — подходит ближе, даже похлопывает по замороженному плечу, — но ты как бы на нашего капитана саблю направил не с целью побаловаться. — Юнги… — Чонгук тяжело вздыхает. Пальцы тяжело втирают в переносицу усталость. Бедствие тихо хмыкает на этот вздох, а потом безуспешно пытается опустить руку. — Ругайтесь без оружия, — назидательным тоном, — можете даже вон поцеловаться где-нибудь за закрытыми дверьми, раз уж у вас не получается решать конфликты человеческими способами. Еще и разговор подслушал. Вот же… Тэхён от этого весь вспыхивает, и это даже в некоторой степени мило. — Мы не- — Да насрать, — перебивает Юнги, — капитан, там прямо по курсу опять гриды, но их вроде немного, так что мы, наверное, справимся сами. А вы… — смеряет многозначительным взглядом сначала Тэхёна, потом Чонгука, — приведите себя в порядок. Можете даже мизинчики скрепить в знак примирения. Ну… — притворно задумывается, — или губы. — Юнги! — Ага, — машет ладонью на негодование Тэхёна, — бывайте. Да они же даже не ругались. Ну серьезно, это же настолько привычная для них перепалка, что даже смешно. И странно, что Юнги вообще разглядел в этом что-то действительно опасное, и примерно такой же вопрос плещется в беспокойных волнах Тэхёна, когда Чонгук переводит на него свой взгляд. А тот еще и стоит все так же с вытянутой заледенелой рукой, пыхтит, пока пытается ее опустить. Смешной такой. Чонгук, наверное, от этого не выдерживает… и смеется. Хотя Тэхён тоже смеется. Прячет лицо в свободной ладони, качает головой. Где-то с носа корабля Вэй кричит Тэхёну, чтобы он уносил с палубы ноги, и, возможно, это реально хороший совет. — Пошли, — капитан со вздохом протягивает ладонь, — будем тебя освобождать. Удивляет ли его, что Тэхён гордо задирает подбородок и просто идет мимо с этой своей нелепо вытянутой вперед рукой? — Саблю забыл, гордый! Теперь возвращается обратно и очень недовольно наклоняется, чтобы ее поднять. Не той ладонью, которой следовало бы. Наверное, картина, где пират держит в руке, полностью закованной в лед, саблю, упирающуюся острием между лопаток капитану, и подгоняет идти в каюту быстрее, выглядит сюрреалистично. И именно от этого так сильно хохочет море. Или это смех Чонгука?

***

Монтоса встречает их вершинами припорошенных снегом грозно нависших гор и холодным завыванием ветра в порту. Волны плещутся беспокойно и тоскливо, и Чонгуку поэтому никогда не нравилось здесь бывать. Всегда казалось, что Монтоса как-то особенно угрюма. Может, все дело в самом боге, выбранном империей себе в покровители? Легенды о нем ходили разные, но все жуткие, даже кровожадные: жестокий властитель земли заковал в своих скалах полсотни богов и оставил в них навечно, чтобы ни умереть те не могли, ни освободиться. И сделал он это лишь потому, что хотел продемонстрировать свою силу, но боги не могли стерпеть вида измученных собратьев и сокрыли эти скалы в облаках, и ходит поверье, что тому, кому удастся забраться в самую их сердцевину, выпадет шанс увидеть бога вживую. Увы, не освободить. На это способен только Монтос, но его жадность и тщеславность столь высоки, что пройдут еще тысячелетия, прежде чем найдется тот, кто сможет снять печать с заточенных в скалах богов. Для одного лишь Монтоса Гигна создала целый материк, покрытый высокими горами, каменистый и холодный, величественный. Его всегда окружает холодная дымка тумана, и неопытный моряк может заблудиться в нем и наткнуться на рифы. Сколько так потонуло? Чонгук со счета сбился. И народ в Монтосе тоже был под стать своему богу: недоверчивый, жадный до денег и славы. Даже представить страшно, как сильно император недоволен тем, что первым, кто принес магию в этот мир, был Лион, самый сильный и великий маг в истории. Он был достаточно щедр, чтобы поделиться своим даром и с другими империями, но лишь при условии абсолютного и вечного мира. Наверное, Монтоса до сих пор не пошла с войной на другие империи лишь из страха этой магии лишиться. Впрочем, отношения у них все равно натянутые, особенно после смены власти. Намджун не говорит об этом вслух, но Чонгук чувствует: империи на грани войны. А они сейчас так фривольно приплывают в порт за новыми парусами. Остается только надеяться, что унесут ноги целыми. — Тэхён, — тот даже не поднимает голову с подушки — только мычит в нее что-то, шипит, машет на капитана ладонью. Снова распоясался, — мы приплыли. — Рад за вас, мне-то что? — Ты пойдешь со мной. — Еще чего. Сам иди, мне на Монтосе делать нечего. — Я тебя тут одного не оставлю. — Боишься, что корабль твой угоню? — блестит улыбкой. Чонгук закатывает глаза. Упирается плечом в косяк двери, складывает руки на груди. — Тэхён, — более требовательное. — Думаешь, мое имя — это какое-то волшебное слово? — Тэхён откровенно валяет дурака в кровати, даже не потрудившись хотя бы посмотреть на Чонгука. — На мне не работает. Попробуй на монтосийцах, они реагируют на него, как шавки на еду. На плечо капитана ровно в то же мгновение приземляется острый подбородок, и шкодливая рожа Чимина буквально вклинивается в их диалог. Чонгук