Море пророчит бурю, карты — любовь

Все происходит молниеносно, но происходящему предшествует длительный процесс.

Генри Миллер

У каждого своя боль — вывод напрашивается совсем простой и в некотором роде вечный. В темных улочках Пернатого прячутся тысячи историй, просачиваются в швы между булыжниками на набережной, застывают соленым налетом на досках. Кто-то подумает, что это море, а кто-то будет знать, что то были чьи-то пролившиеся слезы. Может, моряка, потерявшего возлюбленную, может, капитана, чей корабль ушел на дно, иногда то бывают потерявшие родителей дети, а иногда эти дети вырастают пиратами. Такими историями делятся за бутылкой рома в старом кабаке за столиком в самом углу, делятся, когда от отчаяния уже не получается держать в себе, или просто потому, что не страшно. Часто это бывает доверие, а еще чаще это доверие потом могут сжечь в прах вместе с кораблем. Тэхён, наверное, не хотел бы делиться всем этим — думает Чонгук. Всю ночь, если быть честным, думает. Странным кажется то, как люди скрывают что-то важное, а потом делятся чем-то еще более важным, но важным уже лично для себя. Таким примером может служить государственная тайна, способная перевернуть всю империю, но едва ли бы она была бы для Чонгука столько же важна, как Фаэтон, спрятанный где-то глубоко в его сердце. Благословение в самом светлом уголке души, присыпанное рисом в уже давно опустевшем мешочке от монеток. Чонгук не помнит, на что их потратил, но помнит, как мягко лежали на его плечах ладони Фаэтона прежде, чем он отпустил его в путь. В памяти остаются старые крупицы нежности, запах рыбы, вязь кучерявых облаков на небе, темный край черного капюшона, тепло на коже от робких лучей солнца и тоскливо-приятное чувство в груди. Примерно такое же оно и сейчас, но совсем не от мысли о Фаэтоне. О Тэхёне скорее. Страшно думать о том, что Чонгук его понимает. Такой вид боли, который никогда не пройдет, сколько ни заедай его свежим рисом, ни засыпай монетами и ни глуши поцелуями молодых девиц. То самое, что въедается историями в нависшие стены зубьев-домов: тут ребенок потерял родителей, там девица простилась с жизнью, а за поворотом рассыпалась по каменной дорожке последняя надежда уснуть сытым. Об этих историях мало кто знает, но, стоит узнать, охает и сочувствует — обычная человеческая черта. Если бы можно было приложить сочувствие к ране, каким бы было это ощущение? Чонгуку оно кажется кислым, как пахнет протухшее кимчи, неприятным и отравляющим. Сочувствие — удел тех эгоистов, которые хотят чувствовать себя лучше, выражая его по отношению к тем, кто того совсем не ждет. Тэхён уж точно не ждет. Чонгук тоже никогда его не ждал, но почему-то каждый стремился выразить свои соболезнования, когда еще одна легенда Пернатого осталась солью на плавающих обломках корабля в воде. Их потом прибило к берегу, чтобы эту соль можно было соскрести и носить с собой в мешочке, — глупая традиция, чтобы почтить память тех, чьи тела море беспощадно забрало на дно и отдать обратно отказалось. Соболезнования не вылечили рану, а Тэхён зачем-то сказал «ты не виноват». Если не виноват Чонгук, то кто виноват? Должна же быть чья-то вина в том, что люди продолжают погибать в улочках таких же городков, как Пернатый, дети — терять своих родителей, родители — бросать своих детей, а родные — друг друга предавать. Должна же быть чья-то вина в том, что не все корабли возвращаются обратно в порты и не всем парусам благоволит попутный ветер? Должна же быть чья-то вина в том, что люди продолжают причинять друг другу боль, лгать и бросать друга друга? Тэхён говорит, что легче прожить всю жизнь среди дерьма, а лучше — в одиночестве, и тогда точно не будет никаких привязанностей и боли, но своими же словами соскребает с души все зажившие корочки, как соль с палубы, а потом, вероятно, убирает в мешочек, как драгоценные рисинки, чтобы носить с собой на память о том, как ему удалось изранить капитана словами. Родители ушли, даже не попрощавшись, хлопнула дверь, потускнел свет в окнах. Весь мир, на самом деле, в этот момент потускнел, а потом пришла грозная владелица комнаты и пинками выгнала на улицу за неуплату аренды. Обидно было не потому, что его выгнали на улицу, — посторонние люди и не должны переживать за судьбу других, так только совсем альтруисты поступают. Или Фаэтон. Впрочем, в каком-то плане для Чонгука это синонимы. Он альтруистом никогда не был, но от мысли, что жить ему, чтобы потом не бросаться в море и пытаться, вместо шкрябания соли с досок, найти свое личное сокровище, не то пиратское, а что было все-таки дороже риса и монеток в мешочке, надо либо совсем в одиночестве, либо среди дерьма, становится жутко. Так жутко было в улочках Пернатого в те ночи, когда даже кровожадный месяц ленился блеснуть улыбкой на небе. Что должен сделать человек, чтобы перестать терять все самое дорогое? Вероятно, стать тем самым дерьмом, среди которого ему придется жить. Так сделал Тэхён? Чонгук со вздохом хлопает крышкой компаса. Людей отпускать всегда больно, и чем сильнее пустили они в тебя корни, тем хуже потом справляться со скорбью. В лучшем случае — скорбью. А если предательство? Можно ли назвать поступок его родителей предательством? Наверное, да. Наверное, поэтому так неприятно. Было. Сейчас — дела минувших дней, но Чонгук все равно считает, что страдать из-за потери дорогого человека, неважно, предал он или погиб, — одно из самых тяжелых чувств, что ему довелось испытывать. Будет ли Чонгук скучать по своей команде, если с ней что-то случится? Тэхён считает, что будет. А Чонгук теряется, потому что, если честно, никогда не задумывался об этом. Да и зачем? У него просто в целом такие отношения, а бедствие пытается переиначить и убедить в том, что Чонгук там кем-то пренебрегает. О, об этом даже думать неприятно. — Снова не останешься с нами? — прилетело в лопатки досадное Чимина. Но это как раз тогда, когда капитан, вдоволь насмотревшись на рыб и наслушавшись заумных речей бедствия, собрался в свою каюту. Чонгуку тоже тогда стало досадно. Но досадно больше от того, как любопытно и немного прищурено смотрел Тэхён, точно довольный собой и тем, что успел наговорить незадолго до этого. А Чонгук вот не об этом думал даже — о том коротком откровении про мать, и, честное слово, лучше бы капитан этого не знал, потому что худшее из чувств, которое он может испытывать по отношению к опасному преступнику, — это сочувствие. Понимание. Дурацкое понимание — оно лезет через все щели, и существовать рядом с Тэхёном становится буквально невыносимо, хотя Чонгук и не пытается от него уйти. Давно уже выучил, что чем больше пытается избегать бедствие, тем упорнее оно его преследует. И поэтому Тэхёна много. Много не в том плане, что слышно его в каждом уголочке корабля, открываешь бочку с провизией, а оттуда выскакивает его чернявая макушка; или заглядываешь в море, а его глаза смотрят на тебя со дна и игриво хлопают ресницами — нет. Тэхёна много в еще более страшном смысле. В голове в первую очередь. Его слов там даже больше, чем обычно. — Капитан, ты чего такой хмурый с утра пораньше? — Рю вот ярко улыбается, пока выжимает тряпку за борт. Ну конечно, он-то ночью спал. Это Чонгук не спал: сначала рыбой любовался, а потом ворочался в кровати как неприкаянный. Впрочем, он всегда ворочается с момента, как Тэхён попал на корабль. Только в этот раз хуже. Тэхён, вероятно, очень бы обрадовался, если бы узнал, что его слова и правда буквально пища для размышлений. Чонгуку не нравится. В первую очередь думать о словах Тэхёна не нравится, а о нем в принципе — тем более. Слишком много его везде, пусть перестанет. Только Тэхён не перестает. Скорее, наоборот, ведет себя совершенно привычно, даже обычно. Чонгук успевает только зайти на кухню ровно в тот момент, когда бедствие тырит прямо из-под носа Тито сушеные водоросли. Шкодливо тырит, аж кончик языка от стараний вытаскивает, но под рубашку спрятать не успевает — Тито разворачивается, грозно замахнувшись поварешкой, и гаркает: — А если я глаза твои украду?! Чонгук предпочитает не встревать в разборки, тем более что разборками это назвать трудно, потому что бедствие не особо