Море пророчит бурю, карты — любовь

Чем меньше о тебе знают другие, тем сильнее ты защищен от разных неожиданностей.

Алексей Пехов

Одним из самых красивых мест, что когда-либо видел Чонгук за все время, что он провел на море, это Звездный пролив. О нем много легенд слагают, но все равно ни одна даже близко не способна описать то, насколько прекрасно это место. Жаль только, что пролегает ровно между Лионией и Монтосой, оттого и есть риск напороться на судно, не слишком позитивно настроенное. Нет, Монтоса, конечно, не нападает с ходу, но отчего-то все равно считает, что вся территория пролива принадлежит исключительно ей, что вносит некоторые неудобства для всех кораблей, что плывут не под имперским флагом. Хотя «Фаэтону», конечно, такие трудности не грозят. Оттого и Чонгук буквально с предвкушением ждет, когда корабль уже войдет в волшебные воды. Волшебные они не оттого, что буквально полны магии. Звездный пролив — это место, появившееся совсем без использования магии. И все-таки оно волшебное. Чонгук всматривается в море, за спиной гудит и светится оставленный порт, и еще каких-то минут сорок, и они наконец достигнут пролива. Интересно, а Тэхён бывал тут раньше? Коварная мысль. Вот уж точно, о ком ему нужно думать, так это об обнаглевшем пирате, что истрепал ему все нервы со своим фестивалем. И что он такого сделал, раз его в Монтосе так разыскивают? С учетом того, что еще и ни разу там не бывал… А если не бывал в Монтосе, может, и в Звездном проливе тоже?.. А-а-а. Отвратительное чувство. Какое-то прям бессилие. И сдался вот ему этот Тэхён?.. Какая разница, бывал или нет? Его проблемы, если не бывал. Теперь побывает. — Что, капитан, — Кацу облокачивается рядом о борт, тут же чуть перегибаясь через него, — ждешь звезд? Напугал. Чонгук двигается в сторону и согласно качает головой, не сводя глаз с линии горизонта. Тот потемнел, будто чернилами залили, слился небом с морем, и теперь, куда ни глянь, везде оно: плещется, волнуется, нашептывает что-то. Даже над головой. — Ага, — со вздохом. — С парусом там что? — Да нормально все, — отмахивается, — выбрал самый лучший. Они пытались, правда, убедить, что я беру какую-то туфту, но… — Но ты, конечно же, знаешь лучше, — Чонгук заканчивает с усмешкой. Кацу довольно вздергивает подбородок. Ну конечно, никто не сможет лучше всех залатать пробоины, никто не сможет лучше всех починить паруса, да и выбрать нормальные тоже не сможет, для этого нужен зоркий глаз их боцмана. А то, что у них есть еще и плотник на корабле, Хосок то есть, уже как-то забылось со временем, хотя в первые дни на судне ругались они страшно: ты не там чинишь, ты не то делаешь. Вэй со своими бочками шкерился по трюмам и собирал их втихую, пока никто не видел, потому что банально боялся попасться под зоркий глаз Кацу. О, тот бы точно нашел, к чему прикопаться. А он ведь даже не бондарь! — Надо команду, что ли, позвать, — теперь вот этот «не бондарь», что перегрызся со всеми, когда только ступил на «Фаэтон», переживает, что те на пролив не посмотрят. А ведь видели его тысячу, а то и больше раз! — И Тэхёна. Он там не спит еще? И вот зачем вообще появилось это предательское «и Тэхёна»? Не надо никакого Тэхёна, пусть сидит там в кубрике, и так дел сегодня наворотил. У них теперь аж шуба на память останется. — Чимин струну на своей бренчалке порвал, — будто вспоминает Кацу, — надо пойти помочь поменять. — А-то он без тебя со своей бренчалкой не справится. Но Кацу на это не реагирует. У него вообще хорошо получается игнорировать все шпильки, и, конечно, Чимин без его помощи не справится, они же тут на судне все детки несмышленые, ничего сами сделать не могут. Хуже, наверное, разве что Хосок: он бы и слюнявчики на всех нацепил. Два всадника апокалипсиса: боцман и плотник, и когда эти двое объединяются в одну команду, можно смело прятаться в трюме, но вряд ли это поможет. Больше всего, правда, обычно страдает Джэхён, потому что натура у него такая: нежная, скромная, порой даже безотказная, и, будь у Чонгука на судне бессовестные люди, точно бы этим воспользовались бы. Тэхён бы вот воспользовался бы, наверное. Он же наглый и беспринципный, все ради своей выгоды, даже солгать не чурается. И умудрился же как-то их самому нежнейшему цветочку на судне понравиться. Джэхёну! А тот вообще болтливых не любит, оставьте его в покое и дайте покрутить штурвал. Он его и крутит сейчас, входит в волшебные воды, а Чонгук снова думает о том, что Тэхён вполне себе мог и Звездный пролив никогда не видеть, отчего практически воет в сложенные ладони. Зачем ему вообще волноваться о каком-то беспринципном пирате? Таком уж ли беспринципном? Этот беспринципный сидит на кровати и что-то ворчит под нос, а Чонгук в первое мгновение просто ошарашенно замирает в дверях. Удивленно разглядывает струящуюся по плечам, спине, вплоть до поясницы вуаль, потом еще недолго — сконфуженное лицо самого бедствия, что тут же обернулось, услышав, как открылась дверь в кубрик. — Понравился наряд все-таки? — ну… Чонгук не мог не пошутить. Тэхён досадно одергивает рукава рубахи, сморщив нос. И ведь все остальное-то переодел! А вуаль оставил. Почти невеста, сидит еще красный и недовольный, морщится. — Я не могу ее снять, — тут же начинает жаловаться Тэхён, — заколка в волосах запуталась. Ты, криворукий-ним, неправильно ее прицепил. — Ну ходи теперь с ней, — это за «криворукого». Смешной такой: еще больше злится, грозно встает с постели, кажется, собирается захлопнуть перед Чонгуком дверь. Ну конечно, сам со всем разберется. — Вали, — фыркает