даже сказать ничего не успевает. Только вздрогнуть. — Там, кстати, фестиваль в честь дня рождения императорского сына идет. Мы все равно все за провизией пойдем. А вы с Чонгуком могли бы там прогуляться. Чонгук задумывается. Идея хорошая просто потому, что на таких фестивалях можно приобрести качественное оружие, тем более что сами монтосийцы еще как знают толк в обработке металлов. Разве что покупать его придется втридорога, а еще надо будет за Тэхёном следить, чтобы не свинтил куда-нибудь, да и холодно… Но фестивали у монтосийцев красивые — в самый раз, чтобы немного отвлечься от постоянной качки и воды вокруг. — Можно и на фестиваль, — запрокидывает голову назад, прикидывая. Если пройтись по фестивалю, Тэхён уж точно подобреет. И еды там можно купить не рыбной!.. — Все еще «нет». Вот же упрямый. Нет чтобы хотя бы попытаться сделать вид, что согласен, чтобы потом попытаться сбежать — это было бы больше похоже на пирата, чем то, что делает сейчас Тэхён. А Тэхён незаинтересованно пялится в стену и покачивает носком ноги, закинув ее на другую. Праздность во всей ее красе. Чимин коротко хохочет, бросая тихое «удачи», и в этом нет ни капли веры в капитана. Ни капли веры в то, что он заставит Тэхёна пойти с ним без применения грубой силы (или поцелуев, но Чонгук пока воздерживается), что Тэхён в целом пойдет по своей воле. Нет, фактически Чонгук мог бы заставить. Тэхён сам по себе такой, он давно заметил: артачится, ворчит, пыхтит, выеживается, но, когда надо, все равно делает через тысячу раз прохныканное «не хочу», потому что все равно надо повыпендриваться хотя бы для вида. Но… — Там можно будет купить какой-нибудь еды, — Чонгук пробует зайти с уговоров. Тэхён, впрочем, все равно молчит, все так же глядя в стену. С какой-то стороны это буквально прямое доказательство того, что плевать он хотел на еду и выпендривается из принципа, — одежду, саблю тебе хорошую подобрать, — продолжает перечислять, — и фестиваль в целом красивый. Тебе понравится, — пауза. — Не вынуждай меня заставлять тебя идти силой, пожалуйста. Сам же говорил, что Чонгук не просит, а требует. И если сейчас тоже откажется, то капитан даже не знает, что ему сделать, чтобы с ним пошли добровольно. Вероятно, нет такого способа на свете. Тэхён тоже вздыхает. — Мне неинтересны ваши фестивали, — бормочет. Но встает. Это маленькая победа над его упрямым характером, и Чонгук даже не ожидает того, что обрадуется этому так сильно. Даже улыбку не сдерживает. Тэхён на нее, впрочем, закатывает глаза. На фестиваль они все-таки идут. Идут с ними еще Юнги и Хосок, потому что у этих двоих никаких дел и обязанностей нет, но они радуются этому фестивалю даже меньше Тэхёна. Последний незаинтересованно пялится под ноги только первые минут пять, пинает камешки, засунув руки в карманы штанов, скептично выгибает бровь, когда Хосок дергает его за локоть, чтобы показать какую-то страшноватую традиционную куклу. Они всегда впечатляли Хосока больше всего с учетом того, что все остальное не впечатляло от слова совсем. Привык, наверное. Они в Монтосе столько раз бывали, что уже устали удивляться. Тэхён, наверное, тоже. Глупо было пытаться завлечь фестивалем того, у кого жизнь — сплошные путешествия. Ну, кроме последних трех лет. Чонгук даже смеется со своей мысли, а потом указывает пальцем на какой-то прилавок, где разложены венки из местных цветов. Особо внимание привлекают нежно-голубые колокольчики. Едва коснешься — и зазвенят. — Глазам твоим подходит, — совершенно бездумно срывается с языка, который тут же прикусывается. Но Тэхён после этого пялится как будто даже более благосклонно: склоняется над венками, долго рассматривая подсушенные бутоны, а над ним все воркует-воркует торговка, умоляя взять, если не себе, то хотя бы своей избраннице. Избранниц у Тэхёна, очевидно, нет, и, возможно, именно поэтому у венков он задерживается ненадолго. К остальному — присматривается. Как будто уже менее незаинтересованно. Оттаял после слов Чонгука? Да неважно, на самом деле, почему. Главное, что от него теперь не веет какой-то даже непривычной холодностью. Это в какой-то мере даже хуже, чем когда он намеренно пытается вывести из себя. А посмотреть-то есть на что. Монтосийцы всегда знали толк в крупных праздниках, это вам не главная площадь в Пернатом. Тут… все гораздо масштабнее: огни красок разбегаются по натянутым лентам над рядами палаток, переплетаются между собой и чуть-чуть искрят, столь красиво, что хочется забрать себе эти искорки в ладонь как золото. Ветер, холодный, воет среди нависших скал, буквально огораживающих порт со всех сторон, под навесами палаток висят крохотные хрустальные фигурки: боги, животные, есть даже просто цветы — и звенят, перестукиваясь между собой, сливаются с тревожным свистом ветра. Звучит трагично, тоскливо и совсем не празднично. Дети носятся с визгами, размахивая деревянными мечами, и Хосок морщит нос, уклоняясь от атаки одного такого воина. Потом машет на подсвеченные огнями палатки, чуть передергивая плечами от холода: — Может, хоть одежду