сопротивляется, когда у него забирают водоросли. Он так-то вообще не сопротивляется — не с Чонгуком же воюет, оттого и отдает свою добычу, смиренно понурив голову, потом досадно плюхается на стул рядом с капитаном и лупит на него своими синими очами. Удивительно, что даже ничего не говорит. — Зачем тебе водоросли? — это не то чтобы прям ужасно волнующий вопрос, но поинтересоваться все-таки хочется. Мало ли Тэхён придумал им какое-то разрушительное применение? — Акул собираюсь подкармливать, — то ли огрызается, то ли шутит, то ли правду говорит. Кто его знает? Чонгук, впрочем, понятливо мычит: — Выбросился бы за борт, если так хочешь покормить. — А как же твое обещание отвезти меня к сердцу моря в целости и сохранности? Теперь иронично смотрит, снисходительно даже. Тэхён в ответ закатывает глаза. Знает, что услышит, потому что. — Они тебя даже жевать не станут — сразу выплюнут. Потому что яд самый настоящий. Действительно поперек горла встает, мысли путает. И валяет дурака. Но последнее он делает постоянно, будто его призвание вовсе не пиратство, а показушничество. Может, все легенды о нем — его же выдумки? У него хорошо получается их придумывать. Он еще и прется потом следом до самого штурвала, благо в этот раз молча. Возможно, чувствует, что капитан на беседы не настроен. Он скорее расстроен. Вышел из строя. Но не расстроился — просто настроение такое, когда ничего делать не хочется. А потом Чонгук для кучи вспоминает, что мир медленно идет ко дну, а Тэхён вроде как единственная надежда на спасение, отчего мрачнеет еще больше. Джэхён испуганно шарахается от него, потом, здраво рассудив, что шарахаться тут нужно вовсе не от капитана, наоборот, шагает обратно, еще так доверительно к лицу склоняется, в глаза заглядывает своими блеклыми радужками. — Ты в порядке? — кажется, искренне интересуется. — Ага. — По тебе не скажешь. По нему много чего не скажешь, но зато точно можно понять, что на разговоры он настроен меньше всего, что его в край достала любопытная морда притихшего Тэхёна за спиной, взволнованный взгляд Джэхёна — вишенка на торте. Хочется рявкнуть. Чонгук в целом даже набирает в грудь воздуха, чтобы прям всем своим голосом показать, насколько он не настроен на разговоры, а потом зрачок перехватывает встревоженно хлопающие ресницами глаза Джэхёна и его бледную линию поджатых губ. — Ты правда думаешь, что, если кто-то из твоей команды погибнет, тебе не будет больно? И возмущенный полурявк замирает в горле. — Все в порядке, — на выдохе, — просто не в духе. Иди спать. Тэхён за спиной бросает до того многозначительный смешок, что взгляд Джэхёна мгновенно мечется к нему, но, благо, никто на корабле мысли читать не умеет, оттого он, видимо, и не находит ничего подозрительного. Хотя щурится так, будто находит. Неуверенно кивает. — Как скажешь. Его шагов не слышно за шумом волн и далеким скрипом чайки в воздухе. Вот бы вцепилась в одни конкретные патлы. — Что такое, капитан? — насмешливое за все той же изрядно уставшей спиной. — Навязчивые мысли не дают по ночам спать? Чонгук к нему оборачивается. Устало оборачивается, даже воевать вот не собирается, только в глаза посмотреть хочет. Они у Тэхёна прекрасные, под каким ракурсом ни смотри, и бессовестные. Сейчас — особенно. Светлые такие, чуть прищуренные, улыбающиеся. Может, и правда выколоть и на украшения пустить? — Ты чего-то конкретного от меня пытаешься добиться сейчас? — на тяжелом вздохе. — Если нет, то можешь попытаться свернуть шею на рее. Никто препятствовать не будет, — качает головой. Тэхён почему-то немного хмурится. — Если тебе надо просто попить моей крови, то пей быстрее и вали. Даже смотреть на него отчего-то не хочется. На щеках мерещатся блики сияющих рыб звездного пролива, очертания белесой вуали, трепыхающейся на ветру, растянутые в улыбку губы, мягкую, совсем непривычную — такая у Тэхёна была ровно перед тем, как Чонгук все-таки разогнал по постелям тех, кому в постелях быть необходимо, чтобы с утра нормально паруса подвязывать, а не просто болтаться на вантах. А сейчас-то она откуда взялась? — Мда-а, — с цоканьем языка, — вышло даже хуже, чем я планировал. Что он там планировал? Чонгук машет на него ладонью, снова отвернувшись к штурвалу. Тэхёну это все равно не помешает, так что даже надеяться на то, что он закончил… что-то там закончил, одна Марэ, возможно, знает, что у него на уме. Хотя Чонгук не удивится, если даже богам узнать это не под силу. Никаким. В спину упирается кончик сабли. Игриво упирается, даже не угрожающе. И что Тэхён опять задумал? — Курс ровный, ни к чему держаться за штурвал, капитан-ним. Хочется засмеяться. Внезапное желание, на самом деле. Чонгук даже не удивляется тому, что Тэхёну настолько скучно, что он снова пытается угрожать оружием. Почему-то так получается, что они только друг другу угрожают, а на деле ни один, ни второй даже вполовину не выполняют угрозы. Тэхён за ним в воду прыгнул, чтобы от китов спасти. От этой мысли по коже идет дрожь. Внезапная дрожь. — Снова хочешь унизить меня? Хотя это почти капитуляция. Штурвал остается в стороне, перед глазами снова Тэхён, чуть опустивший свою саблю, его непослушная челка, растрепавшаяся на ветру, какая-то игривость, бликами солнца отражающаяся в лазурной радужке, и мягкость изогнутых в улыбке губ. Она у него в это мгновение совсем не ироничная. Правда мягкая. Будто понимающая. Возможно, Чонгук не один, кто много думал в последние дни. Но думать все еще неприятно. Тем более о Тэхёне. Не нравится думать, что что-то между ними меняется. Сложно сказать, в хорошую ли сторону или плохую, но меняется. Чонгук сочувствует — отвратительное ощущение. Понимает. Понимать Тэхёна совсем не хочется, и только от одного осознания, что лишь одним коротким откровением этот гнусный пират сделал то, чего не удавалось Чимину все то время, что они плавают вместе, становится даже обидно. Чонгук не хочет, но и не может противиться тому, что Тэхён становится ближе. Просто ближе, потому что невозможно не испытывать этого, когда поделился чем-то очень дорогим сердцу. Когда поделился, а тот, кто выслушал, взял — и понял. А Тэхён именно понял, что досадно больше всего. Ему не нужно, чтобы его понимали всякие пираты. — Я не пытаюсь унизить тебя, — Тэхён на удивление даже не иронизирует. — Я пытаюсь научить, — многозначительно выгибает бровь. — Совмещаю приятное с полезным: ты учишься, а я развеиваю свою скуку. Чонгук не пытается с ним спорить — достает саблю, в этот раз не задерживаясь взглядом на собственном отражении в клинке, — сразу же направляет ее на Тэхёна. Есть в этом что-то сюрреалистичное. Не то, что он угрожает оружием пирату — такое почти обыденность в его жизни, а то, что он направляет ее на того, кто хоть и путем уговоров и уловок, но сумел мельком взглянуть на кусочек души. Это даже можно назвать протестом: Чонгуку не нравится то, что Тэхён пытается лезть куда не надо. Не нравится, что он копается в его прошлом, что нагло сует нос в их отношения с командой, что- — Ты не сможешь сделать вид, что тебе все равно на тех, с кем ты провел много лет бок о бок, — бедствие невозмутимо перебивает все мысли собственными словами. Игриво машет саблей, а потом без предупреждения делает выпад, и Чонгук едва ли успевает совладать с собой и отскочить в сторону. — Хочешь дам совет? Но говорит это уже в своей ироничной манере, такой игривой, заманивающей. Чонгук не особо горит желанием вести с ним беседы именно сейчас — больше хочется проследить за тем, как именно он каждый раз умудряется уходить от каждого удара настолько искусно и бесшумно. Это и правда искусство. — Мне не нужны твои советы, — беззлобно отказывается Чонгук. Скорее просто напоминает то ли себе, то ли Тэхёну, что они не друзья, чтобы раздавать друг другу советы. Они вообще никто. Даже скорее враги, просто пока вынуждены объявить перемирие ввиду некоторых обстоятельств. — Следи за клинком. — Не думай об этом, — кажется, Тэхёну плевать на прямой отказ Чонгука. Он только чуть морщит нос на звон столкнувшихся лезвий и делает пару шагов назад от напора капитана. Но уйти не пытается. Лишь крепче пережимает рукоять сабли. — Просто сделай так, чтобы потом не жалеть. А