в лицо. — Ты бывал в Звездном проливе? — Чонгук кусает кончик языка. Не хотел! Не хотел же спрашивать! — А? — Тэхён сбивается со своей злости, тут же удивленно выгнув брови. — Нет. — Ни разу? — Ни разу, — еще и головой мотает, и вуаль за его спиной колышется, тихо шуршит. Ну… и ладно. Это не Чонгука дело. Он ему и так намекнул, что тогда стоит выйти на палубу и посмотреть, а вот выходить или нет — дело уже исключительно Тэхёна. Не Чонгука. — Пошли на палубу. Язык неверный. Оборачиваться нельзя, а то за спиной слишком опасные воды, и они ступают по полу совсем тихо, а Чонгука все равно оглушает, будто по сердцу проходятся. И зачем идет? Лучше бы вновь заартачился и отказался. В каюте бы остался, надо же ему как-то вуаль из волос вытаскивать. Ее подхватывает ветер, тут же надувая за спиной, и это даже в какой-то мере красиво. Особенно в темноте под звездами. Тэхён упирается локтями в борт, подпирает щеки кулаками, заглядывает в небо. Потом еще забавно встряхивает головой, будто в попытке избавиться от вуали, но та лишь дрожит и плавно скользит по спине. Совсем не падает. — И что тут? — Знаешь, почему он называется «Звездным»? — Чонгук облокачивается на борт рядом. — Нет. Это даже удивительно: Ким Тэхён же ходячий сборник всех легенд, а не знает историю возникновения названия одного из самых прекрасных мест в их мире. — Тогда смотри. Тэхён и смотрит. Не туда, правда, смотрит — на Чонгука. Поворачивает голову, озадаченно нахмурившись. Потом выпрямляется, приближается к лицу, щурится. И вот зачем? Стоит же чуть податься навстречу, и ускачет на другой конец палубы. Чонгук вздыхает. Нет, ну правда, куда он смотрит? Разглядывает еще так… А у самого глаза в ночи как этот Звездный пролив: сияет лазурным цветом, с какими-то синими переливами, вроде ненастоящий, но до того красивый, что каждый раз дыхание перехватывает. И все-таки это просто нечестно, что такие глаза достаются пиратам. Они же всегда отражают душу. У Тэхёна она пиратская, а глаза невероятные. С моря доносятся тихие всплески воды, но это вовсе не волны. Просто первый признак того, что корабль наконец вошел в звездные воды. Чонгук ждет три секунды, затаивает дыхание. — Туда, — а потом мягко давит ладонью Тэхёну на щеку, — смотри. Это мгновение всегда прекрасно: стоит кораблю войти в воды Звездного пролива, как тысячи летучих рыб тревожатся, недовольные незваным гостем, и взметают в воздух — ненадолго, всего на жалкие три-четыре секунды, а потом вновь падают в воду, чтобы снова взлететь, снова упасть. Целые косяки рыб, и ощущение такое, что корабль в этот момент становится сам частью этого косяка, вливается в морское течение и сияет. Как и эти рыбы сияют: слабым, голубоватым светом, но в темноте его всегда особенно хорошо видно, и вода буквально подсвечивается, как и весь корабль. Будто звездопад, до того красивый, что каждый раз дыхание перехватывает, как в первый. У Тэхёна тоже перехватывает — по глазам видно. Они так широко распахиваются, что Чонгук не может сдержать улыбки, радостной, потому что всегда приятно, когда то, что приносит удовольствие тебе, нравится и другим. А Звездный пролив Тэхёну нравится. Настолько, что он почти перегибается через борт, вытянув вперед руку, и стоит, освещенный со всех сторон звездным сиянием, только глазами и хлопает. Кажется, даже дышать забывает. — Поэтому и «Звездный», — Чонгук шепчет. Сам оторвать взгляд не может. Безумно красиво. Будто в сказку попал. — Это магия? — Нет, — с улыбкой, — это рыбы такие, они свет днем накапливают, а ночью светятся. Никакой магии. Просто природа. — Невероятно. И больше ничего не говорит. Только глядит во все глаза, будто, если моргнет, пропустит все, а ведь им так еще целую ночь плыть, еще ведь и надоесть успеют. Юнги вот вообще их не любит, говорит, что в глазах рябит. Многие моряки в принципе за годы плаваний становятся равнодушны к ним, к рыбам этим, а Чонгук — нет. Возможно, потому что все-таки ничего прекраснее никогда в жизни не видел. — Капитан! — Чимин размахивает своей бренчалкой с другого конца палубы. — Идите к нам, че вы там встали! Тэхён смеется. Чонгук тоже усмехается. Ни секунды покоя на этом корабле. — Давай сюда свою вуаль, — сжаливается Чонгук. — Не пойдешь же ты к ним в таком виде. — Да какая разница? — Тэхён пожимает плечами. Но все равно поворачивается спиной, подставляя голову. — Они в платье меня видели и в шубе. Там ниже падать некуда. Забавно, что об этом говорит пират. У них понятие «падения» совсем странное: воруют, убивают, похищают, но остаются людьми, а вот погулять в платье — это уже аморальщина. От этих мыслей даже смешно. Заколка еще путается в волосах, и Чонгук прям точно знает, что, если сейчас случайно хоть волосок выдернет, Тэхён такой вой поднимет, что всю рыбу распугает. Поэтому приходится осторожно. Это даже умиротворяет. Особенно когда Тэхён молчит, не капает словами на мозг и просто растворяется в плеске волн и волшебном свечении Звездного пролива. Оно отражается и на щеках, даже в глазах — искрами, когда он оборачивается, чтобы, вероятно, поугрожать расправой за выдранные волосы, но почему-то просто стоит. Возможно, тоже отсветы звезд в радужке Чонгука рассматривает. — Почему тебя так разыскивают в Монтосе? — полушепотом. Как будто если скажет громче, момент будет утерян, а сам Тэхён вновь обрастет иголками, будет плеваться сарказмом и кричать, как ему хочется в тюрьму. Возможно, Кацу был прав, когда сказал, что с ним надо ласково — сразу послушным становится. Или все еще боится поцелуев? В пальцах пересыпаются волосы, мягкие, чуть