Море пророчит бурю, карты — любовь

Мне отлично известно, что к смелому человеку исцеление приходит, так сказать, изнутри: оно достигается примирением со страданием и смертью, отказом от желаний и самолюбия.

Винсент Ван Гог

Нужно поговорить. Еще нужно успокоить команду, отдать приказы, разгрести последствия обрушившейся волны — столько всего, что голова буквально идет кругом, и единственное, что Чонгук в итоге делает, это лишь идет расчищать заваленную палубу. И думать. Думать-думать-думать. Тэхён вроде остался в каюте, а Чонгук разгребает бочки, и под подушечками пальцев не дерево, а будто снова горячая кожа, снова тихие вздохи до ожогов, мягкие выдохи, стук сердца в груди, шум моря тише собственного пульса. Громче пульса было лишь тихое постукивание в дверь, одними костяшками: взволнованный Чимин очень просил объяснить, что происходит. То ли за Тэхёна переживал, то ли за Чонгука. Тэхён в каюте и остался. Сам отпрянул, прикрыл губы руками, даже не взглянул, а Чонгук пообещал себе, что со всем разберется, а потом они поговорят. Обязательно. О поцелуе ли, о волне, о родителях — о чем угодно, но поговорят. Вэй сильно сокрушается, что почти все бочки потрескались, Кацу ворчит, что работы теперь в два раза больше, и в целом все… обычно? Успокоиться не получается. Команда очень умело притворяется, что не видит красных и зацелованных губ капитана, и один только капитан ходит почти потерянный, слоняется по палубе призраком и лишь машинально отдает приказы, не более. Тэхён молча подсаживается к нему вечером следующего дня, но ничего не говорит. Точнее, говорит, но не то, не то-не то-не то. Чонгук в какой-то мере даже не понимает, что конкретно он хочет от Тэхёна услышать, и тем более не знает, что ему говорить самому. Прости, что нарушил обещание, я очень хотел. Не хотел. Нет-нет-нет. Чего уж точно не хотел Чонгук, так этого. Того, что Тэхён сидит рядом, плечом к плечу, и мягко молчит — казалось, что он так даже не умеет, а, оказывается, умеет. Есть ли вообще что-то, что он не? Наверное, разве что умирать. С губ слетает истеричный смешок от этой мысли. Разве может человек выжить после удара такой силы? Это настолько его защищают его волшебные радужки? — Если я сейчас расскажу тебе легенду, ты в нее поверишь? Чонгук машинально качает головой. Кто ты вообще такой? Когда взгляд падает на Тэхёна, тот задумчиво разглядывает что-то у капитана на груди, так поджав губы, будто если сердце там внутри и есть, то настолько черствое, что без слез и не взглянешь. — Ты испугался за меня, — отворачивается. — Ты должен спасти мир, — как попытка найти причину. — Ты не поэтому испугался, — а это извинением, — стало жалко меня из-за моей грустной истории? Очнись, добрый-ним, я преступник. Мне никого не жалко. Никого, — выделяет. Зачем тогда спасаешь? И почему он выговаривает это осточертевшее «ним» так сладко, что нет сил сопротивляться? Чонгук прикрывает глаза, незаметно выдыхая. По плечу ползет ладонь Тэхёна, там же распуская дрессированные мурашки. — Расскажи что-нибудь, — шепотом, — что будет правдой. Неважно. — Никогда не пробовал ананасы, — вылетает дурацкий факт из его рта. — Когда-то наелся шоколада до такой степени, что до сих пор смотреть на него не могу. Ты первый из всех моих противников, кто глядел на меня с восхищением после поражения. — Остальные, полагаю, просто умирали, — со смешком. — Да нет, — Тэхён пожимает плечами, — не все. Но все всегда ненавидели. Одно дело смотреть со стороны на того, кто непобедим, — это он так на команду Чонгука намекает, — другое дело проигрывать тому, кто непобедим. Я хотел тебя выбесить тогда, а ты… — качает головой, рассмеявшись. Чонгук подпирает щеку своей ладонью, поставив локоть на колено. — Я не люблю шоколад, — шепотом. — Напоминает о том, что в детстве я мог смотреть на него только с завистью, но никогда не пробовать. Горький. — Может, ты и правда только горький пробовал, тупица-ним. Взгляд мажет по полоскам заката на его щеках. И к чему вообще этот разговор? Как будто оттягивают неизбежное беседами ни о чем. Не нужно Чонгуку узнавать ничего о