ты будешь, я знаю. — Тебя не касаются мои отношения с командой. — Да-да, — беспечное, — я уже говорил, мне доставляет удовольствие смотреть, как ты мучаешься от моих слов. Не могу удержаться от того, чтобы заставить тебя мучиться еще больше. — Кажется, — Чонгук хмыкает, делая пару шагов в сторону, — ты только что посоветовал мне не думать. Тэхён ненадолго замирает, как будто искренне удивленный. Потом опускает саблю. Смеется. Смех у него тоже красивый: низкий, смешивающийся с шумом волн. Когда он смеется без издевки, а искренне и открыто, все его лицо будто смягчается: пропадает острота ухмылок из мягкого изгиба губ, глаза щурятся, на щеках продавливаются маленькие ямочки, и он больше напоминает какого-то случайно попавшего на борт юнца, а не жуткого пирата. Чонгуку не нравится заглядываться. — Подловил. Потом протягивает руку. Без сабли протягивает, но не чтобы пожать и попытаться зарыть топор войны между ними, нет. Между ними так-то даже и войны почти нет уже, только какие-то ее отголоски во фразах, в жестах, и Чонгук ловит себя на том, что разглядывает лицо Тэхёна больше положенного, но не для того, чтобы подловить на лжи — просто. Просто Тэхён, оказывается, тоже человек со своими ранами и историями там, где-то глубоко в прошлом, и это ощущается странно. Еще страннее только вспоминать о том, что Чонгук украл его первый поцелуй. И зачем только украл? Он бы и вернул, если бы мог, потому что хранить у себя такое сокровище оказалось тяжелее, чем казалось изначально. — Дай руку, — миролюбиво, — ту, что с саблей. Самое страшное, что Чонгук дает. Не противится, даже не думает, что ему сейчас отсекут ладони. Можно ли назвать это доверием? Вряд ли. Он не доверяет, но почему-то просто знает, что Тэхён не навредит. Возможно, потому что тому нет резона. Возможно, потому, что спас, когда прыгнул за китами. Возможно, потому, что знает, что Тэхён — сложный человек, но не жестокий. Чаек вон как спасает, переживает. Одних куриц ему только не жалко. — Вот тут, — пальцы Тэхёна медленно ведут по запястью, выше, тонкие, изящные, но с грубыми, жесткими подушечками — странный контраст, — если нажать, — он и нажимает. Чонгук морщится на мгновение от пронзившей всю руку боли и машинально разжимает пальцы. Сабля со звоном стукается о палубу, — твой противник потеряет свое оружие. Мотай на ус. — Не боишься мне об этом рассказывать? Вот теперь Тэхён улыбается уже иронично. Даже снисходительно — Чонгук закатывает глаза. — Наивный-ним, чтобы тебе добраться до моей руки, еще лет двести придется денно и нощно тренироваться. Чтобы попасть по болевой точке — еще двести сверху. От того, как странно и мягко звучит «ним» из его уст, бегут мурашки. И зачем так реагировать на то, что валяет в грязи все его трепетное отношение к Фаэтону? — Сколько самоуверенности. — Все мы, пираты, такие, — беззаботно соглашается Тэхён. Чонгук почему-то смеется. Только на деле не все пираты такие, это Тэхён один такой на всем белом свете. Необычный. Порой невыносимый, порой тихий и сосредоточенный, порой смущенный, порой злой. Почти набор стандартного человека, вот прям обычного, со своими чертами, которые делают из него вот такого Ким Тэхёна, которого Чонгук иногда хочет придушить, а потом почему-то целует. Хотя Тэхён, конечно, сам не лезет совсем уж на рожон, помнит, во что порой могут вылиться самые настоящие пакости. Помнит об этом и Чонгук, никогда не забывает, оттого и позволяет ему практически все, точно зная, что, если что, управа на этого несносного найдется. Хоть он и обещал больше не целовать без спроса. Ему и не хочется. Иногда. Наверное, единственное, чего Чонгуку в последнее время хочется всегда, это отключить у себя возможность думать. Не всегда о Тэхёне — о его словах тоже, о команде. Почему-то слова Чимина, врезающиеся по вечерам в лопатки, больно скребут по сердцу. Но это уже от слов Тэхёна. Хотя все равно потом пройдет. Спать надо, нет времени на пустые откровения и нет в них никакого смысла. Они всегда выливаются в то, что потом капитан слоняется по палубе как неприкаянный и глядит на бедствие чуть дольше положенного. Бедствие, впрочем, занимается точно теми же преступлениями. Болтается на рее на следующий день, откуда задорно делает отмашку Чонгуку, а тот точно так же задорно проводит ладонью поперек шеи. Впрочем, Тэхёна не шибко это пугает, раз он смеется оттуда же, сверху, откидывая голову назад так, будто вот-вот снова упадет. Позже Тэхён в прежней манере рассматривает дно, а потом снова что-то тихо рассказывает Джэхёну. Пути обхода воронок рассказывает, и именно поэтому потом прется хвостиком за капитаном и хвастается тем, что спас «Фаэтон» от потопления, ну похвали меня! Хвалить его все еще не особо хочется, но в какой-то момент он настолько достает, что Чонгук досадно треплет его по макушке, бормоча под нос почти неслышное: — Умница. Бедствие как будто бы должно скривиться, но совсем не кривится — только переводит взгляд, чуть склонив голову к плечу, и плющит свои щеки в улыбке. Правда настолько доволен? Чонгук сжимает горящие кончики пальцев в кулак, удивленно моргая в его скачущий на другой конец палубы затылок. Прислушивается к показательному шлепанью босых ног — тоже что-то настолько привычное и знакомое, что даже страшно. Страшно привыкать к пирату. Хосок до этого пару раз швырял в Тэхёна сапогами, чтобы тот не ходил босиком (он все равно ходит и намеренно топает), но потом смирился. Все смирились с Ким Тэхёном, кто-то раньше, кто-то позже, оттого и выходит так, что теперь Чимин играет ему на своей бренчалке по вечерам, а Вэй просто таскается за ним хвостиком, когда не занят делом (и один раз даже учит Тэхёна собирать бочки). Ну или когда Тэхён не таскается за капитаном. А он таскается. Проходит лишь два дня, как они уплыли из Звездного пролива, всего сутки с их очередной дуэли, которую даже дуэлью назвать сложно, и тот опять обнаруживается где-то за спиной. Снова к капитану принесло. Точнее, не к нему самому — к курице, конечно же, к кому еще? Просто так совпало, что Чонгук именно в этот момент от нечего делать пошел собирать яйца. — Там рыба по палубе рассыпалась, — он сообщает это с довольным видом, когда залетает к Чонгуку и пугает и того, и куриц до усрачки. Благо, получается не подавать вида. Только сердце замирает на мгновение, и капитан прикрывает глаза, мысленно считая до трех. Давно пора было привыкнуть и к тому, что Тэхён как шторм: нагрянет так, что сердце в пятки уйдет. — И тебя настолько пугает перспектива получить хвостом по лбу, что ты прибежал сюда? — даже не оборачивается — наклоняется к очередному яйцу, укладывает его в корзину. Тэхён, судя по звукам, трется у решетки. Что-то еще бубнит себе под нос — за кудахтаньем кур не расслышать. — Гай угрожал наколоть мою задницу на крючок. — Зря ты это сказал. — Ты все равно не сможешь притащить меня к нему, чтобы он выполнил свою угрозу, — беспечное. — Это еще поче- За спиной щелкает замок. Чонгук тут же оборачивается. Чтобы тут же сморщиться. От глупости Тэхёна сморщиться. Этот пристукнутый закрыл его с курицами. И стоит еще до того довольный собой, что вот-вот и хвостом завилял бы, если бы он у него был. Нет, ну правда, что за ребячество?.. Капитан закатывает глаза в сотый? О, нет, наверное, в тысячный раз. Приближается к прутьям. Тэхён, если что, тоже к ним своей мордой лезет, глазеет еще так любопытно. Интересно, что скажет капитан? — Пока курицу мне не зарубишь, не выпущу, — ну кто бы сомневался? И стоит, лупит своими очами. Ситуация до абсурда знакомая, только в первую их встречу за решеткой был вовсе не Чонгук — Тэхён. А глядел все равно так же: с каким-то несгибаемым превосходством, торжеством, гордо расправив плечи. Чонгук тихо смеется. Потом качает головой. Дергает за воротник рубахи к себе. — На поцелуй нарываешься? — Через прутья неудобно целоваться, — Тэхён невозмутимо парирует. И правда чувствует себя победителем. Знает же, что до него не доберутся, пока он сам не позволит. Или просто уже не боится перспективы того, что его поцелуют? Глядит вот так, будто совсем не боится: привычно любопытно, еще расслабленно и довольно. Не от того, что капитана в клетке запер, довольно, а как