влажные, совсем немного вьются, и бедствие чуть наклоняет голову, пододвигаясь ближе. — Они как-то перевозили в Лионию какое-то очень важное, из поколения в поколение передающееся украшение, — тоже шепчет в ответ. — Я его украл. А потом выкинул в море. — А ты все украденное в море выкидываешь? Тэхён чуть мотает головой. Вуаль сияет, снова плавно пересыпаясь на плечах складками. Прохладная и совсем нежная под пальцами — полная противоположность Тэхёна. Тот скорее шторм, самый опасный, Чонгук их всегда особенно ненавидел. Страшно глядеть на то, как на его корабль надвигается волна, и знать, что он не может от нее уплыть — только попытаться перебороть и не утонуть. — Нет, только то, что мне не нравится. — Какое расточительство. Тэхён пожимает плечами. Дожидается, когда заколка наконец отцепится, только ворчит или шипит что-то едва различимое под нос. Видимо, все-таки не очень приятно. Чонгук старался, но в целом… да плевать, это чудовище с реи навернулось и ходит как ни в чем не бывало, так что пару выдранных волос точно переживет. Ну, он, по крайней мере, не выражает свое недовольство вслух. Возможно, во всем виноваты рыбы, что совсем не располагают к ссорам и препирательствам. Или ему тоже надоело вечно ругаться, вот и зарывает на время топор войны: оборачивается к борту, забирая свою вуаль, пальцами перебирает. А на волосах колтун такой забавный остался, но, если Чонгук о нем хоть слово скажет, его точно не простят. — Расточительство — это создавать из ценных материалов украшения, которые потом просто лежат в имперской казне, — Тэхён поворачивает голову к Чонгуку, тихо объясняя, — какая разница тогда: на дне они или среди другой кучи украшений, что наденут разве что раз в жизни? Чонгук хмыкает. Говорит, как старик Чжоу. Ему тоже не нравилось, что все знатные особы все скупали и скупали драгоценности, которые даже порой и вовсе не носили — лишь хвастались, оставляя на бархатной подушечке среди коллекции таких же драгоценных камней. Только вот пираты и недалеко от них ушли. Возможно, все люди в целом: их всегда слишком манят сокровища. Просто кто-то может себе позволить их купить, кто-то — украсть, а кто-то — живет лишь мечтая о них. Ну или не все — большинство. Чонгуку драгоценности никогда не были интересны, а вот море… Самая главная драгоценность в его жизни. Дороже любых сапфиров. — Если я попрошу тебя рассказать мне правду, — глупая, наверное, попытка, но Чонгук все равно пробует, — а не потребую. Ты расскажешь? — Как ты узнаешь, что это правда? — Тэхён меланхолично вглядывается в море. — Не вижу смысла в этом. Ты не веришь ни единому моему слову, — замолкает ненадолго, вглядываясь в море, — и правильно делаешь. Чонгук фыркает: — Ты потом опять будешь обижаться, что я тебе не доверяю. — Так недоверие — это неприятно. Но и правильно, — звучит абсурдно, но Чонгук уже давно понял, что понять ход мыслей Тэхёна порой практически невозможно, — никому нельзя верить. Даже себе. — Морю можно. — Морю тоже нельзя, — категоричное, — никогда не знаешь, когда оно перестанет благоволить тебе. Как девица: сегодня любит, а завтра ты пойдешь ко дну. — Кто ж тебя так обидел, что ты настолько негативно о нем отзываешься? — Я люблю море, — Тэхён невозмутимо хлопает глазами, обернувшись к капитану, — но, как говорится, доверяй, но проверяй. — Ну раз любишь — будет благоволить. Ты же до сих пор жив, — правда, не сморщиться не получается. — Удивительно. Раньше, в детстве еще совсем, казалось, что судьба всегда справедлива. Что счастлив будет только тот, кто живет честно, кто не обижает слабых, кто добр и открыт сердцем, храбр и самоотвержен, но понимание, что это совсем не так, пришло даже как-то слишком быстро. Стоило остаться одному среди темных улиц, нависших сверху зубастых домов, и истина буквально ослепила: не существует никакой справедливости. Есть только фортуна, удача и умение вертеться. Кому-то везет с самого рождения, кто-то свою судьбу выгрызает зубами, кто-то идет по головам, а кто-то побирается на улицах. Порой самый справедливый человек страдает от одиночества, а самый трусливый и малодушный — пирует на подушке из золота. Наверное, оттого и так часто говорят, что не в деньгах счастье: чтобы не было так обидно? Хотя Чонгук отчасти с этим согласен. Вряд ли богатство сделало бы его счастливее, чем море. Забавно только то, что самое большое счастье, как ровным счетом и несчастье, могут принести друг другу только люди. Палка о двух концах. Хотя это все лирика, не более. Пираты же далеко не за этим гонятся, их счастье как раз в разбое, деньгах и похоти, но они красиво все это маскируют словом «свобода». А то, что Тэхён жив до сих пор, — прямое доказательство того, что судьба никогда не бывает справедлива. И что первыми всегда уходят самые лучшие. — С чего ты так решил? — в его голосе слышится улыбка. Не та шкодливая улыбка, которая сопровождает каждую его ироничную реплику, нет. Скорее усталая, но мягкая, Чонгук даже поворачивается, чтобы на нее поглядеть. Они всегда самые красивые. Как драгоценности. — Это было наставление. Я стараюсь его придерживаться. Тэхён опускает взгляд на воду, задумавшись. Снова протягивает руку вперед, будто хочет коснуться рыб, и те врезаются в ладонь, но это скорее нападение, а не случайность. Чонгук не успевает задуматься, почему это вообще происходит. Мысли перебивают: — Чье наставление? А вот это уже… как будто бы личное. Есть определенные границы, которые люди просто не должны пересекать, тем более что у Тэхёна с Чонгуком так-то отношения в целом слишком