Тэхёне. Пусть сгинет. Сгинет-сгинет-сгинет. Одни только о нем мысли в голове. Раздражает. Чешется. Болит. — Может, и так. Сладкого в жизни Чонгука и правда мало было, может, это просто привычка? Какой ему еще шоколад есть, если он ничего другого и не пробовал? У него даже все самые яркие и приятные воспоминания неизменно приобретают противный горький оттенок с привкусом слез. Почему они вообще ведут диалоги о шоколаде, когда надо о другом? Тэхён протягивает ладонь и просит Чонгука вложить в нее свою, а потом долго рассматривает линии на коже, бормоча о том, что та, что говорит о годах жизни, слишком короткая, и, чтобы ее удлинить, надо заруби- На этом моменте Чонгук затыкает ему ладонью рот и закатывает глаза, Тэхён горит смешинками во взгляде и разбрасывает волны волос на ветру, расслабив плечи. Потом поднимает свою ладонь и проводит по линии жизни, намекая, что она у него тоже короткая, сделай с этим что-нибудь… — …волнующийся-ним. Чонгуку становится грустно от того, как Тэхён перевернул в нем все прекрасное, трепетно спрятанное в уголок души. Сначала омрачил, чтобы прям до вскипающей крови в венах, а потом слепил что-то мягкое, прямо как его губы, которые всегда растягиваются в улыбку после трех дурацких букв. Будто пытается в голову пролезть и выкинуть из нее все лишнее. «Фаэтон» Тэхёну не понравился, название, сказал, дурацкое, а Чонгук ловит себя на мысли о том, что хочет, чтобы благословение спустилось и к Тэхёну тогда, когда оно ему так требовалось. Чтобы они не сидели сейчас на полупустой палубе, безбожно пропуская ужин, и не вытягивали из друг друга всевозможные слова, чтобы залатать ими дыры в мыслях. Пират. Преступник. Вор. Обманщик. Каждое слово заменяется чем-то мягким на короткие пять минут, а потом снова-снова-снова, по кругу. Понимающий. Нежный. Обаятельный. Добрый. Добрый ли? Когда им разговаривать, если они сидят рядом, но все равно убегают от разговоров? Тэхён поднимает прикосновением к руке короткие волоски дыбом, и Чонгук клянется себе, что это от холодного ветра. Напоминает, что надо поговорить. Эта мысль в голове болтается, зреет, ударяется о стенки черепа, так сильно зудит, что хочется закрыть уши ладонями и скрыться с поля зрения Тэхёна. Чонгук думает, что уложит мысли в голове, и они поговорят, но только прошло уже три дня, а мысли в голове не укладываются, Тэхён с утра раздражается на то, что не может попасть клинком в ножны, в небе далеко грохочет гром, а потом ночью что-то лопается. Что-то громкое, в первую очередь в голове — мысли, наверное, вытекают из уха струйкой, и становится так хорошо и тихо, что стук собственного кулака в дверь кубрика кажется даже слишком громким. Тэхён за этой дверью кажется напряженным. Взвивается на кровати, прикусывает губу, хмурится. Ну конечно, капитан же за полночь пришел, с чего это вдруг? Чувствует, наверное, что болтать они не о шоколаде будут. А Чонгук просто дождался, когда никого не останется в кубрике. Хотя времени все равно мало — скоро спать пойдут. — Поговорим? И Тэхён выдыхает. Облегченно выдыхает, Чонгук даже почти смеется с его реакции, но никак не комментирует. Тихо прикрывает за собой дверь, опирается о нее спиной. — Ну попробуй, — тихое. Капитан сдерживает порыв нахмуриться. Опускает взгляд в пол, на ровные доски, на швы между ними, на свет от колыхающейся свечи. — Ты бессмертный? — жмурится. — Нет, ты вообще человек? Тэхён хмыкает. Тихо хмыкает, но этот хмык слышно особенно отчетливо в повисшей между ними тишине. — Я человек, — снисходительно отвечает. Ни капли не успокаивающе, и Чонгук вскидывает неверящий взгляд, чтобы наткнуться на насмешливый лазурный. — Я говорил тебе про дар матери: он меня защищает. Говорил, но… — Настолько, что корабль не разрушился? — Да, настолько, что корабль не разрушился, — Тэхён пожимает плечами. — Если бы ты попытался вонзить в меня клинок, он бы, скорее всего, сломался. Если бы скинул в море, я бы не утонул, даже если бы плыл несколько часов. Корабль, на котором буду я, никогда не пойдет ко дну, но это не касается членов экипажа. — Но ты же испытывал боль, — Чонгук