будто просто. Просто довольный — таким довольным он бывает редко, всегда должна быть какая-то причина, и Чонгук хмурится, пытаясь отыскать ее во взгляде Тэхёна, а тот только изгибает губы в улыбке, обхватив кончиками пальцев сжавшую край рубахи ладонь, и молчит. Смотрит. Что-то вроде: «Читай, Чонгук», — но он же не телепат, чтобы читать мысли. Тем более, что это все еще мысли Тэхёна, а их все еще прочитать никогда не получается. Хочется представить, что он не какой-нибудь жуткий пират, а все-таки просто человек. Ребенок, который потерял мать в раннем-раннем детстве, подросток, который пробрался тайком на корабль, юноша, бороздящий моря, а не пролеживающий на лавке в темнице. У Тэхёна могла бы быть красивая судьба и красивая душа, если бы что-то в его жизни пошло бы по-другому. Где были те, кто мог бы остановить его от разбоя? Чонгук чувствует слабую горечь во рту, когда думает о том, что ему, возможно, тоже было так же страшно, как и Чонгуку в его одиннадцать. И ни один Фаэтон не наткнулся на него в переулке, чтобы протянуть ему руку помощи. Руку сейчас протягивает Чонгук, но не для помощи — воюют же вроде как. Становится неприятно. Пальцы разжимаются сами — Тэхён на это удивленно моргает, непонимающе покосившись на самого Чонгука. Когда подушечки касаются его лба, чтобы убрать мешающиеся пряди челки, поджимает губы. — Открой, — шепотом. Хоть что-нибудь уже открой. Тэхён опускает взгляд, шумно выдохнув. Ничего не говорит долгие секунд тридцать, тянется рукой к замку — выбирает просто открыть клетку, самый простой путь. Пальцы так и замирают на щеколде. — Чтобы ты сразу начал домогаться, как самый последний извращенец? — приглушенно. — Чтобы я смог понять тебя? — Чонгук больше пробует эти слова на вкус. Понять? Тэхёна? Звучит как что-то неосуществимое. Возможно, тот тоже понимает, раз торопливо открывает дверь, сдается. Куры кудахчут, хлопают крыльями, мечутся в попытке выбежать вслед за капитаном и наверняка склевать Тэхёну все стопы. Он, вероятно, поэтому так отскакивает назад. — Тэхён. Теперь наконец-то поднимает взгляд. Щурится, напряженно замерев на месте, сводит брови. — Это нормально, что у тебя может что-то болеть. Ты же человек, — к этому выводу Чонгук пришел еще давно. Может, пару дней назад? И правда нормально. От того, что Тэхён пират, человеком он быть не перестал, и сердце у него есть, и душа, и то, и то может болеть. И болит, наверное. В пиратство не от хорошей жизни уходят, как бы грустно это ни было. Это не значит, что можно оправдать и забыть все преступления, но… Возможно, просто дело в Тэхёне. Или в том, как он смотрит. Впервые настолько уязвимо, что Чонгук сам отворачивается. — Забавно слышать это от тебя, — кажется, все еще защищается. — Мне не тяжело признать, что мне все еще больно, — полушепотом, — я скучаю. — По кому? — По старику Чжоу. По… еще одному человеку. По тем, кто ушел, и я ничего не могу сделать, чтобы их вернуть, — слова сами срываются, Чонгук даже не понимает, как умудряется вывалить все это из своего тяжело сжавшегося сердца. Переводит взгляд на Тэхёна. — Дело не только в недоверии. Это только моя боль, и другим на нее все равно. Вот и все. Старик Чжоу вообще говорил, что люди особенно любят пользоваться слабостями друг друга. Даже любящие друг друга в порыве ссор давят на все самое хрупкое в душе человека, и Чонгуку внезапно становится ужасно страшно просто от того, что он взял и показал свою уязвимость двумя штрихами не просто кому-то из команды — Тэхёну. Хочется уйти. Или стереть ему память. Или зашить себе рот. Отмотать время назад, заставить его забыть этот разговор, а тот ничего и не говорит — только смотрит своим этим хрупким взглядом: не так шевельнешься — сломается. — Мне не все равно, — задумчиво прилетает уже в лопатки. Наверное, от этого из груди рвется какой-то совсем замученный выдох. Не все равно? Как будто не может быть такого. Тэхёну вообще обычно на все все равно. Единственное, что его волнует, — это море, рыба на завтрак, обед и ужин, звездное небо, паруса на мачте, то, что капитан думает о нем меньше положенного, потом — больше положенного. Еще немного погода — та все еще стойко холодная, и ветра всегда задувают в спину, все еще со стороны Монтосы, солнце не греет, небо серое, волны стальные, бурлящие и опасные. Рю глядит на них, когда Чонгук выходит вслед за Тэхёном на верхнюю палубу, и морщится. — То жара, то холод, — звучно зевает, обнимая себя руками, — а можно нормальную погоду, а? — Когда ты видел в Звездном проливе нормальную погоду? — Хосок ворчит под нос. — Вечная холодина. А ты еще на жару жаловался. — Это ты на нее жаловался! — Не помню такого. И вообще, иди накинь что-нибудь сверху, а то точно заболеешь. Чонгук невольно дергает уголком губ. Что-то на «Фаэтоне» никогда не меняется. Не меняется и Тэхён, но меняется отношение к нему, а капитан уже давно смирился с мыслью, что эта вертихвостка каждому угодит. Кроме Чонгука, конечно же. У них вообще отношения… сложные. Потому что верить ему все еще так же сложно, как и в первый день. Особенно когда он снова встает плечом к плечу, тут же впиваясь пытливым взглядом в лицо Чонгука. — Легенду о Шери знаешь? Ах да, сегодня он как-то не успел выслушать очередную бредятину в исполнении Ким Тэхёна. И что поведает на этот раз? — Волны? — что-то такое даже вспоминается. Кажется, когда-то старик Чжоу и о ней рассказывал. Муза невероятной красоты, что набегает на берег пеной, а потом скатывается к морю, та самая, что рябь на морской поверхности, цунами — ее злость и отчаяние, штиль — любовь и спокойствие. Возможно, это ей надо молиться всем морякам, а не великой Марэ. — О, — Тэхён удивленно вскидывает брови, — а ты не безнадежен. — Чего не скажешь о тебе. — Конечно обо мне такого не скажешь, я вообще-то не просто «не безнадежен», а самый талантливый на свете человек. — Пират. — Из твоих уст это звучит как комплимент, противный-ним. Забавно то, что теперь все, к чему Тэхён приставляет свое игривое «ним», тоже звучит как комплимент. Но об этом Чонгук не говорит — только выгибает бровь, молча намекая, что слушает легенду. Ну, вроде как. Не то чтобы он горит желанием — это просто часть привычек, пришедших в жизнь капитана, когда Тэхён ступил на палубу его корабля. — Шери и Марэ не особо ладят, потому что Марэ — богиня, а Шери — просто муза. Ей недоступно целое море — только его поверхность и лишь потому, что Марэ позволяет. Когда Гигна создавала свой мир, совсем не подумала о том, чтобы дать Шери отдельные владения, и ее это ужасно оскорбило. О, кажется, Чонгуку не нужно дослушивать легенду до конца, чтобы узнать, что скажет дальше Тэхён. Впрочем, он все равно не вмешивается. — Поэтому пытается уничтожить сердце моря, чтобы оно вылилось с ладони, — чего и следовало ожидать. — И ты предлагаешь поговорить с ней и попросить не уничтожать сердце моря? — со смешком. — Нет, — Тэхён качает головой, — просто убить. Звучит до того по-пиратски, что дрожь идет по коже, а бедствие на это и бровью не ведет — только в глаза вглядывается. Высматривает что-то. Кажется, реакцию? Она у Чонгука неоднозначная. — И ты знаешь, как ее убить? — Ага, — бедствие снисходительно улыбается. — Как? — Все-то тебе расскажи. — Снова лжешь? — Снова не веришь? Вроде не скрещивают сабли, но ощущение ровно такое же. Тэхён еще и щурится вызывающе, грудь выпячивает, мол, ну давай, скажи, что это тоже очередной бред. А что это тогда, если не бред? — Снова не верю, — с легкой улыбкой. Тэхён фыркает. Можно подумать, что обижается, но он не. Он скорее отступает из каких-то своих пиратских соображений. Перед этим, конечно, не забывает манерно закатить глаза, но капитан на такие жесты и бровью не ведет. Пусть дуется сколько угодно. Главное, что на корабле, а остальное — неважно. Чонгук глядит на горизонт, а там пока только бескрайнее море, но еще три недели и… все? Они доплывут до Хорды, ближайшего к сердцу моря острова, пополнят запасы, а потом… к сердцу моря? Снимут печать или убьют там кого-нибудь, уговорят, мир будет спасен, Тэхён отправится на Обезглавленный? От этой мысли почему-то хочется сморщиться. Это все Тэхён виноват. Рассказал про мать, надавил на жалость, а Чонгук