сложные, чтобы спрашивать друг друга о сокровенном. Хотя… может, Тэхён просто не понимает, что это личное. Кто его знает? — Неважно. Тэхён молчит. Все продолжает разглядывать рыбок, потом еще — свою измазанную в слизи ладонь. Когда поворачивается и невозмутимо вытирает ее о Чонгука, внезапно продолжает: — Забавно, — вероятно, для того, чтобы отвлечь Чонгука от своего небольшого преступления. Опирается уже чистыми, очищенными о теперь совсем нечистую рубаху Чонгука руками в борт, чуть перегибается через него, будто бы пытается быть ближе к окружившему корабль сиянию. — Ты так гневно требуешь от меня правды, но сам же отказываешься рассказывать что-либо о себе. Чимин его, что ли, подговорил? — Я хотя бы не лгу. — То есть, если я просто скажу тебе, что не хочу рассказывать, ты отстанешь? — Нет. — О чем я и говорю, — нисколько не удивившись, кивает головой Тэхён. Есть большая разница в том, чтобы рассказывать правду и делиться личным. Правда — это вообще всегда факты, что-то в целом лишенное эмоций. Как, например, сказать, что Чонгук в восемь лет лишился родителей и скитался по улицам в одиночестве, изредка попадая за цветастую юбку Йерин или получая в ладони монетки от сердобольных девушек. Личное — это вспомнить, как зловонно пахли эти улицы и как страшно было сидеть между коробками, не упуская из виду острую усмешку месяца, пока ладони перетирали кожу на плечах, чтобы согреться. Еще более личное — это вспомнить, как колотилось сердце и приятно пахло море, когда за спиной задавался яркой золотистой полоской рассвет, а давно потерявшие мягкость рук ладони старика Чжоу подталкивали к кубрику, чтобы дать хорошенько выспаться. Впервые за долгое время в тепле. Правда — это сказать, что морскому делу Чонгук учился у торговца, а потом устроил бунт в империи вместе с нынешним императором, получил свой корабль и стал топить корабли пиратов. Личное — вспомнить, как тяжело было просыпаться на рассвете и как дрожали ладони с полопавшейся от мозолей кожей. Когда на них попадала соль, становилось совсем невмоготу, а старик Чжоу качал головой и всегда обязательно покупал у каких-то знахарок прохладную мазь, бормоча под нос, что с такими нежными ручками Чонгук должен был родиться в императорской семье. Еще более личное — это вспоминать, как Намджун шепотом рассказывал свой пока еще совсем набросанный план, склоняясь над картой, и его палец выводил маршруты, пока Чонгук, глупый и несмышленый в свои семнадцать, хмуро слушал, ни секунды не сомневаясь в своем решении. Как страшно было впервые направлять пушку на людей, как яростно ему хотелось их же защитить от ужасного кровопролития их императора. Как прятал детей на нижней палубе своего судна, лишь бы их не завалило обломками бушующего города. Озу не был зубастым, как Пернатый, но его стальная броня разлеталась острыми кольями, и было действительно страшно до заикания. Возможно, тогда впервые Чонгук подумал, что легче не любить никого, лишь бы не было больно терять. Правда — это сказать, что в день, когда Тэхён украл имперский еремеевит, погиб старик Чжоу. Личное — вспомнить, как крепко стискивали поперек груди руки Намджуна, пытаясь удержать от глупостей, и как горло душило рыданиями. Дела давно минувших дней, но все это… не то, что хочется вспоминать. Неважно в каком виде: правдой ли, личным ли. — Мое прошлое, — Чонгук тяжело вздыхает, — никаким образом не может повлиять на то, спасем мы мир или нет. — Да моя правда как-то тоже не особо. — Значит, ты признаешь, что ты врешь? Тэхён смеется. Низко смеется, тихо. Склоняет голову к груди, покачивает ею. — Как же тебе хочется, чтобы я сказал это вслух, — цокает языком. — Все, что мог, я уже тебе рассказал. Твое дело — верить или нет. Я не собираюсь тебя убеждать в том, что я лгу или не лгу. Мне плевать, — морщится. — Легенду расскажу, хочешь? Внезапная смена темы. Чонгук даже теряется на мгновение, удивленно вскинув брови. Потом, правда, сразу же хмурится, сложив руки на груди. — И какой смысл в твоих легендах? — Да все жду, когда тебе хотя бы одна понравится, — вот теперь снова иронизирует, — недоверчивый-ним, ты не можешь знать, лгу я или нет, а я не могу знать, правду ли я говорю или нет. Легенды на то и легенды, что ты никогда не можешь быть уверен в их достоверности. — То, что эти легенды знаешь только ты, уже говорит о многом. — Мне их рассказали, — недовольно огрызается Тэхён. — Признаю, некоторые я выдумал. Про Тито, например, — задумывается. — Давай курицу зарубим? Семь пятниц на неделе у него. Чонгук закатывает глаза. — Кто рассказал легенды? — закономерный вопрос. А куриц этих лучше игнорировать. Вот правда, с Тэхёном иногда иначе никак нормально контактировать не получается. — А кто тебе сказал, что надо любить море, чтобы оно было благосклонно тебе в ответ? Хочется возразить, что это просто нечестно. Правда Чонгука никаким образом не повлияет ни на что, а Тэхёна — может изменить буквально все. — Тупик, — бедствие поворачивается всем телом и еще шкодливо разводит руки в стороны, широко улыбаясь. — Что тебе даст эта информация? — Да ничего, — на капитана машут ладонью, — у меня просто настроение такое, знаешь, вот прям хочется тебя побесить. А так плевать абсолютно, что там у тебя такого ужасного случилось, что ты молчишь как рыба. Хотя нет, — задумчиво прикладывает пальцы к подбородку, — это даже как-то оскорбительно по отношению к рыбам. Ты скорее молчишь как… Ему в лоб прилетает рыба. Как по заказу. С таким смачным шлепком, вкусным, аж душа радуется, ровнехонько между глаз врезается, а потом валится на