непонимающе хмурится. — Или притворялся? Тэхён тяжело вздыхает, отворачиваясь. — Я и не говорил, что не испытываю ее, — замолкает на мгновение. — Наоборот, испытываю. Просто есть определенный порог боли, которую я могу ощутить. Сильную не могу — просто перестаю чувствовать что-либо. Чонгук неверяще смеется. — То есть все-таки бессмертен. — Меня нельзя убить, — немного поправляет. — Вот этим, — обводит свои глаза пальцем, — я вижу морское дно, образующиеся волны, ураганы, штормы — все, что представляет угрозу моей жизни. — Тогда почему ты боялся идти в море? — Чонгук щурится. Тэхён отворачивается. Разглядывает свои ладони. Придумывает, что сказать? Правду. Как будто без нее уже просто не получается. Они совсем куда-то не туда плывут, тонут, кажется, и если он сейчас снова… — Просто. …солжет. У Чонгука опускаются плечи. — Скажи, какое отношение ты от меня ждешь, если… — запинается. Хмуро сверлит взглядом одну точку на полу, а мысли снова разбегаются, расплываются. Почему-то обидно. Обидно, представляете? А обиды быть не должно, должна быть злость! — Постоянно лжешь и недоговариваешь? — Это не помешало тебе меня поцеловать, — почти беспечное. Не в бровь, а в глаз. — А тебе, я гляжу, понравилось, — Чонгук грустно усмехается. Шагает ближе, медленно, будто сам боится, но проблема не в том, что ему страшно, а в том, что он хочет верить человеку, который, так или иначе, хотя бы сейчас, хотя бы на этот короткий промежуток, дурацкие два месяца, которые уже почти истекли, становится частью команды. Он мир должен спасти! — Это не имеет значения. — А что имеет? — Наши поступки влекут за собой нежелательные последствия, — Тэхён будто… защищается. Смотрит исподлобья, складывает ладони на груди. — Вот это имеет значение. Чонгук замирает у кровати, смотрит сверху вниз и не понимает, как они к этому пришли. Всего же полтора месяца прошло, это всего ничего, а они за это время успели запутаться друг в друге, но так и не научились доверять. И как быть? Что делать? Это Чонгук капитан, он должен отдавать приказы, брать на себя ответственность, но его же не слушаются. Тэхёна любят на корабле, но он чужой. Для Чонгука в первую очередь чужой, и от этого слова впервые так горько, что хочется зажмуриться. Раздражает. — Какие последствия? — вкрадчиво. Ну конечно он не отвечает. Осекается как будто, сам понимает, что сказал лишнее, что почти раскрыл душу, но вовремя успел запахнуться. И почему у них постоянно так выходит, что каждый соревнуется, кто сокроет больше, а потом как на духу вываливают что-то потаенное, но совсем не нужное? Страшнее только то, что оно тоже оказывается нужным, как бы Чонгук ни пытался себя убедить в обратном. — Нет, ну ты расскажи, — со вздохом, — я правда не понимаю. Что ты тогда от меня ждешь? Как мне с тобой быть? — Не надо со мной быть, — отрывистое. — Я не это имел в виду, — Чонгук не сдерживает улыбки. Тэхён закатывает глаза. Отодвигается на кровати дальше, почти вжимается в изголовье, убегает куда-то, Тэхён-то! Тот, что носом в опасности самым первым лезет. Тот, кто буквально вчера сидел плечом к плечу и нес всякий несвязный и очень, оказывается, нужный бред. Тот, которому опасности вообще нипочем, он же неубиваемый. А от Чонгука убежать пытается, хотя он просто на кровать сел. Это даже смешно. — Почему агами? — это даже можно назвать второй попыткой. Или шансом. Да, шансом. — Это богиня, — внезапно. — Агами. — Богиня любви? — догадывается Чонгук. Тэхён молчит, опустив взгляд к ладоням. Тихо шепчет свое «да», будто против воли. Как же ему тяжело просто говорить правду: сопротивляется изо всех сил. — Ты хотел ее освободить? Теперь короткий кивок в качестве ответа. Чонгук выдыхает. Ощущение, что он из Тэхёна просто по ниточке тянет, а тот еще и упирается пятками в палубу. — Желание хотел загадать? И снова кивок, еще более отрывистый, почти незаметный. Будто сейчас наизнанку вывернется, лишь бы не отвечать. — Какое? Наверное, это не тот вопрос, который вообще стоит задавать. Это уже слишком личное, совсем даже к делу не относится, но Чонгук все равно спрашивает. Если Тэхён не может