теплую возьмем? Она у монтосийцев на фестивалях тоже особенная. У мужчин плотные шкуры длинных, почти в пол, тулупов, украшенных острыми клыками забитого охотниками зверья, тяжелых, почти как броня, а на голову надевается шапка, вышитая камнями местных руд. Чаще всего это кровавые рубины, символ Монтосы, камень любви, жаркой, пылкой, страстной, и процветания. Только вот именно о монтосийских девах ходят слухи как о самых суровых, почти каменных, и, чтобы завоевать их сердце, нужно действительно добыть им море рубинов. Хотя в этом все равно есть своя романтика: холодная, скупая, будто запрятанная под тулупом, у самой груди, в тени. Яркие огни мерцают в ночи, красиво контрастируют с темным, сгустившимся над головами небом, отражаются в разложенных на прилавках драгоценностях, игриво пробегаются по лезвиям кинжалов и сабель, а потом теряются в льдистых радужках монтосиек, таких величественных и статных, что даже подходить боязно. Их одежда гораздо более праздничная, но не менее теплая: плотные платья в пол, покрытые будто снежными узорами от бюста и ниже, подол обшит мехами, а на плечи накинута, будто королевская мантия, длинная накидка. Тоже меховая. Но такие накидки носят лишь занятые женщины, и только тот, в чьих руках лежит край этой накидки, чтобы не собирал собой пыль улиц, может касаться прекрасной девы. Остальные — смотреть. Любоваться переливом драгоценных камней, заплетенных в роскошные, будто даже тяжелые косы, белые как снег, пушистые. Иные вплетают в них цветы, но все равно всегда алые, почти кровавые, и выглядит это столь величественно, что Хосок, на мгновение забывшись, чуть не выпускает из рук приглянувшийся ему ножик. — Это не фестиваль, а какая-то похоронная церемония, — Юнги больше ворчит, — у них у всех такие каменные лица, будто сегодня не день рождения наследника престола, а его поминки. Хотя некоторые девы предпочитают прятать лицо за длинной вуалью холодно-белого оттенка, снежного, но так, как тихо поясняет Тэхёну женщина за прилавком, делают только те, кто из знатных семей. Их лица — сокровище, и только муж может любоваться им. Чонгук на такое пояснение неопределенно ведет плечом. И зачем столько заморочек? Люди же не только в лицо влюбляются, и, сколько его ни прячь, все равно найдется тот, кто полюбит, ни разу не посмотрев в глаза. Тэхён на его недовольное бормотание с трогательной улыбкой заглядывает ему в лицо и выгибает брови: — Не знал, что вы у нас романтик, капитан-ним. Чонгук сначала хочет махнуть на него ладонью, но потом замечает краем глаза хрустальные фигурки на прилавке и просто кивает на них головой. Тэхёну точно понравится это больше, чем болтать с капитаном. Их Тэхён рассматривает молча, пока Чонгук спокойно выбирает себе оружие, а потом плетется к другим прилавкам, явно привлеченный людьми, что столпились вокруг. Интересного там много, Чонгук знает. Мастер-классы в основном: и рог сделать можно, чтобы торжественно в него дуть, и слепить на гончарном круге себе вазу, кружку, миску — чего только душа пожелает, и даже за особо крупную сумму сделать себе рубиновое украшение. Удивительно только то, что рубиновые украшения Тэхёна мало интересуют, и больше он разглядывает, как старательно маленькая девочка лепит себе какую-то явно бугристую и не самую удобную для применения кружку. Еще больше удивляет разве только то, как восторженно он реагирует: глядит во все глаза, пытаясь протиснуться сквозь толпу, морщит нос, когда не получается, а потом еще оборачивается к Чонгуку, кажется, с целью принять в этом сомнительном удовольствии участие, и потом старается сделать вид, что не расстроился на легкое покачивание головой из стороны в сторону. Временем на мастер-классы они не особо располагают. — Ты можешь просто попросить кружку, — Чонгук говорит ему на ухо, чтобы не перекрикивать толпу, — любую. Купим. На мастер-классы времени нет. И зачем он вообще оправдывается? Тэхён как будто даже задумывается. И зачем вот ему на корабле своя личная кружка? Как будто одомашниться пытается, но только это же корабль, куда ему там одомашниваться? От кружки он в итоге отказывается — манит отдаленное звучание мелодии где-то в самом конце улицы. Там свободные девушки кружатся в танцах под мелодии странствующих бардов. Такие тоже стекаются в Монтосу на праздники, чтобы побольше заработать и показать свое творчество в лучшем свете. И видно их всегда издалека: никогда не пытаются нарядить себя в местные одежды, приблизиться к колориту. У кого что: один стоит в укороченном топе и шароварах, вероятно, с дальней Биабании, вокруг рук другого обвиваются изумрудные лозы Винии, но те не ярче зеленого берета другого барда, с ярким чистым взглядом и аквамариновым переливом больших и по-доброму улыбающихся глаз. Темные косички покачиваются на холодном ветру, окунувшиеся самыми кончиками в небо, лазурные-лазурные, как глаза Тэхёна, плащ изумрудного оттенка развевается за спиной, пальцы ловко перебирают струны лиры, а голос нежно разливается среди толпы, поет о свободе, о предательстве и недоверии, о трудностях, о