палубу и принимается извиваться и прыгать по ней. Удивительно, что она вообще умудрилась — остальные так и взлетают да падают градом в воду за бортом. Честно слово, Чонгук не знает, как ему вообще удается сохранить ровное выражение лица. — Меня уже даже рыба от тебя защищает. — А я тебя, что ли, так сильно обижаю, что тебе аж защищаться надо? — Тэхён, видимо, предпочитает делать вид, что ничего не произошло. Только морщится, перекинув свою вуаль через плечо, и тут же приседает на колени, чтобы заботливо подобрать прыгающую рыбку. Какая прелесть, так и не скажешь, что он кровожадный пират. — Это я вообще-то тут униженный и оскорбленный. Обесчестил. Дважды. Три раза запирал в темнице, запихал тряпку в рот, заставил зашивать парус, позволил растерзать гридам мою рубашку, домогался во сне, — да у него пальцев бы не хватило сосчитать все грехи Чонгука, — заставил пойти на фестиваль, не дал пойти на мастер-класс, а я, может быть, — выразительно выгибает брови, — хотел тебе кружечку в знак примирения слепить. Вынудил меня надеть платье, кормишь одной рыбой… О, последнее прям вообще кощунство. Наверное, оттого и Тэхён трепыхающуюся у него в руках рыбу выпускает в воду. Чтобы Тито не сварил. Потом еще оборачивается, демонстрируя лицо, измазанное слизью. Морщится. — Оно у меня не светится? О боги, серьезно? Чонгук прячет свое в ладонях, содрогаясь. То ли от ужаса, то ли от смеха. — Это истерическое? — Тэхён еще интересуется с глупой улыбкой на губах, судя по голосу. Нет, серьезно, таких невозможных людей капитану еще встречать никогда не приходилось. Вообще все люди в какой-то мере невозможные, но Тэхён просто вышел за все рамки представления Чонгука. Раньше таким казался Чимин, и тот факт, что именно этого ненормального в итоге Чонгук выбрал в качестве старпома, наталкивает на угрюмые мысли о том, что его просто в целом такие люди больше привлекают. Но Тэхён его не привлекает, нет. Только разве что внешне? Тяжело не признавать, насколько он красив. Даже когда абсолютно растрепан, стирает с лица рыбью слизь с брезгливо сморщенным носом и облизывает губы, будто пытается распробовать ветер на вкус. В голову стреляет мыслью, что с этих губ Чонгук украл первый поцелуй, и снова перехватывает дыхание, смех стынет в горле. Приходится отвернуться. — Так вот, — Тэхён деловито откашливается. И вот даже не волнует его, что болтает почти сам с собой. Шел бы к команде, они там опять песни завывают под бренчалку Чимина. Уже даже оставили надежды попытаться затащить к себе и бедствие, и капитана, — Монтос очень оскорбился, что материк, посвященный ему одному, стоит наравне со всеми остальными, оттого и пытается уничтожить сердце моря, чтобы они все упали с ладони Гигны, — растягивает губы в улыбке. — Нам просто надо уничтожить Монтосу. О, кажется, его все-таки сильно задело то, что ему пришлось притворяться девушкой. Чонгук хмыкает: — Каким образом? — Уничтожить часть сердца моря, которая удерживает Монтосу на ладони Гигны. — И где гарантия, что тогда Монтос не разозлится еще сильнее? — Нет никаких гарантий, — Тэхён пожимает плечами. — Но если это единственный выход, что ты будешь делать? — Ты предлагаешь мне уничтожить материк сразу с людьми? — Ну, если хочешь, можешь попробовать их оттуда переселить куда-нибудь в Биабанию, — хохочет Тэхён, — я бы посмотрел, как обернутые в шубы монтосийцы слоняются по пустыням. Вот и кровожадность его полезла. Чонгук вздыхает, качая головой. И что за очередной бред он рассказал? — И эту легенду тебе тоже кто-то рассказал? — Конечно, — преувеличенно соглашается. И кивает для достоверности. — Кто? — Угадай, что я тебе отвечу. Ах да, сначала надо покопаться в грязном прошлом Чонгука, как он мог забыть? Тэхён еще отходит от борта, зачем-то прогуливается взад-вперед. Не как будто мечется, а скорее решает что-то для себя. Заправляет свои вьющиеся от соли и влаги пряди за уши, а потом ладони так и замирают у лица, не опускаясь. А Тэхён в глаза заглядывает — они у него в темноте похожи на море даже больше, чем при свете дня: лазурные, непослушные, угрожающие и оттого и заманивающие. Черный зрачок ползет вширь, когда он чуть ступает ближе, чтобы вытянуть лицо и заглянуть Чонгуку куда-то дальше глаз, возможно, сразу в душу. Может, Тэхён и так умеет? Что еще может его волшебный взгляд? Наверное, и умерщвлять тоже. Не в прямом смысле, нет, — просто Чонгук ясно представляет, сколько неопытных и доверчивых людей повелось на эти глазки, а потом осталось с разбитым сердцем. Он бы, может, и сам чуть раньше, года там три-четыре назад, повелся бы. — Знаешь, — начинает так, будто сейчас не скажет ничего приятного, — мне, честно говоря, вот вообще плевать, что у тебя за отношения с командой, но, — по-умному вскидывает палец, как будто бы Чонгук собирался его прерывать, — мне все еще хочется тебя побесить, поэтому все-таки скажу. Любопытно. Чонгук даже голову к плечу склоняет, показывая, что слушает. Наверное, это впервые, когда Тэхён так много говорит, и при этом так мало из этого — действительно пустой треп. — Люди очень забавные в своем стремлении отстраниться от тех, кто потенциально может их ранить. Не в прямом смысле, — тут же поясняет, видимо, по-своему истолковав прищуренный взгляд Чонгука. А тот просто вслушивается вообще-то. — Уйти, умереть, предать, — равнодушно перечисляет. — Не поверишь, я тоже так делаю. Только у меня близких нет, и мне плевать, а у тебя… — задумывается. Потом как будто даже грустно хмыкает: — Думаешь, что если кто-то из твоей команды погибнет, тебе будет не больно? Что