ответить на другие его вопросы, то пусть хотя бы на этот. Хотя бы на какой-нибудь, иначе они тут все с ума сойдут, и капитан — в первую очередь. — Хотел увидеть мать, — шепотом. От этих слов то ли горько, то ли совестно. Но горько, наверное, все-таки больше, потому что Тэхён своим желанием пожертвует, не загадает, и, может, он от этого так яро сопротивлялся? Не хотел упускать свой единственный шанс? Не хотел смотреть в глаза богини, а просить совершенно не то, о чем мечтал все эти годы? Чонгук опускает уголки губ, тяжело вздохнув. Тянет руку, а Тэхён от него даже не шарахается, смотрит безучастно, позволяет притянуть себя за запястье, в глаза заглядывает. Они в этот момент у него как-то особенно несчастные, никогда такими не были, а в это мгновение даже сердце больно тянет в груди. Такая поникшая-поникшая лазурь, расплескавшаяся по радужке. — Прости. — За что? — голос звучит даже как-то преувеличенно безразлично. — За этот вопрос, — капитан сомневается. Недолго, но все же, и Тэхён, кажется, эту заминку видит, оттого и переводит взгляд на протянутую руку, ничего не говорит, ждет, но напрягается. Еще больше напрягается, когда ладонь ложится на плечо, сжимает. — Ты расстроен. Он хмыкает. Насмешливо так хмыкает, наверное, сейчас начнет убеждать в том, что никакие вопросы его не расстраивали, что ему все равно. Но молчит. Ладонь скатывается по плечу, застывает на уровне локтя, держит теперь там. То ли притянуть хочется, то ли оттолкнуть. Чонгук сам замирает в нерешительности. Когда сердце не разрывается от ярости, решения принимать тяжелее. Тэхён напрягается еще больше, когда решение все же принимается, когда Чонгук тянет за локоть к себе, когда прижимается щекой к виску и выдыхает так, будто ничего тяжелее в жизни не делал. А это ведь и правда сложно: вот так, как сейчас, когда бедствие притихает, уставившись куда-то перед собой, но не толкается, не ерничает. Чонгук не понимает, кто кого приручил, пока ведет ладонью по его спине, пока путает пальцы в волосах и прикрывает глаза, ведя носом по виску и вдыхая привычный запах ветра и солнца. Странное ощущение. И правда ведь везде — солнце теперь пахнет им, ветер, на поверхности моря разливаются его лазурные радужки, во снах его губы поцелуями собирают злость. Чонгук не помнит, чтобы он когда-либо так много, кроме Фаэтона и старика Чжоу, о ком-то думал. Но и они ведь другие, то совсем не те мысли, не как… о Тэхёне. Так о нем думать вообще нельзя. — Что с печатью? — устало. Плечо под щекой Чонгука опускается примерно так же. Тэхён не прижимается и не отстраняется — просто сидит. Жаль, взгляда не видно. Какой он? — Как ее снять? И снова молчит. Перебирает пальцами покрывало на кровати, опять так тяжело вздыхает, будто говорить правду гораздо тяжелее, чем сражаться на саблях с гридами. А Тэхёну, может, и правда тяжелее, все-таки сабля — продолжение его руки, а правда — что-то инородное, отчего он вечно отплевывается. — Снять ее может только тот, кто никогда в жизни не любил, — вот, что в итоге говорит. Вполголоса говорит. — Пламя взбесится и само сорвет печать, потому что Агами не терпит тех, кто не принимает ее дар. Нужно просто его коснуться. Так вот почему Тэхён так боится последствий. — И что, — это даже звучит снисходительно, — ты никогда не любил? — Никогда, — равнодушно. Поэтому Йерин указала на Ким Тэхёна? — Даже родных? — Речь идет о романтической любви, — чуть отстраняется, в глаза теперь заглядывает, серьезно отчего-то и хмуро. А что, Ким Тэхён один такой на всем белом свете, кто никогда не влюблялся? Чонгук вот тоже, но почему-то ему не пророчат спасти мир. И что же в нем, Ким Тэхёне, тогда такого особенного? Вроде ведь совсем ничего, глаза только если, и Чонгук всматривается в них даже как-то иронично. Никогда не влюблялся? Да это же замечательно. — Выходит, спасешь мир? — с усмешкой. Тэхён тоже усмехается. Оба усмехаются, а ведь это совсем не смешно, ни капли. Страшно только. Ведь если, чтобы остановить конец света, нужен человек, который не знал любви, то, возможно… — А ты сомневаешься? …его уже не спасти. — Ни секунды.