любви. Любви такой, чтобы с ума сойти можно, но это позже, а пока сердцу только тяжело-тяжело, вокруг туман, за спиной страшное прошлое, в будущее идти еще страшнее, и, возможно, все эти строки особенно откликаются в душе запертых среди гор монтосиек, раз пляшут они как-то даже отчаянно, ярко, слишком контрастируя с сомкнувшимся вокруг них кольцом толпы из одинаково хмурых белых лиц. Один только Хосок скромно выдыхает: — Красивые они все-таки просто смертельно. — Красивые? — Юнги складывает руки на груди, чуть прищурившись. — Может, нам тебя в Монтосе оставить? — Да я же просто… Нет, забудь, что я сказал. Беру свои слова назад. Тэхён вот местных див никак не комментирует — только смотрит, по привычке склонив голову вбок, чуть хмурится. Ведет носом на запах местных закусок, тянет на себя Чонгука, призывая склониться ухом. — Давайте посмотрим? — и снова в глаза заглядывает. И он-то изо всех сил брыкался и сопротивлялся, не желая идти на фестиваль? Чонгук сдерживает смех, только молча кивнув, а вот Хосок и Юнги на предложение оба кривятся и лишь сочувственно смотрят на Тэхёна, хоть тот и не понимает такой реакции. Идти, в общем-то, отказываются. Танцы им больше по душе. Чтобы пробраться через толпу, приходится схватить Тэхёна за запястье, а оно у него холодное. От теплой одежды отказался, отмазался даже, не понравились ему местные наряды. Чонгук сползает по запястью на ладонь, перехватывая метнувшийся на мгновение на него взгляд Тэхёна, переплетает пальцы, тоже холодные, а потом тянет на себя. Ведет к прилавкам с едой, даже рукой машет, мол, выбирай, что хочешь. Награда за прилежное поведение. А Тэхёну дважды повторять не надо. Он и ходит, рассматривает, принюхивается то к пирогам странной формы, то зажаренным до золотистой корочки конечностям неизвестных ему животных. Чонгук сам уже не помнит, кто это, но пахнет оно… не слишком приятно. Наверное, от этого Тэхён мясо и не выбирает и тычет пальцем в какой-то пирожок, по форме больше напоминающий человеческий мозг, но в уменьшенном размере. Интересуется почти даже безразлично: — Ты пробовал это? Чонгук ведет языком по губам, чуть щурясь: — Я пробовал все, что есть на этом фестивале. — Вкусно? — Вкусно. О своих словах он, если что, потом не жалеет. Протягивает Тэхёну завернутый в салфетку пирожок, ждет, когда несносный пират откроет рот. Только потом предупреждает: — Скривишься или выплюнешь — будут проблемы, — как раз в тот момент, когда Тэхён откусывает добрую половину своего заморского лакомства. Надо отдать должное, еду он не выплевывает — только буквально идет весь рябью, кажется, даже белеет, посылая Чонгуку столь гневный взгляд, что последний не может сдержать смех. — Это мозг, — поясняет, протягивая бутыль с водой, — обычно они используют медвежий. Иногда попадается лосиный. Очень полезно и питательно, приятного аппетита, — и широко улыбается. Тэхён воровато оглядывается, а потом тянется к уху Чонгука, чтобы совсем тихо прошептать, едва касаясь мочки губами: — Куда я могу это выкинуть? От этого становится еще смешнее. Хотя Тэхён, очевидно, недоволен. На еду даже больше не смотрит, морщит нос и холодит взглядом. И только потом бросает ироничное: — Сказал, что попробовал все, а мозгов так и не прибавилось. — Тебе это тоже не особо помогло, — Чонгук наигранно грустно вздыхает. — Вон там еще пирожки с змеиными мозгами, — машет рукой на прилавки. — Тебе больше подойдет, хочешь попробовать? — Реально со змеиными? — Нет, я пошутил, — со смешком. — И вообще, — снова на всякий случай цепляя ледяную ладонь Тэхёна и притягивая его ближе, — ты же пират. Должен был весь мир объездить, а ведешь себя так, будто впервые в жизни все это видишь. Тэхён безразлично пожимает плечами: — Я никогда не плавал за пределы Лионии. — Почему? Это действительно удивительно просто потому, что украденные товары всегда легче сбывать в других империях, а если продавать в своей же, есть риск попасться. Каждый пират хотя бы раз бывал и в Винии, и в Монтосе, и в Биабании. Ну и в Лионии, конечно. Пираты вообще обычно не принадлежат одной империи. Они — преступники морей, а моря, увы, сообщаются со всеми материками. — Ну как минимум потому, что в Монтосе, например, меня считают преступником с повышенным уровнем опасности. Так что- — Чего? — Чонгук выкатывает глаза. — В Монтосе меня считают преступник- Теперь притягивает Тэхёна к себе за ворот рубахи, тут же гневно встряхнув. — Издеваешься? — шипит. — Ты должен был сказать это раньше! — Во-первых, я сказал, — а бедствие широко улыбается, — что монтосийцы сбегутся на мое имя, как шавки на еду. Не мои проблемы, что ты тугодум. Во-вторых, не ори. Сейчас привлечешь внимание, и заберут меня в тюрьму. Плакать по ночам под окнами моей темницы будешь? — любопытно склоняет голову к плечу. Это так он рассказывает буквально о самом важном?! О чем еще он вот так поведал как бы невзначай?! Мало ли, вдруг там какие-то заговоры, которые он преподнес под соусом шутки?! — О боги, да с тобой проб- Продолжить свою мысль Чонгук не успевает. Его прерывает раскатистый такой