он вообще несет? — Ты на что намекаешь? — Да ни на что, — Тэхён тут же взмахивает рукой. — Меня просто забавляет то, как по-умному ты пытался убедить меня в важности общения со своей командой, когда сам недалеко от меня ушел. Только из нас двоих, — его палец медленно движется между их грудными клетками, указывая то на одну, то на другую, — капитан ты, а не я. Но это я так, подкидываю тебе пищу для размышлений. Как будто вот ему не о чем перед сном думать. Хотя, впрочем, бедствию-то невдомек, что он и правда занимает большую часть мыслей в голове, и это отнюдь не комплимент. — Я не отстраняюсь от своей команды, — тут отрицает Чонгук. — Я и не говорил такого, — хмыкает Тэхён, скользнув по лицу Чонгука торжествующим взглядом. — С чего ты взял, что я об этом? В голосе Тэхёна столько иронии, что становится даже неприятно, но больше неприятно разве что только от его взгляда, на мгновение метнувшегося за спину, к скучковавшимся остаткам команды у ног Джэхёна за штурвалом, что не разбрелись по кроватям и, кажется, снова бесстыдно халтурят. — Тебя не касаются наши отношения, — отвечает Чонгук. Не зло или обиженно, а скорее отстраненно. Слова Тэхёна, как он, видимо, и рассчитывал, действительно задевают. Особенно те, что про потерю команды. Чонгук об этом старается не думать, но оно лезет, как гной, и отравляет мысли, подкидывает противные картинки растерзанных гридами тел, хладных трупов, и становится тяжело дышать. Давно Чонгук такого не испытывал. В последний раз, кажется, когда погиб старик Чжоу. — Да боги, как скажешь — Тэхён вскидывает ладони. — Бесишься? — придвигается ближе, елейно заглядывая в глаза, ластится плечом к плечу. — А ты бесись, я специально. Это за то, что на мастер-класс не пустил. Курицу мне не зарубишь, и я тебе подробно объясню, где и в чем ты не прав, хочешь? Чонгук устало трет переносицу. — Чего ты добиваешься? — Чтобы ты зарубил мне курицу. — Я тебя сейчас зарублю. — Ладно, попрошу Хосока, — и разворачивается на пятках, чуть ли не присвистывая от удовольствия. Впрочем, кажется, совсем не удивляется, когда его тянут за воротник обратно. Хотя капитан сам не совсем отдает себе отчет в том, зачем вообще это делает. Шел бы куда ему вздумается, зачем им еще больше и дольше оставаться наедине, когда и так между ними все так искрит и полыхает, что вот-вот в глотки друг другу зубами воткнутся? Или только Чонгук воткнется — Тэхён выглядит на удивление расслабленным, только голову поворачивает, когда врезается лопатками капитану в грудь, задевает щеку носом, через мгновение — горячим дыханием. — Чтобы не привязываться к тем, кто тебя окружает, — вдруг зачем-то добавляет, — нужно жить среди дерьма или просто в одиночестве. Только у тебя так не получится, так что можешь сколько угодно строить из себя равнодушного капитана и запираться в своей каюте, но легче тебе от этого не станет, сколько бы ты ни старался себя в этом убедить. Ты их знаешь как облупленных и любишь, а я это вижу, — смешок у него выходит какой-то досадный. — Я бы сказал, что соболезную тебе и твоей глупости, но мне все еще плевать. Сам потом будешь жалеть, что не сказал или не сделал то, что должен был. Как там говорят? Что имеем — не храним, потерявши — плачем. Удивительно, что это говорит Тэхён, если честно. Чонгук даже забывает возмущаться, только удивленно хлопает глазами — не более. От его слов больно: отзываются ненужными воспоминаниями. Старик Чжоу тоже так говорил, прям перед своим последним уходом в море говорил, но он рассказывал лишь о своей собственной семье, о том, что провел всю жизнь в морях, а когда опомнился, все близкие уже оставили его. Кому нужен человек, который всегда находится на другом берегу? Никому. Наверное, оттого он и был так сильно привязан к Чонгуку. Наверное, оттого это и было взаимно. Хотя Чонгук часто на него обижался, но по всяким мелочам, особенно когда стал старше. Когда уже казалось, что он самый опытный на свете моряк, а старик Чжоу только улыбался и качал головой, назидательно втолковывая из раза в раз простые истины. — Помни, что у тебя есть команда, и никогда не пытайся сделать все в одиночку. Иначе уйдешь ко дну первым, — один из его главных заветов. Чонгук ему до сих пор следует, а Тэхён говорит что?.. — Давай правда за правду? — предлагает какую-то ерунду, аж весь загоревшись от собственной идеи восторгом. — Ты рассказываешь о том, кто тебе сказал любить море, а я — о том, кто рассказывал мне легенды. — Да зачем тебе это знать? — недоуменное. — Да просто, — безразлично пожимает плечами Тэхён. — Мне нравится видеть, как тебя всего выворачивает от неудовольствия, что тебе придется говорить о личном. Даже смешно то, что ты требуешь от меня вести себя так, чтобы ты смог мне доверять, но сам ведешь себя даже хуже. Вдруг ты убийца в прошлом, а? — вызывающе выгибает бровь. — Почему, ты думаешь, я саблю просил? Мне не хочется быть прирезанным во сне. — Что ты несешь?.. И снова ведь строит из себя шута горохового, никакого спокойствия с ним. Только Чонгук успевает подумать, что нашел ключик к адекватному взаимодействию с бедствием, как оно снова принимается за старое. — Мщу, — коротко и ясно, — за мой первый поцелуй. Или ты думал, что я оставлю это просто так? — Ты скорее нарываешься на второй, — Чонгук угрожающе щурится. Что забавно: Тэхён тут же пытается от него отстраниться с недовольным выражением лица. И правда боится — до сих пор не верится. Разве бывают такие странные люди, что чураются поцелуев, как огня? Оказывается, бывают. Чонгук даже смеется с этого. Тихо так, беззлобно. Скорее