в принципе слаб сердцем к таким вот грустным историям: плачет над книжками, жалеет бездомных животных и теперь еще и Тэхёна жалеет, а он ведь не кошечка, закопавшаяся мордой в мусор в поисках рыбных останков. Он преступник. В Монтосе его разыскивают за кражу имперской реликвии, выкинутой в море, в Лионии он, удивительно, умудрился провернуть то же самое, а до этого ограбить сотни судов, полных драгоценностей, и, видимо, тоже спустить их в море. Какой-то неправильный пират. Блестяшки его совсем не интересуют, но он с интересом и восторгом заглядывается на летучую рыбу, почти бултыхается головой в воду, когда пытается рассмотреть морское дно, заинтересованно ведет носом в сторону заморских деликатесов и складывает аккуратно вуаль, спрятав ее под подушкой, — Чонгук вообще случайно заметил, когда за Чимином захаживал в кубрик. Тэхёну нравится компас Чонгука, нравится бренчалка Чимина и кухонный нож Тито, потому что широкий, острый и им легко можно настрогать капусту, но кольца на пальцах их кока, который гордится ими похлеще, чем император своей казной, его совсем не привлекают. Ему нравится, когда на небе ни облачка, а горизонт сливается цветом с морем, потому что тогда кажется, что весь мир уже утонул, что волны даже над головами. А они ему нравятся больше всего. Еще у Тэхёна отсутствует инстинкт самосохранения, оттого он и первым лезет подраться с гридами, сабля-то теперь у него есть. И владеет он ею так, будто вместе с ней из утробы матери вылез, не иначе. И на корабле Чонгука ему нравится. Конкретно сейчас, например, он поигрывает своим ножичком, беззаботно усевшись на борт в ожидании, когда грид подойдет достаточно близко, чтобы можно было загнать острие прямо ему в глазницу. Это его не убьет, но точно дезориентирует, а потом можно будет доломать конечности и выбросить всю эту гниль в море. Тяжелый вздох. Рукоять сабли немного тяжелая, но это скорее от усталости, потому что, серьезно, Чонгук за всю свою жизнь видел меньше гридов, чем за этот месяц. И все они приходят за Тэхёном. Смерть отчаянно тянет к нему свои руки и каждый раз обжигается. Потому что Ким Тэхён, кажется, совсем неубиваемый. — Капитан! — взгляд, на мгновение расфокусировавшийся, отрывается от блестящего на солнце клинка. Чонгук осознает свою ошибку тут же и даже не от крика Хосока, взволнованного такого. Перед лицом мелькают желтые зрачки, такие мутные-мутные, без единого просвета, но оттого и более жуткие. Кажется, Чонгук даже успевает рассмотреть узор въевшихся ракушек на затянутой илом и моллюсками голове. И к капитану смерть тянет свои руки, надо же. У гридов оружие — это всегда трофеи их павших жертв, оттого и часто новенькие, блестящие, реже — подобранные с морского дна сабли потонувших моряков, еще реже на просоленных гридах даже можно найти какую-нибудь пиратскую шляпу. Но это лишь у тех, кто вырвался из царства мертвых совсем недавно и еще сохранил крупицы разума. Обычно они исчезают после первой пролитой ими же крови, и тогда остается только ярость, жадность и кровожадность. Сабля у грида тоже в иле, старая, испачканная в чем-то черном, водянистом и вонючем, и целится прямо в сердце. А Чонгуку ведь нельзя умирать, у него мир еще не спасен, оттого и приходится отпрянуть назад по инерции от этого грязного клинка. Старик Чжоу всегда учил не отвлекаться во время битвы, но его нет рядом, чтобы дать свой фирменный подзатыльник. Их Чонгуку уже шесть лет никто не дает и никогда больше не даст, так что остается справляться самому, но иногда ведь не получается. Иногда он просто устает, и нужен хотя бы кто-то, кто возьмет часть забот на себя, подставит плечо, поддержит, защитит. У Тэхёна острые плечи, и все рубахи на нем буквально висят, жилистый, худой, но ловкий и быстрый. На шее всегда особо сильно выделяется линия позвонков с заманивающим седьмым, и сейчас этот позвонок почти как отрезвляющая пощечина. Он Чонгука собой закрыл. Молча, без криков, капитан даже моргнуть не успел, а клинок уже летит не ему в грудь — Тэхёну, и дыхание в этот момент замирает в груди. — Не зевай, капитан-ним, — он еще смеется, стоит сабле выпасть из рук грида. Стоит — ни царапинки на нем, улыбается, щурится сквозь спадающие на лоб пряди волос, и зачем такой? — Ты зачем меня собой закрыл? — невольно возмущается Чонгук, нахмурившись и тревожно вглядываясь в бессовестные глаза Тэхёна. Битва вновь отходит на второй план, а это ведь самое опасное, так никогда делать нельзя, но теперь делают почему-то оба, и Чонгук совсем не испытывает от этого угрызений совести, когда, не найдя таковых и в глазах Тэхёна, совсем обреченно продолжает: — Это я тебя защищать должен, а не наоборот. — Мне ничего не будет, — Тэхён пожимает плечами. Кладет еще ладонь Чонгуку прямо на сердце, хитро улыбается: — А ты, невнимательный-ним, умер бы. Не за что, кстати. И скачет дальше разбивать ударом рукояти панцири, ломать клешни, а потом с удовольствием выкидывать их в море. Волнующееся такое, будто чем ближе сердце, тем злее становятся воды: совсем плещутся, шумят, и по ночам Чонгук засыпает под тревожный гул, идущий будто с самого дна. А он как будто стал забывать о том, для чего забрал Ким Тэхёна с Обезглавленного. Им же мир нужно спасти, освободить пламя любви, узнать способ снять печать, загадать заветное желание. Какое было бы у Тэхёна? Его личное. Хотя о своих желаниях он часто говорит: то опять ему не нравится рыба на завтрак (ну сложно, что ли, мясо поймать из моря, если не хотите курицу рубить?), она же не нравится ему и на обед, и на ужин, а Тито даже не обижается; то не нравится, что слишком припекает солнце, стоит холодам все-таки спасть (Сол, прекрати уже искать Луну, нет ее на ладони Гигны, она под ней); то не нравится, что Чонгук его игнорирует (посмотри, как я лазаю по рее, эй!); то не нравится, что, наоборот, обращает слишком много внимания (отверни свои глаза, капитан-ним); то клинок блестит не так ярко, как вчера (Сол, пожалуйста, подойди ближе к ладони, мне лучей не хватает!); то дверь в кубрик (капитан-ним, я хочу отдельную каюту и замок на нее). Еще немного — и начнет замок себе выпрашивать, а кто-нибудь из команды возьмет — и построит. Юнги говорит, что Тэхён — запутавшийся, но Чонгук, сколько бы ни смотрел, не понимает, в чем? Запутавшийся тут скорее Чонгук, потому что голова уже пухнет от тревожности, от желания забить на все и поверить тому, что видят глаза, но нет, нет, нет и еще раз нет. Не с Ким Тэхёном. Ему просто нельзя верить. Ни улыбке, ни блеску глаз, ни ямочкам на щеках, ни разлетающимся на ветру прядям — они мягкие и щекочут пальцы, а Чонгук отдергивает от них руку, будто обжегся. А Тэхён глядит на его обжегшиеся пальцы и потом обматывает вокруг запястья свои сухие и прохладные, Чонгук аж весь по инерции дергается назад. — Я ж не кусаюсь, — как будто обиженно даже. — Кусаешься, — Чонгук медленно качает головой. За задницу-то вон как тяпнул на Обезглавленном. Сейчас вспоминать об этом даже смешно. Тэхён, наверное, от этого кусает улыбку, чуть крепче сжав пальцы на запястье. Хочется вообще убежать от него. Спасаться, как с тонущего корабля, по коже бегут противные разряды тока, Тэхён заглядывает в глаза и шепотом рассказывает ему про что-то, о чем Чонгук точно не спрашивал: — Мне не больно, — заявляет. Или просто отрицает слова Чонгука? Неважно. — Я просто злюсь. Это несправедливо. — Что несправедливо? — голос садится как будто от натуги. Чонгук даже не сразу замечает, что буквально сопротивляется — пытается выдернуть ладонь, а Тэхён держит с такой силой, будто это ему нужно настолько, что умрет, если отпустит. — Что мама погибла так рано. Ты прав, что людям все равно на чужую боль. Мне не больно. Я злюсь, — отрывисто говорит. Будто выдавливает из себя кусками. Фразами. Совсем бессвязными. Губы складываются в какую-то кривую улыбку: — Мне не все равно. Чонгук возвращает обратно одолженную фразу, и становится как будто легче. Непонятно кому: то ли Тэхёну, то ли Чонгуку, то ли сразу обоим. Расслабляются пальцы на запястье ровно в тот момент, когда оно перестает пытаться выдернуться из захвата. Даже забавно. Дурацкий диалог. Не хочется думать о чужой боли, потому что действительно должно