***

Но Чонгук все-таки сомневается. Слова Тэхёна прочно заседают в голове, ворошатся там, перемешиваются, пока сам Тэхён даже расслабляется. Будто очень ждал бури в лице Чонгука, дождался, пережил, и теперь можно расслабиться. Ходит на утро вразвалочку, подставляет лицо ветру, вместе с Вэем собирает бочки, с Чимином пытается научиться играть какую-то простецкую мелодию на бренчалке, с Кацу говорит о парусах, а с Чонгуком либо вообще не говорит, либо препирается. Ну или: — Знаешь легенду о Тэхау? — рассказывает сказки. Привычно. Капитан только со вздохом качает головой, на мгновение оторвав взгляд от карты, чтобы осмотреть бедствие. А Тэхён свободно держит руки в карманах, с пятки на носок перекатывается, ленив и доволен. Чем доволен? Это он, вероятно, пока не знает, что сегодня Тито опять солонину решил замочить. — Он бог… Что там Тэхау за бог, услышать Чонгук не успевает — чайки перебивают, какие невоспитанные нынче пошли. Одна, особо настырная, прям с упрямством клацает клювом, явно пытаясь лишить Тэхёна его роскошной шевелюры, и за этим наблюдать все еще приятно, но капитан помнит, что его бездействие в такие моменты выливается в злость бедствия. А если бедствие злится… о нет, сейчас его лучше не выводить из себя. Только-только все вроде хрупко, хлипко, но устаканилось. Именно поэтому Чонгук разве что только снова над ним смеется, пока притягивает Тэхёна к себе за локоть и накрывает ладонью макушку — закрыть ее полностью, конечно, не получится, но второй рукой вполне успешно можно отогнать птиц, буквально парой взмахов. От Чонгука они шарахаются, как и от людей обычных, если у них нет при себе чего-то съестного, рыбного, если быть точнее. А бедствие отплевывается от перьев и раздраженно передергивает плечами. Голову еще поворачивает, сталкивается носом с щекой капитана и тяжело, то ли устало, то ли агрессивно дышит, прижимаясь плотнее. Всем телом. До дрожи. — Это я хотел уничтожить мир, — морщится, встряхнув головой. С нее слетает перо — Чонгук снять не успел, — но было бы скучно смотреть его конец за решеткой, поэтому я просто нашептал морю пару слов, чтобы ты приехал за мной и отвез меня к самому сердцу, разрушение-то от него пойдет. Это ж насколько ему чайки надоели? Чонгук выразительно выгибает брови, дернув уголками губ. — А кто такой Тэхау тогда? — Понятия не имею, о ком ты. Знаю только Тэхёна, — ворчливо, — которого задолбал этот мир. Пусть сгинет. — И как именно ты собираешься его уничтожить? Хотя его существование уже в какой-то мере — разрушение. Мира в глобальном смысле, человека — в менее глобальном, Чонгука — в конкретном. Тот, вероятно, свихнется раньше, чем они доплывут до сердца моря. — Зачем мне тебе рассказывать о том, как я собираюсь уничтожить мир? — меланхоличное. — Чтобы ты меня остановил? Вот же глупый-ним. Как перышком по сердцу. Чонгук прикрывает глаза, отворачиваясь. Слышит смешок Тэхёна и сам хмыкает. Все все понимают, но почему-то делают вид, что не. — А как же легенда? Сердце моря, все дела. Ты изменяешь своим традициям. — Я сам по себе легенда. Настоящая, а не выдуманная, — закатывает глаза. Потом еще отпихивает капитана ладонью, машет ею же на него: — Все, отстань. Легенда, которая бесится с того, что его пытаются заклевать чайки, до такой степени, что сваливает в кубрик и вообще оттуда нос не высовывает. Злится сидит. Чонгуку даже смешно с этого. Еще смешно с того, насколько очевидным становится то, что Тэхён его отталкивает. Дерзит больше обычного, как будто даже нарывается, чтобы его снова кинули за решетку. Целовать его Чонгук зарекается. Ужасно иронично то, что спасти мир может тот, кто никогда не любил. А никогда не любил Тэхён. Хотя он же любит. По взгляду видно. Море любит, солнце, когда облака причудливых форм, любит; морской бриз, розовые оттенки горизонта — он столько всего любит, а говорит, что любви никогда не знал. Глупости же. Но это неважно. Не любит — так не любит. Обидно даже. И зачем ему вообще обидно? Возможно, Чонгуку изначально просто не стоило во все это ввязываться. Жил бы себе спокойно со стариком Чжоу, не рвался бы куда-то вперед, за славой, за глупым званием «полковника», которое пророчил ему Фаэтон. Плавал бы на родном торговом судне и с ним бы тихо пошел на дно, поддавшись силе моря. И не было бы сейчас так паршиво. Хорошо было бы, без глупых мыслей о том, что терять всегда больно. И любить больно. Очень больно. Безумно. Никогда не заживающая рана, и Чонгук выдыхает эту боль в подушку, крепко жмурится. Это чтобы представить, что сейчас его за плечо