просто над ситуацией — абсурд же полный. Что там Тэхён сказал? Он вот в это мгновение дергано и недовольно одергивает рубаху, чуть встряхивая головой, чтобы убрать челку с лица. Снова весь обласканный ветром, всполохи света отражаются на его лице, пляшут по щекам, плеск волн и то взметающей, то падающей в море рыбы так и норовит перебить мысли. Кто сказал Чонгуку любить море? Самый смелый человек из всех, кого он однажды встречал, наверное? Самый волевой, самый благородный. Он столькому научил, что жизни не хватит, чтобы отплатить ему. — Старик Чжоу. Тэхён бросает взгляд из-под ресниц, замирает, кажется, не ожидавший, что все-таки получит ответ на свой вопрос. Скорее даже не сразу понимает, что это и есть ответ, хмурится стоит, сглатывает. Позже, почти через минуту, кажется, понимает и улыбается, прежде чем снова опуститься локтями на борт. Чонгук устраивается рядом. От безысходности устраивается. Сам себя на это обрек. — Кто это? — бедствие даже не иронизирует. Возможно, понимает, что сейчас не время издеваться. Чонгук вздыхает. Ну кто бы сомневался, что Тэхёну хватит одного имени? — Просто торговец, — нехотя. — Я попал на его судно, когда мне одиннадцать было. И до девятнадцати лет плавал с ним. Он меня всему научил. Говорил, что море не будет благоволить, если я буду его бояться, — кривит душой. Первым любить море заклинал совсем не старик Чжоу, но о Фаэтоне рассказывать не хочется никому. Самое личное воспоминание, которым он, наверное, никогда ни с кем не поделится. Благословение, затерявшееся в улочках Пернатого. — А сейчас он где? И снова вопрос. Не обнаглел ли? Чонгук снова вздыхает. Отвечать не хочется. Но не хочется не потому, что он весь такой из себя закрытый, а потому что это просто больно. Вопрос болючий. Он всегда отзывается под ребрами какой-то глухой тоской, никогда не заживающей. Как рана, с которой вечно сдирают корочку. Даже шрамом не зарастает. У Чонгука просто по жизни всегда так: все самые дорогие люди уходят, когда он меньше всего этого ждет. Не то чтобы он вообще ждал, что его покинут, но… Совсем в глубоком детстве ему казалось, что он никогда не забудет, как хлопнула дверь в последний раз. Даже не знал, что родители ушли навсегда: просто оставили, как что-то совсем ненужное. Сейчас уже даже не больно — скорее смешно, что Чонгук так много лет хранил это воспоминание, как особенно болезненное. Терять родителей страшно, а еще страшнее, когда даже причин не знаешь, когда тебя просто выкидывают, забывают, стирают из памяти. Чонгук, когда днями и ночами обдумывал, что он сделал не так, раз от него так просто избавились, не знал, что ему может быть гораздо хуже. Что еще больнее терять того, кому открыл сердце буквально нараспашку, всей душой, а этот человек просто погиб. И все. И ничего не сделать. Не разыскать, не спросить в лоб: «За что?». Просто получаешь постфактум известие о том, что корабль, вероятно, пошел на дно, что в живых никого не осталось. Что тот, кто любил его, заменил семью, родителей, друзей, всех людей на свете, просто ушел из этого мира. Это даже хуже, чем предательство. Полное бессилие. Отвратительное чувство. — В последний раз мы виделись за день до того, как я должен был отправиться в столицу в качестве сопровождения имперского корабля, который перевозил еремеевит. Ты его тогда украл. Тэхён вытягивает руки, кладет на них щеку. — Не помню тебя там, — хмурится в попытке вспомнить. — Намджун решил, что будет лучше, если я останусь в городе на случай, если на дворец нападут. Тогда еще не совсем спокойно было, так что то, как ты выкинул еремеевит в море, я лишь слышал. — М-м, — еще более задумчивое, — а со стариком Чжоу что? Чонгук кусает губу, опустив взгляд на нервную рябь сияющих волн. — А он в день, когда ты украл еремеевит, вышел в море, чтобы отвезти товары в Пернатый. Это мой родной город. Только вот до Пернатого он тогда не доплыл: нашли только обломки его корабля. Его будто в щепки разорвало. Никто не знает, что тогда случилось. — Воронка. Роковое слово. Оно тяжестью оседает на сердце, и Чонгук прикрывает глаза, выдыхая. Выходит, и правда воронка. Выходит… это еще тогда началось? Так давно? А если бы он заметил раньше, смог бы спасти? — Думаешь о том, что мог бы заметить раньше и спасти его? — с легким смешком. Чонгук просто пожимает плечами. А что еще говорить? Люди всегда мечтают, чтобы им дали возможность все переделать и прожить жизнь по-другому. Вряд ли найдется хоть один человек, который о чем-то в своей жизни не жалеет. Иначе, наверное, это была бы какая-то ненастоящая жизнь. — Ты не виноват, — странно слышать такое от Тэхёна. Да и не просил он никакой поддержки, и чем сейчас это бедствие занимается? Зачем говорит это? — Я не считаю себя виноватым. — Но коришь себя, — Тэхён хмыкает, — глаза такие грустные-грустные, как будто сейчас разрыдаешься. Думаешь, старику Чжоу понравилось бы, что ты слезы по нему льешь? Точно не понравилось бы. Он, наверное, так грозно нахмурился бы, что сердце провалилось бы в желудок, а слез как и не бывало. Но только сейчас он не нахмурится. Никогда больше не нахмурится. — Звездный пролив я впервые увидел вместе с ним, — задумчивое. Возможно, именно поэтому спустя столько лет он всегда кажется таким прекрасным, как и в первый. Чонгук тогда чуть за борт от восторга не вывалился, а старик Чжоу все ворчал, что эти рыбы воняют, что от них рябит в глазах, и иди спать вообще, тебе с утра палубу драить. Это был первый раз, когда Чонгука на самом деле не заставили ее драить: спал почти до обеда, а потом виновато