быть все равно. Всегда так с людьми работает, а Чонгук всматривается в профиль Тэхёна, пока тот считает облака на небе, и досадно понимает, что и правда не все равно. Вот что по-настоящему пугает. Страшно, когда становится не все равно на боль того, кто этого не заслуживает. Хотя как будто Чонгук может судить, кто заслуживает, а кто нет. Может, вообще каждый заслуживает, даже вот такой Ким Тэхён, который скорее наизнанку вывернется, чем покажет, что ему страшно или больно. Всегда легче выдавить из себя смех или начать дурачиться. Чонгук никогда этого не понимал. А Тэхён так же меланхолично вглядывается вдаль, что становится немного тревожно. Что видит? Очередную воронку? Полчища гридов? — Задраивайте люки. Или?.. — Что? Море такое гладкое, почти нежное в это мгновение, светлое, что, кажется, можно рассмотреть дно. Редкие мгновения. В последние дни оно почти никогда не успокаивается. От взгляда Тэхёна, когда он поворачивается, становится очень тревожно. — Волна-убийца. У вас минут десять. Они не выживут. Чонгук это понимает в то же мгновение, когда с уст Тэхёна слетают два роковых слова. Волна. Убийца. Как будто бы их просто так так назвали. Убийца. Чонгук не знает ни одного корабля, которому удалось выйти из-под ее ребра живым. Высокие, возникающие просто на пустом месте, смертоносные, они буквально разносили корабли в щепки и растаскивали их по морю. От них просто невозможно укрыться. — Что за взгляд, капитан-ним? — насмешливое. — Испугался? Как будто и не было того проблеска чего-то надломленного и уязвимого. Чонгук моргает, вглядывается, снова моргает, а у Тэхёна там только морская гладь, невозмутимая и спокойная. Даже обидно. Наверное, единственное судно, которое и могло сражаться с волнами-убийцами, это… Чонгук хмурится. А как вообще назывался корабль Тэхёна? О нем столько легенд ходило, что некоторые явно не особо умные дети даже мечтали стать такими, как Тэхён. Такое всегда было грустно слышать, потому что пират — явно не пример для подражания. Даже если и его судно никогда не тонет. Агами. Так называлось его судно. Летящая по волнам Агами, величественная птица, и корабль скорее взлетит в небо, чем позволит хотя бы одной волне себя опрокинуть. Агами. Вдоль позвоночника идет дрожь. Под ногами еще дрожит палуба, и Чонгук вскидывает беспокойный взгляд на горизонт. На умиротворенное море, безоблачное небо. На полоску зарождающейся волны вдалеке. О, она наберет свою силу буквально в считанные секунды и не оставит ни шанса на выжить. Никому. — Как ты это делал? — шепотом. — Твой корабль. «Агами», — Тэхён медленно моргает, почти невесомо проводя кончиками пальцев по очертаниям своего кулона под рубашкой. Настолько сильно любит свое судно, что теперь носит под сердцем? Настолько сильно любит птиц, что назвал в честь нее корабль? Почему она? — Никогда не тонет. На это бедствие хмыкает. Хитро хмыкает, привычно даже, щурит свою лазурь, темную в это мгновение, сгустившуюся, игриво проводит кончиками пальцев по плечу Чонгука. — Нет, дорогой-ним. Не мое судно никогда не утонет, — щурится в удовольствии, сияет улыбкой, выдерживая драматичную паузу, — а судно, на котором нахожусь я, никогда не утонет. — Что ты несешь?.. — Задраивайте люки, — отворачивается, — скиньте якорь, уберите все лишнее с палубы. Спуститесь в трюм, — замолкает на пару мгновений, будто задумавшись, — и по возможности следите, чтобы центр тяжести не сместился. Пушки закреплены у вас? И не убейтесь. Тряханет сильно. — Тэхён, — беспокойно. — Ты хочешь еще поболтать? — тот невинно хлопает ресницами. — Ты капитан судна или я? Восемь минут! — повышает голос. Да что он вообще несет?.. Это просто невозможно. Невозможно спастись от такой волны. Это понимает абсолютно каждый на судне, и Юнги, наблюдая, как Кацу, Хосок и Гай торопливо привязывают паруса к рее, поджимает губы. — Я бы мог попытаться ее заморозить. — Побереги силы, — Тэхён единственный, кто совершенно спокоен. Почти умиротворен. — Вода слишком тяжелая и все равно разломает лед. У тебя не получится. Закатывает бочки в трюм, насвистывает что-то под нос. Вэй проносится мимо него бурей, почти сносит, колышет пряди волос на макушке, даже не бормочет привычные извинения. Рю задраивает люки с таким бледным лицом, будто вот-вот упадет в обморок, Чонгук лезет проверять водооткачивающий насос, и в этот момент весь корабль уходит в тень. — Быстрее! Волна закрывает собой небо. Накрывает полностью, и Тэхён как-то говорил о том, что ему нравится ощущение, будто море окружает со всех сторон. Наверное, поэтому он смотрит на нее с таким восторгом и трепетом. Высоко задирает голову, широко распахнув глаза, и улыбается как будто даже безумно. Совсем не боится. Красивый. Чонгук встряхивает головой. Такие волны одним только напором воды могут прибить к самому дну, и это страшно. Должно быть страшно. Даже Чонгуку страшно, а он думал, что его на море уже совсем ничего не испугает. Но потом корабль начинает крениться вбок, уши закладывает от плеска воды, тревожного гула моря, будто оно шумно втягивает воздух и готовится выплюнуть его из легких, обрушить одной большой и смертоносной волной. Даже солнца совсем не видно. — Люки задраены! — В трюм! — Капитан! Палуба шатается под ногами, мачта так несчастно стонет, что Чонгук жмурится. «Фаэтон» уйдет на дно. Невозможно спастись от такого бедствия, как бы они ни задраивали люки. Судно затягивает под основание волны, брошенный штурвал крутится, будто тоже убежать пытается, а Джэхён подталкивает в лопатки ладонью и кричит, но его слов даже не разобрать. Слишком шумно. Ощущение, что волна обрушивается в то мгновение, когда захлопывается люк в трюм. Кто его задраивает — глаза не видят. Они ничего не видят, только ноги подкашиваются от ужаса, а потом корабль стонет. Весь стонет. Команда вопит вместе с ним, буквально разлетаясь в стороны, будто кто-то играючи просто пнул судно в бок. Затылок больно стукается о корпус, катятся бочки, и надо следить за центром тяжести, но это практически невозможно. Чонгук упирается ладонями позади себя, жмурясь, снова весь сотрясается. С кораблем. Команда охает. — Держите бочки! — Капитан, ты в порядке?! По затылку, кажется, стекает кровь. Она остается теплыми разводами на пальцах, стоит приложить их к ране, и Чонгук на них хмурится. В висках пульсирует. — У тебя кровь. — Плевать, — цедит сквозь зубы. Тяжело упирается в стену, с трудом поднявшись на ноги. Оглядывается. Рю пытается перекричать шум воды, что-то агрессивно доказывая Кацу, пока тот меланхолично собирает раздолбанную бочку под обреченным взглядом Вэя. Гай обнимает другую бочку, изо всех сил стараясь не дать ей опрокинуться и заодно рассыпать рыбу, Чимин играет на своей бренчалке, а Тито пытается снять с пальца кольцо. Джэхён протягивает руку, едва ощутимо сжимая плечо капитана, а Чонгук внезапно выдыхает. Вроде все живы. Юнги лежит на полу в позе звезды и отказывается вставать. Примораживает бочки, чтобы не съехали. Хосок что-то ворчит ему, пытаясь поднять его на ноги. Наверное, про холод что-то бормочет, простудится же. И воды нет. Воздуха, по ощущениям, тоже совсем нет, но это не так страшно. Кажется, корабль просто переворачивается. Ладони тяжело опираются о корпус, и Джэхён почти валится на него затылком, не ожидав еще одной встряски. — Осторожнее, — Чонгук притягивает его к себе за ворот рубахи. Тревожно хмурится. — Капитан? — Он не развалился в щепки, — выходит хрипло. Неверяще еще, потому что да не может быть. Должен был, но не развалился. Это из-за Тэхёна? — Сейчас либо окончательно перевернется, — повышает голос, — либо будет выравниваться. — И что делать? — Пытаться удержать равновесие, — хмуро. Или раздраивать люки и выплывать. Но раздраивать их не приходится, а всю команду снова с дружным охом швыряет в противоположную сторону трюма, будто корабль долго и упорно тянули вбок, а потом отпустили: выпрямился до того резко, что повалил все, что было в трюме. И не только. Все валятся кто куда, а Чимин еще и успевает при этом кричать что-то про свою бренчалку. Не хватает только Тэхёна, его высоко задранного носа и гордого: — Я же говорил: не утонет. Но только он молчит. Чонгук хмурится. С каких пор