потрясет жилистая, но самая ласковая на свете рука, над ухом прогремит басовитый, хриплый голос старика Чжоу: — Чего разлегся? А палубу кто будет драить?! В детстве это казалось непосильной задачей, неблагодарной, и вообще дайте в руки саблю, а сейчас… а сейчас порой хочется просто скрести доски по приказу кого-то, кто потом под вечер позволит прибиться к теплому боку и обязательно расскажет пару старых легенд. Все-таки Чонгук очень скучает. Это почти удается стереть за вереницей дней, но когда-то оно дает о себе знать. В какие-то дни он скучает все-таки чуточку больше, чем обычно. Когда устает, наверное. Когда не хватает мудрого совета или просто ладони на макушке, которая обязательно бы потрепала, чтобы вселить уверенность в том, что ничего страшного не произошло, а дальше станет лучше. Возможно, от того, что его больше никто не треплет по макушке, уверенности в том, что дальше станет лучше, нет. И не будет, наверное. А все-таки хочется, чтобы было. Странно это: вспоминать человека, который был строже всех на свете. Про такого бы не сказали, что это был самый добрый отец, а кто-то, наверное, вспоминает старика Чжоу далеко не самыми лестными словами. А Чонгук все-таки скучает. Иногда хочется просто проснуться — и снова пятнадцать, чтобы спокойное море, неудобная кровать в кубрике, храп их старпома и склонившийся над изголовьем старик Чжоу, что прикладывает палец к губам и манит на палубу. В звездный пролив входят потому что. Чонгук вглядывается в темноту каюты, и кажется, что он и правда стоит: привычно нависает сверху, тянет свой сухой и морщинистый палец к губам, и глаза по-доброму смеются, потому что Чонгук каждый раз пугается как в последний, а потом точно так же радуется, торопливо натягивает на себя рубаху прям поверх спальной, топ-топ-топ по доскам, толкает люк на верхнюю палубу, а потом в лицо бьет соленый ветер, слышится плеск подпрыгивающих рыб, а старик Чжоу весь смягчается. Смотрит совсем ласково, редко такое бывает, но у Чонгука таких воспоминаний почему-то больше, чем всех остальных, улыбается сухими губами, и проседь его волос на висках кажется совсем не к месту. Старик Чжоу всегда молод, море его таким воспитало. И любит он его все-таки безумно. Оттого и зовет всегда посмотреть на самое сокровенное, манит пальцем, улыбается. За спиной у него черная ночь, такое же море, и совсем скоро они окрасятся яркими огнями Звездного пролива, оттого и Чонгук всегда идет почти как зачарованный. И правда каждый раз как в первый. Топ-топ-топ, чтобы подойти ближе, чтобы прибиться к плечу. Хотя чаще всего не просто к плечу — сразу под руку, они у старика Чжоу тоже ласковые в такие моменты. Он весь становится каким-то по-волшебному добрым. — Чонгук, чего застыл? — даже смеется. — Надоели рыбки? Не надоели. Никогда не надоедают, это же настолько красиво, что и душу можно было бы отдать за этот вид, поэтому Чонгук никогда не сомневается. Никогда не сомневается, всегда шагает ближе, всегда идет. Наверное, потому, что старик Чжоу и правда как путеводная звезда для таких потерявшихся. Наверное, потому, что с его уходом Чонгук и правда потерялся. — Чонгук! Если бы существовал способ вернуть все назад, он бы, не задумываясь, вернул. Не родителей, нет. О них и не думается — только если совсем редко, но никогда — с сожалением. Разве что только с легким непониманием и презрением. — Чонгук, остановись! Тэхён вырастает стеной. Всегда преграда, раздражитель, который даже дышать порой спокойно не дает. И сейчас не дает. Хочется сбросить его в воду, да нельзя. Мир же спасать надо, и почему именно он — ключ? — Стой, кому говорю! — его ладони упираются в грудь, толкают назад. Чонгук непонимающе глядит на старика Чжоу за его спиной, что все ждет-ждет, терпеливо ждет, как ждал всегда, никогда не препятствовал тому, чего Чонгуку действительно хочется. — Отойди. — Не отойду, — злобно цедит, буквально закрывая собой весь обзор. Стоит, глазами своими синими впивается в лицо, почти черными в ночи. — Это иллюзия. Туман, Чонгук, слышишь? Тот, кого ты видишь, давно мертв. — Что ты несешь? Вот он стоит, как всегда, на самом носу корабля, на своем капитанском месте и всегда с Чонгуком, а Тэхён говорит, что?.. Что старик Чжоу мертв? Тогда почему он его… — Чонгук, не смей! — бедствие почти виснет на плечах. — Ты умрешь! Слышишь меня?! Очнись! И бьет по груди. Больно бьет, по самому сердцу. Но по сердцу — словами. — Я ногу тебе сломаю, если ты хоть еще один шаг сделаешь! — Отвяжись ты уже от меня, — настоящая мольба. И почему он всегда мешает