ежил плечи под добродушными смешками моряков. — Легенды рассказывал мне отец, — внезапное откровение. Тэхёна откровение. Точно. Они же вроде как сделку заключили. Не просто по душам разговаривают — равноценный обмен, все такое. Чонгуку даже обидно, что он не выпросил в ответ правду о том, что происходит с миром. Правда пламя любви? Судя по ответам Тэхёна, так и есть. И почему в это так тяжело верится? Разве может любовь быть столь разрушительной? — То есть твой отец знал, что однажды сердце моря начнет разрушаться? Тэхён смеется. Качает головой. — Он просто рассказывал легенды о богах и как они все тесно связаны буквально с центром нашего мира, — заглядывает в воду, будто изо всех сил пытается высмотреть сердце моря там, глубоко-глубоко. — Я их интерпретирую. — Выдумываешь то есть, — недовольное. — Да как скажешь, — отмахивается. Склоняется над бортом, даже горбится. Грустно горбится. Странно горбится, как будто Чонгук, сам того не ведая, ему рану какую-то сковырнул, а он ведь и не делал ничего, но ощущение такое, будто едва ли не предал. Капитан чуть морщит нос, тоже опираясь о палубу локтями совсем рядом с бедствием. Почему-то сейчас не страшно, что может и с головой накрыть. С него станется. И почему отец? Странно так, обычно же… это мамы рассказывают сказки перед сном. Она у Тэхёна магом была, Чонгук запомнил. Дар, красивые радужки, все такое… А легенды рассказывал отец? Какая необычная семья — даже усмехнуться хочется. — Обычно легенды рассказывают мамы, — это скорее добродушный комментарий. Без издевки. Попытка разрядить обстановку? Что-то вроде того. Но Тэхён реагирует странно. Угрюмо реагирует, с тяжелым вздохом. Так Чонгук реагирует каждый раз, когда вспоминает о том, с каким лицом Намджун рассказывал ему вести из Пернатого. Что корабль старика Чжоу до него так и не доплыл. — Она умерла через месяц после моего рождения. Это откровение тяжестью ложится на плечи, тянет к палубе, и Чонгук грустно хмурится. Он не был готов к такому. Не к тому, что даже у преступника, жестокого пирата, вора и вообще почти обезглавленного Ким Тэхёна есть своя боль на сердце. Она, наверное, у всех есть, но многие просто не любят о ней говорить. И Тэхён тоже не любит, по голосу слышно: он у него отстраненный, приглушенный. Даже не печальный, а скорее просто смирившийся. — Она была сильным магом и поплатилась за это. Все, что успела сделать перед смертью, это передать свой дар мне. Точнее, наверное, «благословить». Я не умею колдовать. Но мои глаза видят то, чего не следует, наверное. Даже удивительно, что говорит больше, чем Чонгук просил. Плата за те дополнительные вопросы? Личное желание поделиться? Почему Тэхён об этом рассказывает? — Это бремя? — уточняет. — Для тебя. — Не знаю? — Тэхён покачивает головой. Вновь вытягивает руку, будто в попытке коснуться пролетающих рыб. — Наверное, это и дар, и бремя. С какой стороны посмотреть. Они позволяют мне видеть целый океан на тысячи километров вперед, но при этом я все равно никогда не увижу свою мать, — кусает губу, — как бы ни старался, — почти неслышно. А он хотел бы. Тэхён об этом не говорит, но оно и так понятно. Практически все дети всегда хотят увидеть своих родителей, особенно те, кто лишились их еще в раннем детстве. Даже Чонгук какое-то время мечтал о том, чтобы они вернулись, ходил по улицам, заглядывал в переулки. Даже плакал, а потом пришло понимание, что не вернутся. Никогда. От этого, увы, легче не стало. Это сейчас уже не ноет, не свербит нигде, но в детстве — трагедия. А у Тэхёна болит. Всегда будет болеть. Наверное, от этого в носу так неприятно покалывает. Потому что грустно понимать, что у кого-то всегда будет болеть, всегда будет одна несбыточная мечта, и как бы сильно он ни старался, исполнить ее не смогут даже боги. Никто не имеет права вмешиваться в течение жизни и смерти. Возможно, Тэхён хочет у пламени любви загадать совсем другое желание, пока мир не начал рушиться? Оттого он так яростно этому сопротивляется? Сопротивляется, но все равно плывет, как будто понимает: как бы ни хотел, выбора у него все равно нет. Чонгук не хочет этого испытывать, но все равно… невольно сочувствует. Неприятное чувство. Такие по отношению к пиратам нельзя испытывать. — Вот видишь, — у него даже какой-то умиротворенный голос, — ты просто рассказал мне о своем детстве, и я теперь уже не боюсь спать по ночам от мысли, что ты перережешь мне во сне горло. Шутит еще стоит. Отшучивается даже. Тоже не нравится повисшая между ними тишина? — Что мне надо тебе рассказать, чтобы ты зарубил мне курицу? Вот же… Чонгук смеется в сложенные ладони. — Когда будем подплывать к Хорде, — дает обещание, — зарубим. — У меня к этому моменту желудок жабры отрастит! — А икру откладывать не начнешь? — Не смешно. — Да ладно? Врет же: улыбается во все тридцать два зуба, тихо смеется под нос. Любуется рыбами, и их сияние искрами разбегается по его морской радужке. Красиво. Всегда красиво, когда бы Чонгук на него ни смотрел. Досадное чувство. Как драгоценность, которую, будь капитан настоящим пиратом, точно захотел бы украсть. Но он, благо, не пират. Оттого и драгоценности ему такие вовсе не нужны. — Капитан! Тэхён! Ну сколько можно там стоять?! Чимин снова зазывает со своего конца палубы, и Тэхён на это тихо хмыкает. Все комкает свою вуаль в руках, кажется, даже подмерзает немного. И, наверное, от этого так жмется плечом. Вплотную. Когда тесно, почему-то всегда теплее. Чонгук этой мысли устало улыбается, опуская взгляд в сияющее море. А рыбки все-таки и правда красивые. Как звезды.