он молчит вообще? — А где Тэхён? И в этот момент в трюме наступает столь оглушительная тишина, что Чонгук слышит, как поскрипывает мачта снаружи, как противно бьется собственное сердце и как будто сразу по всему телу. Пульсирует в кончиках пальцев от ужаса. Взгляд суматошно мечется по полу, по стенам, даже по потолку, авось туда прилип, он так-то мог, но натыкается только на обломки не выдержавших удара бочек, на остатки льда, на встревоженные лица, такие же бегающие взгляды, сжатые губы, бледность щек. И никакого Тэхёна. Его в трюме нет. Чонгук бросается к люку так резко, что на мгновение мутит, темнеет перед глазами, и, наверное, если бы не плечо тревожно подскочившего следом Джэхёна, он бы пропахал носом пол. — Капитан, осторожнее! — Да погоди ты, стой! Куда стоять? Тэхён снаружи остался, добился все-таки своего, и пальцы трясутся, пока судорожно пытаются открыть люк. Добился. Смыл себя в море, лишь бы не спасать мир, да? — Еще опасно выходить, подожди! Слушать Чонгук их отказывается. Ладони дрожат, когда упираются в ступеньки, дрожат ноги, когда несут к люку с нижней палубы на верхнюю, дрожат пальцы, пока судорожно пытаются его распахнуть. Морской свежий ветер буквально врывается в легкие, глаза почти ослепляет ярким светом, пена с шипением затекает внутрь, бежит по ступеням, пальцы приземляются в нее со звучным плюхом, стопы скользят, голова кружится, а на палубе, стоит вывалиться на нее с судорожным вздохом, пусто. Только мачта стоит целая и невредимая, с парусов капает вода, и они, сложенные, мокрые и потемневшие, едва ли колышутся на ветру. Ноги скользят по доскам, надо снова драить от соли. Глаза тоже, возможно, придется драить, по виску бежит до того противно теплая струйка крови, что хочется скривиться. Но Чонгук только роняет судорожный вздох, оборачиваясь на нос корабля. А потом дышать и вовсе перестает. Солнце красиво сияет на горизонте, величественно. Такой большой-большой золотистый диск, буквально ослепляющий. Возможно, Солу тоже было любопытно посмотреть, чем закончится эта история, вот он и сложил руки под голову да уставился на ладонь Гигны. Оттого и так слепит, оттого и так жарко. Палуба сияет остатками воды на досках, купается в лучах, и Ким Тэхён на самом носу корабля улыбается этим каплям до того довольно, что сердце проваливается в желудок. Переваривается там. Рубаха мокрая, облепляет тело, с него буквально льется вода ручьями, волосы обвисшие, губы глотают стекающую соль, а в глазах столько удовольствия, когда он оборачивается, чтобы засиять в лучах солнца, что хочется все-таки скинуть его за борт корабля. Да такое вообще возможно? Чонгук не помнит, как делает первый шаг, второй, третий. Кажется, он подходит до того стремительно, что сам Тэхён напрягается, чуть пятится. Хотя улыбку с лица не сводит. Снова задирает свой до невозможности гордый нос, сейчас точно будет ерничать и хвастаться, что он один целое судно вытащил. «Фаэтон» спас. Команду спас. Чонгука. — А я говор- Говорил, конечно, но если слушать все то, что он говорит, и еще и прислушиваться к этому, можно действительно сойти с ума, поэтому Чонгук даже не пытается его действительно послушать — только лишь хватает за ворот рубашки и рывком впечатывает в себя. Тишина. Под носом мокрая рубашка Тэхёна, он весь сейчас соль, волны, солнце, а застыл и вовсе мачтой. Чонгук стискивает пальцами мокрые кольца волос на его затылке, чтобы прижать его лицо ближе к собственному плечу, другая рука обхватывает поперек спины и держит. Бум-бум-бум. Это собственное сердце колотится, и с губ рвется до того облегченный выдох, что кружится голова. Он, кажется, даже не дышал до этого момента — задыхался. Тэхён целый, ни царапинки на нем, но руки все равно ощупывают его со всех сторон судорожно и ужасно напугано, будто это подделка перед ним, а настоящего и правда похитили волны. Чонгук даже не понимает, что делает, пока его предплечий не касаются мокрые пальцы, не поднимаются к ладоням. Тэхён как будто сомневается, прежде чем сцепить их в замок со своими и удержать на месте. Все равно страшно. Только потом отстраняется. Серьезный и мокрый с ног до головы, глотает стекающую по губам соль, но как будто слов не находит. Чонгук тоже не знает, что говорить, оттого и лишь рвано заглатывает и выталкивает воздух, хмуро вглядываясь во всегда бессовестные, но в это мгновение скорее даже удивленные глаза. — Все… хорошо, — Тэхён едва выдавливает из себя, — меня бы не смыло. Что-то лопается. Как натянутая струна на бренчалке Чимина, Чонгук буквально слышит этот звон в ушах, крепче стискивая ладони Тэхёна в своих. Тянет за собой. Тащит даже, изо всех сил сдерживая желание его все-таки придушить. Прямо сейчас придушить, прямо на палубе. — Я тебя сейчас прикончу, — хочется кричать, но голос почему-то садится, сипнет. Тэхён волочится за ним, как рыбка на крючке, даже трепыхаться пытается, еще больше ошарашенный. — Какого хрена ты не поперся в трюм?! А потом крик все же прорывается, и даже корабль сотрясается, притихают замершие члены команды, вжимают головы в плечи, пугаются. Их капитан редко так злится, и, возможно, им немного боязно за Тэхёна. Тэхёна, который жив. Удивительно. И правильно боятся, Чонгук сам тащит его в каюту, преисполненный гнева и уверенности в том, что он его сейчас просто на кусочки разорвет от ярости. Испуг прошел и осталась только злость. Море злости. И снова стоит только немного открыть ему душу, он вытворяет что-то такое, что голова кружится от ярости. Хлопает дверь, Тэхён бьется о нее затылком с круглыми от шока глазами, знакомая ситуация, знакомая расстановка фигур, условия, позиции, сердце противно сжимается от мысли, что Чонгук даже не заметил, как главная его козырная карта чуть не утекла в чужой рукав, а потом выдыхает воздух из легких и делает ставку особенно крупную. На таких он всегда выигрывает, потому что, удивительно, Ким Тэхён мухлевать не особо умеет, оттого и сдает почти все свои позиции, тоже выталкивает воздух из груди, снова звучно прикладываясь затылком о дверь. Замирает. А Чонгук снова его целует. Проигрывает своей ярости и поддается желанию, что ударило по затылку стенкой в трюме, рассекло кожу, в кровь впрыснулся яд, не иначе. Потому что никак еще не объяснишь, почему он вместо всех своих кровожадных планов исполняет совсем другой. Вообще незапланированный, спонтанный, но опьяняющий похлеще рома. Как ошейник, и раз — притянуть за поводок. Ни желания сопротивляться нет, ни сил. Оттого и целует, наверное. Снова целует, хотя говорил, что больше такого не повторится, что не поцелует, тем более против желания Тэхёна, но тут ведь вырисовывается проблема покрупнее, чем желания Тэхёна. Что делать, если он просто хочет?.. Поцеловать хочет, и вовсе не с целью выбить дурь, заткнуть, поставить на место или разыграть глупый спектакль перед советниками. Просто хочет. До какого-то болезненного спазма в груди. Сердце будто само натягивается и так и замирает, а расслабляется лишь тогда, когда губы касаются губ напротив, когда пальцы судорожно путаются в мокрых прядях, оттягивают у корней. Тэхён стукается локтем о дверь позади себя, лопатками, затылком в который раз, вновь весь вспыхивает, и это привычно ощущается под пальцами. Непривычно, наверное, только то, что его ладони теперь вовсе не на плечах — ложатся на скулы, ведут к вискам, а потом вляпываются в кровь, и через мгновение Чонгук уже утыкается носом в щеку, тяжело и загнанно дыша. Тэхён тоже так дышит, когда отворачивает голову и бормочет глупое и совсем не к месту: — Ты ранен. Он знает, что ранен, чувствует. Рана отдает пульсирующей болью в затылке, но еще более пульсирующей болью отдает сердце, и, честно, это отвратительное чувство. Отвратительно то, что жжется в кончиках пальцев от желания или придушить, или стиснуть, да посильнее. Потому что не смыло. Потому что мир будет спасен, козырная карта все-таки в рукаве, и, на самом деле, конкретно в это мгновение важно лишь то, что Тэхён просто жив. Удивительное ощущение. Ужасное. Хочется от него отмыться, избавиться, надо пойти оценить состояние корабля, надо успокоить команду, надо понять вообще, что произошло, потому что ни один человек, даже маг, не