тогда, когда Чонгук настолько близок к тому, о чем мечтал последние годы? Каждый день мечтал, когда-то сильнее, когда-то слабее, когда-то до слез. — Чонгук, — а он не отвязывается. Ему вообще слово капитана не закон: делает что хочет, приходит когда хочет, уходит когда захочет, рвет паруса, сердце, влезает в мысли, пускает мурашки, обманывает и делится кусочками души, а сейчас обхватывает щеки ладонями, приближаясь носом к носу. Шепчет, так, что по коже расползаются мурашки: — Посмотри на меня. На его зрачках сосредоточиться сложно. Они у него черные, всегда красивые, сейчас — чернильные, напряженные, в самую душу заглядывают. Там у Чонгука уже три года одна пустота, и чего он добивается? — Это туман, — оглаживает пальцами щеки, — иллюзия. Старик Чжоу, — тревожно вглядывается в лицо Чонгука, — ты же его видишь, да? Его? А он там, где-то за спиной Тэхёна, снова слабо окликает, все на рыб зовет смотреть. Чонгук снова дергается. — Да, — на выдохе. — Он погиб, — жестокие слова. Бедствие никогда не ранило буквально, но снова умудряется раскрошить на куски что-то невидимое, что глубоко-глубоко внутри, — три года назад. Воронка, помнишь? Корабль разбился в щепки, это твои слова. Он погиб, — как будто даже с сожалением. Чонгук жмурится. Крепко-крепко жмурится. Погиб? Ну да, три года назад. Страшный день, что навсегда останется в памяти. Возможно, конец света для Чонгука именно тогда и наступил. Намджун останавливал его, чтобы он не бросился сам в море искать хотя бы просто тело. Хотя все равно не верилось в то, что старика Чжоу могло забрать море. Это же море, его самая страстная любовь. Такое вообще возможно? А оказалось, что возможно. — Это просто иллюзия, — Тэхён сам жмурится. — Иллюзия, Чонгук. Неправда. Ты не его видишь. Не смотри туда. На меня смотри, слышишь? Вдох получается неровным, прерывистым. И голова болит, но Чонгук почему-то только сейчас это чувствует. Всем телом чувствует, и по коже ползет такое мерзкое, склизкое ощущение, будто снова китовая кожа под ладонями. Тэхён его тогда прям из воды вытянул, старик Чжоу, наверное, еще бы сверху пенделей надавал, будь он жив. Будь он жив… А вокруг все белое. Белое-белое, будто в облако заплыли. Туман клубится на палубе, даже борта не видно, только лишь фигуру старика Чжоу, едва идущую рябью, почти сливающуюся с туманом, и взгляд Тэхёна, настороженный и встревоженный, совсем-совсем близко. — Слышу, — горло хрипит, — отпусти. — Нет, Чонгук, он- — Отпусти, я пришел в себя, — сам отстраняется, недовольно сморщившись. Туману сморщившись, наверное. Или Тэхёну, что снова спас его жизнь. Зачем он?.. И туман еще этот… Чонгуку повезло на него не натыкаться, сколько бы он ни плавал, но он вот даже не удивляется тому, что с Тэхёном на судне — вполне себе. Он прям какой-то магнит для бедствий. Сам, наверное, потому что бедствие. Жутко. Красивая легенда о тумане мертвецов становится буквально явью на глазах, и от колеблющейся фигуры старика Чжоу по коже бежит дрожь. Коснешься его — сразу попадешь в царство мертвых. Даже тела не останется. Когда-то давно старик Чжоу и о нем рассказывал: о необъяснимом явлении, что настигает по ночам корабли, а выжившие потом с ужасом рассказывают, как видели всех самых дорогих сердцу и давно погибших людей. Кто-то говорил, что это подношение Изарры Гигне, дань ее смерти, но царствующий над мертвыми не может принести в мир жизнь, оттого и все, что он смог сотворить, — просто иллюзия давно погибших душ на радость тоскующим людям. Но важно всегда различать жизнь и смерть, иначе сам будешь затянут туда, откуда выхода уже нет. Нельзя коснуться самой смерти, а потом уйти безнаказанным. Другие говорили, что туман просто вызывает галлюцинации, что сами его пары — ядовиты, оттого и люди сходят с ума, падают за борт, а их ошибочно принимают за пропавших без вести. Хотя какая разница, что из этого правда, если и так, и так опасно? — Надо найти остальных, — приходится отвести взгляд. На Тэхёна его тоже переводить опасно, но надо просто потому, что тогда Чонгук хотя бы не будет сходить с ума. Не будет настолько больно, не будет хотеться поверить в то, что это правда. Из Звездного пролива они давно уплыли, а старик Чжоу… А старик Чжоу давно погиб. Слишком давно, чтобы сейчас лить по этому слезы. Может, потом. Когда совсем один и никаких Ким Тэхёнов рядом. Тот стоит рядом, снова плечом к плечу, и сам тревожно вглядывается в клубы тумана, где-то впереди слышен плеск воды, море, видимо, тоже негодует от того, что мертвые приходят, чтобы забрать живых, когда оно само