вой, трубный. Так обычно в Монтосе встречают лиц особенно высокопоставленных: дуют в длинный, украшенный камнями рог, а потом замолкают в почтении и восхищении. Толпа чуть расходится, сильнее перестукиваются и звенят хрустальные фигурки, на площадь важно ступают копыта вороных коней. Гривы струятся, заплетенные косами, по их мощным шеям, из ноздрей валит пар, глаза темно блестят в полумраке, а в седлах… А в седлах советники императора. И с десяток стражи за ними. Тоже все величественные такие, что аж глаз дергается, на плечах толстая шкура, украшенная камнями, на бедре тяжело шатаются ножны со спрятанными в них клинками, глаза холодно направлены в толпу. Будто выискивают кого-то. Чонгук чертыхается. — Не кипишуй, — Тэхён бормочет под боком, — сольемся с толпой, по-тихому свалим на- — Заткнись и не беси меня сейчас, — отрывистое. Не дай бог попадутся им на глаза, серьезно. Эти двое, Рубий и Тааф, всегда Чонгуку нравились меньше всего, и это было взаимно. Пересечься с ними — равно потерять полчаса своей жизни на лесть, расшаркивания и угрозы между строк, а пересечься с ними с Тэхёном… значит потерять единственный шанс на спасение мира в целом. О, эти твердолобы даже выслушивать не станут, преступник же! — Пошли. Тэхён, надо отдать ему должное, хотя бы не сопротивляется. Чувствует, наверное, что капитан близок к тому, чтобы начать крушить-ломать, оттого и лишь ежится от порывов ветра, вжимая голову в плечи, чуть крепче стискивает ладонь Чонгука, ловит чей-то локоть лицом, отчего досадно шипит и потом еще мстительно пинает капитана в голень за то, что над ним смеются. А чего над ним не смеяться, сам же виноват? По сторонам надо смотреть, а не себе под ноги, или куда там Тэхён пялился? Впрочем, неважно. Важно то, что Чонгук ныкает его в какой-то закоулок, вручает в руки саблю. Ну, на всякий случай, а то бедствие свою по какой-то причине брать не стало. Удивительно. Надо бы найти Хосока и Юнги в первую очередь, и, может, они вместе как-нибудь… придумают, как протащить Тэхёна через эту кучу стражников. Нет, серьезно, и почему они еще встали прям на дороге к порту?.. Ни обойти, ни перелететь, ни проползти. Мысли мечутся со страшной скоростью, под ногу попадается детский деревянный меч, и Чонгук поднимает его скорее машинально, протягивает ребенку, вскидывает голову, а там… прилавки. С женскими платьями. Отлично. Тэхён, наверное, со злости ему зубами в шею вцепится. Но сам виноват! Об этом надо было говорить до того, как они с «Фаэтона» сошли, а не в разгар фестиваля! Именно поэтому Чонгук вот вообще не испытывает угрызений совести, когда выбирает самое роскошное и дорогое, вот даже денег не жалко, правда. Лицо Тэхёна стоит того, чтобы потратить денег. А оно прям очень красноречивое в моменте, когда Чонгук находит свое бедствие, благо не слинявшее, а покорно дождавшееся на месте, и буквально швыряет ему в лицо одежду. — Надевай. Вот в этот момент Тэхён, наверное, жалеет, что все-таки не вспорол Чонгуку горло. Ну или не сломал голень, а просто пнул ее. По крайней мере, именно об этом шепчет его красноречиво вскинутый взгляд. Пальцы сжимаются на платье со страшной силой, были бы когти — порвал бы, а так только наминает. — Препираться нет времени, — с милой улыбкой, — ты сам виноват. Считай, это твое наказание. — А ты что, бог, чтобы иметь право кого-то наказывать? — Тэхён скорее ворчит, чем действительно возмущается. Мнется еще пару минут, все пытается пробуравить взглядом, фыркает, дуется. А потом платье все-таки надевает. С трудом, конечно, но влезает, а Чонгук-то самый большой из имеющихся размер взял! Смех сдержать не получается. — На шубу тебе, будешь занятой дамой, — накидывает на плечи, тут же вдевая пуговичку в петличку, но это скорее чтобы холодно не было. — А тащить ее кто будет? Ты? — Тэхён все не может никак перестать источать ауру злости. Переминается с ноги на ногу, вечно одергивает подол платья, как будто оно вот задирается, а то ведь почти землю собой подметает так-то. В общем, явно чувствует себя ужасно некомфортно. Ну и ладно, все еще сам виноват. — На самом деле ее не обязательно тащить, — заботливо поясняет Чонгук, проводя ладонями по накидке. Пальцы утопают в шерсти, и та настолько мягкая, что даже не верится, что так бывает. Завернуться бы в нее лицом, — только если очень длинная, но длина обычно символизирует срок брака, а мы с тобой, — со вздохом, — увы, только месяц знакомы. Так что твоя шуба чуть-чуть касается земли. — Да мне наплевать, — буквально брызжет ядом Тэхён, — это ты заставил меня спускаться с корабля! Эй, — дергается, стоит накинуть ему на голову вуаль и попытаться приколоть ее, — больно! Убери ее! Чонгук, не особо обращая внимания на пыхтения бедствия, спокойно закрепляет ее и отходит на пару шагов назад. А Тэхён стоит, буквально румяный, недовольный, кусает губы, и те, и без того красные на морозе, становятся совсем похожими на любимые драгоценные камни монтосийцев. Руки досадливо то сжимают, то разжимают платье на бедрах, а то ему явно маловато, и это выглядит до того забавно, что не