смог бы остановить волну такой силы, не смог бы вывести корабль в целости и сохранности, не смог бы, если бы не был Ким Тэхёном, и у Чонгука нет ровно ни одной причины ему доверять, а уже тем более целовать, но губы вместо всех вопросов и упреков шепчут: — Плевать. И потом Тэхён целует его сам. Совсем коротко, можно даже сказать, робко, хотя Тэхён, наверное, робеть не умеет. Только если смущаться, а оттого злиться, краснеть, но никак не робеть. Наверное, он делает это скорее даже несмело, осторожно, почти сразу отстраняется, будто все-таки пугается. Или, может, чтобы заглянуть в глаза — они у него в это мгновение такие круглые, будто сам искренне удивился тому, что сделал — поговорить, дать ответы на вопросы Чонгука, но все вопросы откладываются на потом. Далекое потом. Не сейчас. Сейчас Тэхён вновь перекладывает пальцы на плечи, сжимая их как-то особенно сильно, снова весь натянутый по струнке и напряженный, отвечает на поцелуй. Звучит как абсурд. Звучит как государственная измена, как причина казни, как предательство самого себя, и это горечью растекается по стенкам черепа, но Чонгук оглаживает вспыхнувшую щеку большим пальцем и едва слышно просит Тэхёна расслабиться. Мягко скользит губами по губам, растирает румянец, и непонятно, кто из них горит больше. Забавно то, что Тэхён — мастер: прекрасно фехтует, вяжет самые крепкие морские узлы, не умеет падать с мачты, а если и падает, то только специально, способен вывести корабль из любого шторма и разглядеть морское дно, и Чонгуку у него столькому можно научиться, что пухнет голова. А учит все-таки Чонгук. Целоваться учит: направляет, сжимая в пальцах подбородок, в очередной раз смято и тихо просит расслабиться, и это все еще звучит как абсурд, как шутка, как что-то, что никогда не произошло бы ни при каких обстоятельствах. Как жара в Монтосе, как безрыбье в Пернатом, как тишина на главной площади, как женщина на «Фаэтоне». Одна только пробралась, в шубе, в платье, вертихвостка, обвела вокруг пальца, добилась все-таки своего. Вопросы Чонгук задаст потом. Выбить их вряд ли получится, потому что это все еще Ким Тэхён, и ни один поцелуй не сможет повлиять на его желание и нежелание говорить правду. Потому что все еще пират. Мальчишка, который лишился самого дорогого в далеком детстве, который прекрасно видит чувства других, но не может делиться ни с кем своими, который, возможно, ужасно боится, но даже сказать никому об этом не может. У которого даже никого не было рядом, чтобы показать, как бывает тепло и хорошо рядом с человеком, даже если этот человек потом уйдет. Это неважно. Важно то, что Тэхён, возможно, и не знает о том, что бывает по-другому, и Чонгуку невероятно больно об этом думать, а так быть не должно. Это самое тяжелое, грузом на плечах, и пальцы Тэхёна на них же кажутся каменными, придавливают к полу, его щека под ладонью — до того раскаленной, что лопается кожа, обжигается, мягкие губы — яд, и это все до того страшно, что хочется умереть, лишь бы не испытывать. Совершенно неправильно. Возможно, следующий, кто будет подставлять шею под гильотину, это Чонгук, но то ведь будет позже. Многим позже, сначала надо мир спасти. Хотя тот, по ощущениям, уже разрушен, а они целуются на его догорающих обломках, на разваливающихся в щепки досках корабля, под полыхающими парусами, впереди — бурлящая волна, со дна опасно тянет щупальца Морской Палач, у горизонта поджидают бури, штормы, конец света, а Тэхён шумно дышит, глотая раскаленный воздух, прячет свои широкие зрачки за ресницами, и его сердце в груди грохочет громче, чем воет и бурлит море, так тяжело-тяжело, бум, бум, бум, как обратный отсчет до взрыва. Рванет, наверное, так оглушительно, что никакие Тэхёны «Фаэтон» уже не спасут. — Рана, — об этом он снова сбито напоминает, вытягивая шею и вжимаясь лопатками в двери. Пальцы опрометчиво тянутся к волосам, потом одергиваются, снова проминают плечи. Да какая разница? У Чонгука пострашнее рана. Где-то прям около сердца такая дыра, настоящая пробоина, еще с самого детства, и всегда было страшно оставлять ее такой, а вдруг залезет кто? Тэхён как будто пытается, прям самыми кончиками пальцев ведет по этой дыре, примеряется, украсть сердце, наверное, хочет, пират же. Только он тот пират, что все самое драгоценное и совсем не по душе выкидывает в море, и Чонгука, наверное, ждет такая же участь. Хочется сказать, что по глазам видно, но у Тэхёна в глазах сейчас только черный расплывшийся зрачок и драгоценная кайма еремеевита, того самого, что теперь кормит рыб на дне морском, и тоже непонятный страх. Но он не Чонгука боится, сам сказал же, только последствий его необдуманных поступков. И злится. Наверное, снова обманывает. Как он может злиться, когда Тэхён смотрит так ранено? Чонгук, если что, тоже боится, но иногда обдуманно поступать не получается. Он даже не знал, что может так пугаться, а потом случился конец света, Ким Тэхён, как самый главный козырь, и Чонгуку скинуть бы его в бито, разыграть карту, а он все пытается усидеть на двух стульях. Авось, получится и узнать ответы на все вопросы, и мир спасти, и сердце свое. Оно неспокойное, и в это мгновение страшно так, что голова кружится. Ужасное чувство, потому что очень-очень хорошо. Потому что в голове снова мысль о том, что Чонгук украл первый поцелуй, что Тэхён сейчас не толкается — только глядит из-под ресниц и почти незаметно подставляет лицо. Под поцелуи подставляет, и это было бы невероятно, если бы не одно «но». Как рыбья кость поперек горла. Тэхён — пират. Тэхён лжет ему буквально на каждом шагу, а правду обнажает по кусочку, одними взмахами ресниц и лазурными радужками, что видят дальше моря, выше неба. Тэхёна не смыло волной, не смыло и корабль с дурацким названием «Агами» в честь птицы, что никогда не летает над землями Лионии, за пределы которой он даже ни разу не выплывал. Той самой птицы, что крупными буквами вырезано на кулоне прям под рубашкой, но над сердцем, между Тэхёном и Чонгуком, их грудными клетками. Тем самым кулоном, к которому так настойчиво тянут руки гриды. Тэхён — пират, и его имя вылетело из уст Йерин, стало непреложной истиной, а Чонгуку внезапно страшно пытаться понять чужое сердце. Страшно, что он уже понимает, страшно, что не может это остановить. Какая там любовь? Сила которой способна как спасти мир, так и сокрушить его? К кому? К Тэхёну? А будет ли любить он в ответ? А умеет ли он вообще? И Чонгук, и Тэхён. Такое ощущение, что все-таки нет. Что их максимум — это просто поцелуи, ленивые в это мгновение, на остатках догоревших эмоций: Тэхён выдыхает, размыкает губы и поддается, а Чонгук берет, пока совесть спит, но потом ведь она проснется, и ему не останется ничего, кроме как снова начать ругаться. Снова разозлиться. Он и сейчас злится, потому что гадкий пират. Потому что вор, преступник, лжец, Чонгук таких на дух не переносит. Потому что внаглую запал в сердце целой команде, а теперь и к капитану западает, лезет в душу, свою показать пытается. Потому что сейчас дрожит ресницами, беспокойно и сбито дыша, потому что горит румянцем на щеках, потому что губы влажные от слюны, и их снова хочется поцеловать. Отвратительное чувство. Потому что в это мгновение, за дверью капитанской каюты, между грудными клетками, губами и взглядами, нет никаких пиратов, краж, крушения целого мира, гридов и птиц. Только Тэхён и Чонгук, но стоит только двери отвориться, и все вернется: сомнения, недоверие, бессилие в первую очередь и глупое, непослушное сердце. И это самое сложное. Возможно, день, когда Чонгук сможет полностью довериться Тэхёну, никогда не настанет. Но никто не говорил, что нельзя целовать человека, которому не доверяешь. Никто не говорил, что его обязательно надо при этом любить. Чонгук и не любит. Тэхён, наверное, тоже, и именно поэтому так трогательно жмется к груди напротив, обвивая шею руками, и подставляет губы для поцелуев. Это просто момент такой, позже он пройдет. А пока будет так: за закрытыми дверьми, с мокрой палубой и обломками бочек в трюме, с подсохшей корочкой крови по виску, с вспыхнувшим румянцем под пальцами, теплым дыханием, сбитым сердцем и поцелуями. Только сегодня. Сегодня можно.