получается сдержать порыв довольно улыбнуться. На это Тэхён вспыхивает еще больше и недовольно натягивает вуаль себе на лицо. Это, если что, совсем не помогает. Он выглядит странно, несуразно, будто больше в два раза из-за всего этого меха, но при этом стесненный со всех сторон: локти плотно прижаты к ребрам, ладони стиснули платье в кулаках, и эта белая вуаль… о боги. — Прелестно, — не засмеяться не получается. — Ты на призрака похож. — Заткнись. Я вообще ни хрена не вижу. Ну конечно не видит. Стоит весь разодетый, в мехах и камнях, нервно перебирает пальцами платье, а лицо закрыто, и белая ткань струится водопадом по его плечам. Не, реально на призрака похож. — Отлично, пошли, — тянет за собой. Даже локоть подставляет. — Ничего отличного! — и ведь все равно артачится. Просовывает руку и бухтит-бухтит-бухтит. Совсем плохо у него получается вживаться в роль дамы, так ведь щас весь монтосийский народ сбежится посмотреть, что тут за дива такая шумная и агрессивная. — Не шуми, внимание привлекаешь. Что ж, шуметь он перестает. Склоняет низко голову, кажется, на шагах сосредотачивается, боится в подоле запутаться? Если он упадет, Чонгук, наверное, своим смехом сразу всех советников привлечет на пару с императором. Улыбка все равно так и просится на лицо, потому что Тэхён иногда издает столь печальные и шумные вздохи, будто его под венец с нелюбимым ведут, серьезно. Хосока и Юнги у танцующих девиц нет, и Чонгук только мысленно желает удачи им на случай, если они все же наткнулись на Рубия и Таафа, но спасать их не спешит. Сами справятся, а ему тут вообще-то надо диву на корабль доставить, иначе еще немного, и эта дива лопнет от злости. Кажется, Чонгук даже слышит бурление. Это у Тэхёна кровь в венах вскипает. — Господин Чон? К сожалению, удача нужна все-таки не Хосоку и Юнги, а Чонгуку. Ну и Тэхёну вообще, но тот только головой потеряно вертит на окликнувший капитана голос, а потом тихо шипит под нос, стоит пальцам хорошенько сомкнуться на его локте. Это вместо намека, чтобы молчал и ни в коем случае не выдавал себя. Улыбка, с которой оборачивается Чонгук, наверное, настолько натянутая, что даже лицо почти идет трещинами, но он правда изо всех сил пытается выдавить из себя хотя бы каплю радости и дружелюбия. Это не очень хорошо получается, когда ему в отместку за сжатый локоть давят пяткой сапога на пальцы. Так и знал, что не стоило давать Тэхёну обувь. Он и босиком отлично по палубе шлепал! — Добрый вечер, — чуть кланяется. — Какими судьбами? — у Рубия тоже голубые глаза, но не как у Тэхёна. Скорее какие-то жидко-голубые, как прожженные, заснеженные, оттого и неприятные. Обрамленные длинными белыми ресницами, и те так манерно хлопают, что впору скривиться. — Видел «Фаэтон» в порту, вы надолго? — Нет. Просто заехали поменять парус. Не выдержал напора ветра. Сегодня же отплываем. Вообще голубой цвет глаз — это в целом особенность нации, но больше у них почему-то всегда ценятся зеленые. Не такие зеленые, что аж как изумруды, у монтосийцев таких не бывает — только если такого грязного болотного оттенка, с отливом в коричневый. В детстве, когда Чонгук болел, старик Чжоу поил его каким-то мерзотным отваром примерно такого же цвета, как глаза Таафа, и, возможно, это одна из причин, почему он кажется таким неприятным. — Слышал, у вас на судне Ким Тэхён. Говорит Рубий тяжело, с явным акцентом и недовольством, и Чонгук только на долю секунды позволяет себе немного поторжествовать с того, что когда-то их великий император Лион практически поставил на колени все государства тем, что подарил магию. Даже спустя сотни лет лионийский язык все еще является обязательным для изучения, особенно среди советников и приближенных императора, так что… О, наверное, монтосийцев каждый раз до дрожи раздражает тот факт, что им приходится говорить на «варварском языке». До сих пор. — Был, — поправляет с улыбкой, — перевозили с Обезглавленного в имперскую темницу. — Вот как… Что-то вот ни капли доверия в этом «вот как», и, возможно, то же самое чувствует Тэхён, раз напрягается, чуть прижимаясь своим плечом к Чонгуку. То ли поддержки ищет, то ли сам поддерживает. — А это?.. — Моя спутница, — голос даже не дрогнул, удивительно. — Совсем недавно обвенчались. Благо Тэхён не сопротивляется, когда Чонгук притягивает его ближе к себе за талию. Так немного спокойнее. Если что, на плечо закинет и убежит. — Монтосийка? — недоуменное. — Вовсе нет, просто у вас же сегодня фестиваль, вот Минджи и захотела примерить вашу национальную одежду. Тэхён еще и кивает вежливо, храните его боги, неловко приседает в каком-то подобии поклона. В Монтосе таких не делают, но зато в Лионии раздают направо и налево. Рубий и Тааф озадаченно переглядываются. — Простите, что без официального визита, — Чонгук тоже кланяется, — мы обязательно приедем к вам с делегацией. А сейчас… вынужден откланяться. Нас ждут на «Фаэтоне». Улыбки у них обоих, конечно, все-таки очень неприятные: тоже жидкие какие-то, совсем не дружелюбные, высокомерные и снисходительные, даже Тэхён, когда язвит, выглядит более привлекательно. Хотя он в принципе всегда выглядит более привлекательно. Или без «более». — Конечно, — звучит так, будто Рубий — бог-покровитель Монтос, не менее. Еще немного, и ладонь бы Чонгуку на макушку по-отцовски положил, — ступайте. Я передам ваше намерение приехать с делегацией императору. Будьте осторожны по пути, — а это уже звучит как пожелание смерти, не менее, — говорят, море в последнее время неспокойно. Ага, неспокойно. Мир рушится вообще-то, а вы тут выслеживаете Чонгука по переулкам, чтобы поискать Ким Тэхёна. И что он вообще такого сделал, если даже никогда не бывал в Монтосе? Хотя Чонгук не особо прям удивлен. Даже тому, что его тут советники поймали, не удивлен. Такие мелкие визиты даже не обязательно должны быть официальными аж настолько, чтобы приводить кучу стражи. Скорее всего, и правда про «Фаэтон» услышали и примчались, Чонгук же о своем приплытии не сообщал. И не должен был вообще-то! Он как покупатель приехал, а не представитель империи! — Бесит, — фыркает. Тэхён плетется за ним молча, понял, наверное, наконец-то, насколько это все было опасно, вот и молчит. Пыхтит что-то. — Капитан-ним, мне тяжело идти, — вздыхает в итоге, — прекрати бежать, они ушли. Я в платье путаюсь. Точно. Этот-то все еще в платье. Чонгук снова скользит по нему взглядом и снова не может сдержать порыв рассмеяться. Ладно, хоть что-то хорошее. Когда ему еще удастся увидеть Тэхёна в платье? Возможно, никогда. — Давай зайдем в переулок, ты переоденешься, и вернемся на «Фаэтон». Теперь согласно кивает. Хотя, конечно, есть риск снова встретить Рубия и Таафа, но они вроде ушли в сторону совсем противоположную, так что можно, наверное, не волноваться, что Тэхёна заберет стража. И откуда они вообще знают, как он выглядит? Даже в Лионии не все знают, а только собирают его образ по слухам. Тэхён устало опирается спиной о стенку какого-то грязноватого дома в очередном переулке, недолго переводит дух. Тянется ладонями к пуговке на своей накидке, а потом замирает. Оба замирают, настороженно прислушиваясь. — Ты уверен? — Уверен. Видел, какие плечи у нее широкие? — Да, может, это из-за шубы. Чонгук поджимает губы, скользнув взглядом по плечам Тэхёна. Ну, те и правда широкие, в первую очередь из-за шубы, но, конечно, еще и из-за того, что он вот вообще даже близко не девушка. И фигура у него не женственная, но все равно! Что за предрассудки? Половина монтосиек крупнее мужчин, но никто же не говорит, что у них слишком широкие плечи! А тут на Тэхёна напали. Тот еще ежится, опустив руки. Понимает, что сейчас переодеваться все-таки не время. — Я все равно уверен, что это был Ким Тэхён. Она даже не поздоровалась. — Да это же лионийцы, они в целом невоспитанные. — И что? Она должна была хотя бы поддакивать, они же болтливые. — И что ты предлагаешь? — До корабля прогуляемся. На него просто так подняться мы не можем, но понаблюдать-то можно. Если там Ким Тэхён, то у нас уже будет официальное разрешение на обыск корабля. Да сдался им этот Ким Тэхён! И голоса эти еще все ближе, тоже, видать, переулками идут, чтобы не наткнуться на Чонгука и Тэхёна, только проблема-то в том, что… они наткнутся. И во взгляде Тэхёна, наверное, нет ничего хорошего, когда он поднимает голову на капитана, даром что Чонгук ничего не видит за тканью. И что делать? Если он нападет, то это почти прямое объявление войны, и император за такое по головке не погладит. И говорить о том, что Тэхён — ключ к спасению мира, тоже нельзя, потому что это вроде как пока тайна, и остальные страны не знают, что именно происходит. Все подозревают друг друга в умышленном причинении вреда, потоплении кораблей, обстановка накаляется, а тут… Тэхён. — Только не ори, — не самые лучшие слова, которые стоит говорить человеку, который боится поцелуев, как огня, но!.. Чонгук, если что, не собирается его целовать. Только делать вид. Только делать вид, да. Тэхён, стоит только приподнять вуаль, ошарашенно округляет глаза, но, спасибо ему за это, даже не пикает. Только инстинктивно подается назад, а потом Чонгук кладет ладонь ему на затылок и прижимается к губам. Не целует. Нет-нет, больше таких ошибок он не совершает. Хотя Тэхён все равно хлопает ресницами настолько возмущенно, будто не понимает, что это вообще-то вынужденная мера. Не более. — Положи ладонь мне на грудь, — совсем шепотом, — только не на плечо, чтобы пальцы не было видно, а вторую — на правую щеку. И прекрати горбиться. Надо отдать ему должное, он хотя бы слушается. Выгибается в пояснице, кладет ладони, как сказано. Его щеки вновь вспыхивают настолько ярким румянцем, что кожа под пальцами буквально горит. И дыхание горячее, прерывистое. Это, если честно, больше походит на пытку, и думать снова не получается. За шумом в ушах даже не слышно шагов из переулка. Чонгук не сразу понимает, что это у него сердце так колотится. Голоса стихают, у Тэхёна красиво расползается зрачок, а еще все еще мягкие губы. Ужасно мягкие, это даже нечестно. А еще у него холодные и влажные ладони, нервничает, наверное? Но Чонгук его понимает, сам почему-то нервничает, когда кладет свою ладонь поверх руки Тэхёна на щеке капитана и чуть сжимает на мгновение, прежде чем опустить. Пульс так стучит, что даже голова кружится, и это можно потом красиво свалить на страх, что их все-таки поймают, а пока ладонь скользит под эту невозможно тяжелую меховую накидку, чтобы притянуть ближе. Надо же, чтобы со стороны это выглядело как поцелуй. Тэхён, конечно, перестал горбиться, но… стоит слишком далеко. Теперь нет. Теперь настолько близко, что можно почувствовать, как у него точно так же стучит сердце в груди, а в голове снова мысль, что Чонгук украл его первый поцелуй, и после нее уже ни одной дельной. Та ладонь, что на щеке Тэхёна, против воли оглаживает пальцами горячую кожу, собирает румянец, прячет от любопытных взоров — их хорошо можно почувствовать лопатками. Колючие такие, едкие, лишь бы поймать преступника. Не подумают же они, что Чонгук тут с Ким Тэхёном целуется? А он вообще-то с ним и целуется. Поцелуем это, конечно, все еще не назовешь — просто губами прижались, и Тэхён свои еще и поджимает, сглатывает. Тяжело дышит. Или это Чонгук тяжело дышит. По коже ползет дрожь, какая бывает разве что от страха, но только вот Тэхён вовсе не страшный. Просто завораживающий — досадный факт, который никогда не получается отрицать. Всегда завораживающий, а когда так близко и совсем не колется своими ножами и иголками — особенно. Возможно, Тэхён даже не понимает, какой эффект оказывает на людей своей серьезностью, или, наоборот, боится, что оказывает слишком сильный, раз спешит спрятать свое лицо под этой дурацкой тканью, когда отстраняется. Чонгук не понимает, расстраивается он или нет. Пару раз моргает. Отводит взгляд. Сжимает ладонь, пытаясь поймать ощущения жаркой кожи под пальцами, и чертыхается из-за этого. — Ушли? — шепотом из-под вуали. — Не знаю, — тоже шепотом, — возьми меня под руку, и пойдем. До корабля так придется тащиться. Тэхён даже не возражает. Молчит только всю дорогу, благоразумно не стал отказываться от протянутого локтя, по трапу взбирается совсем неуклюже и вот тогда уже явно очень хочет отказаться от протянутых рук Чонгука. Не надо ему помогать, да? Сам заберется. Он и забирается. Спрыгивает на палубу, упирается ладонями в ладони Чонгука только чтобы восстановить равновесие, воровато оглядывается, вероятно, всей душой мечтая стянуть уже с себя женскую одежду, а потом делает шаг вперед. — Ты совсем охренел? — приглушенно шипит, возмущенно тыкая пальцем Чонгуку в грудь. — Нарядил меня в платье, заставил полгорода в нем пройти, обесчестил, — потом пихает ладонями, — а потом требуешь, чтобы я тебе помог мир спасти?! Да у вас вообще нет совести, капитан-ним! Чонгук инстинктивно пятится назад и пытается поймать размахивающие ладони. Жаль лица Тэхёна не видно, оно сейчас, наверное, опять пылает от смущения. К сожалению, поймать ладони Тэхёна не удается, потому что пихается тот сильно, агрессивно, а еще палуба скользкая, явно Чимин мыл, он всегда ее мокрой оставляет, чтобы остальные себе копчики поотбивали. Руки бы ему за это оторвать. А палуба все еще скользкая, и Чонгук скользит по ней ногами, сам потом неловко взмахивает руками, пошатнувшись, и плюхается на задницу. Смачно плюхается, кажется, даже копчик хрустит. Тэхён, если что, плюхается вслед за ним, прямо сверху, но хотя бы лицом вперед, оттого и успевает подставить ладони, так что не сильно уж прям бьется. Да и он вообще неуязвимый, за него даже пугаться нечего. Хотя Чонгук все равно пугается, но скорее за себя, потому что когда на него летит утяжеленное шубой туловище, это вообще-то страшно. Но Тэхён все-таки не бьется ничем — только усаживается на бедра сморщившегося от боли капитана, смахивает вуаль с лица, являя миру настолько довольное лицо, что впору просто вздернуть его на рее за то, как неприятно сердце пропускает удар. — Да какой из тебя страж морей, — кусает губу, явно пытаясь сдержать смех, — если тебя даже заморская принцесса победить может? — Ведет еще ладонями по складкам своего платья. Молчит пару секунд, но это чтобы выдержать драматическую паузу. А потом взрывается от хохота. Победить? Чонгук скорее повален, а не побежден, но он только морщится и охает. Ждет, когда боль хотя бы немного отступит, а Тэхён отсмеется. Вот же наглец. А потом, через пару секунд, делает такой резкий рывок вперед, что копчик вновь простреливает болью, а Тэхён практически осваивает навык левитации, вскакивая с Чонгука прямо в платье, и ведь не скажешь по нему, что минут тридцать назад еле волочился, путаясь в ногах, будто их у него сразу десять, а не всего две! Пробежать, правда, и метра не успевает. Чонгук наступает на подол шубы и придавливает его, злорадно радуясь тому, что вообще ее купил. Ну а Тэхён с коротким вскриком валится носом в пол, только задница и торчит. Задушено хрипит еще. Или это он смеется так. — Да какая из тебя принцесса, — насмешливо, — если ты даже ходить толком не умеешь? А потом оглядывается. Члены команды в это мгновение пытаются поднять свои покатившиеся от шока по палубе глаза.