пытается опустить весь мир на дно. — Кого ты видишь? — этот вопрос срывается с губ невольно. Просто, наверное, любопытно? У бедствия тяжелый взгляд, когда он глядит куда-то в сторону, где для Чонгука просто туман-туман-туман и ничего более, потом силой уводит взгляд обратно на капитана и качает головой. — Отца, — довольно просто в этом признается. — И как тебе удалось понять, что это иллюзия? — Он слишком давно умер, чтобы я поверил, — пожимает плечами. Чонгук на мгновение прикрывает глаза. И зачем вообще спросил? Только хуже сделал: то ли себе, то ли Тэхёну, то ли обоим. Рука сама как-то совсем невольно находит его ладонь, стискивает. Это чтобы удержать, если вдруг все же решит поддаться сладкой иллюзии. Или чтобы Тэхён его удержал, неважно. — Надо найти остальных. — Чимин, Тито, Гай и Кацу в кубрике, — бедствие неправдоподобно спокойно, — я их разбудил. Ну и, — невесело смеется, — перехватил Вэя, когда он катил кому-то бочку. Они там сидят, сказали, что не будут высовываться. Джэхён должен быть у штурвала. Если он все еще там. Но то — страшная мысль. Чонгук ее отгоняет, встряхнув головой. — Пошли, — тянет за собой. Куда — непонятно. — Медленно только. Ну еще бы — за борт свалиться не хочется. Капитан только морщится на это уточнение, а потом осторожно делает шаг. Второй. Тэхён крепче цепляется за него пальцами, как будто от этого вот им станет лучше видно во всей этой мгле. В детстве мечтал попасть в облако, ощутить его мягкость, а сейчас — буквально ощущает его, но радостно совсем не становится. Луна мрачно и даже как-то торжественно подсвечивает разлившийся по палубе туман, и тот клубится, прохладно лижет кожу, собирается в какие-то устрашающие фигуры: то грид померещится, то очертания китового глаза. Чонгук едва не содрогается. — Долго идем, — Тэхён, судя по голосу, хмурится, — мне казалось, что ты почти к борту ушел, когда я за тобой ш- Честное слово, у Чонгука почти вся жизнь перед глазами проносится, когда бедствие неловко стукается о борт и практически переваливается через него. Вытаскивать его обратно — привычное дело. Непривычное только его лицо — белое от испуга и ошарашенное. Глаза круглые-круглые, и руками еще взмахивает, чтобы потом ими зацепиться за Чонгука. — Ты разве не должен своим невероятным взглядом видеть сквозь туман? Тэхён шумно выдыхает, вскидывая на него свой синий и невероятный, потом отрывисто качает головой, снова на мгновение покосившись куда-то Чонгуку за спину. Вероятно, его волнуют мертвецы. — Я вижу опасность, — фыркает. — А туман — самая настоящая опасность. Поэтому я вижу только его. И тебя, — но последнее он почему-то шепчет даже как-то облегченно. — Ну вот и смотри на меня, — капитан закатывает глаза. Давит пальцами на подбородок, вынуждая бедствие снова отвернуть голову от того туманного и неясного, что он снова разглядывает. — На ме-ня, — по слогам. — Не смотри туда. Слушается. Сначала как-то даже растерянно смотрит, и его можно понять. Чонгук сам на собственной шкуре ощутил, каково это, — глядеть на того, кто дорог сердцу, но недосягаем, и Тэхён ощущает то же самое. Оттого, наверное, так и несобран в это мгновение. Похожим он был только дважды, и оба раза с Чонгуком, за дверью его каюты, когда они… Тэхён сглатывает. Тоже, возможно, о чем-то не том думает, но взгляд не отводит и руку не пытается сбросить, только проводит своим волшебным взглядом по Чонгуку, будто и в нем опасность разглядеть пытается. Прикрывает глаза и бормочет под нос что-то неслышное, но явно досадное. И, кажется, снова теплеет щеками: Чонгук чувствует, как нагревается кожа под подушечками пальцев, и чертыхается. От того, что вокруг туман, чертыхается, от того, что это Тэхён, тот, кто вызывает подозрений больше, чем каких-либо светлых чувств, тот, кого опять хочется… — Постарайся больше не пытаться вывалиться за борт, — выходит нервно и хрипло. Ладонь соскальзывает с щеки на затылок, чтобы притянуть ближе, к плечу. Тэхён аж весь деревенеет от этого, но не сопротивляется. Чонгук сам не знает, что делает, но… не одному же ему больно смотреть на тех, кого давно уже нет в живых? Конечно нет, и Тэхён… он ведь тоже человек. Не раз это уже доказал. Ему, может, и плевать на жизнь кого-то другого, как и плевать Чонгуку, но все равно всегда есть кто-то, кто не оставит равнодушным даже вот такого легендарного пирата, по которому палачи плачут. Тэхён обычно тоже по ним плачет, а сейчас не плачет совсем — только нервно выдыхает все в то же плечо и все еще совсем не сопротивляется, даже когда Чонгук осторожно приглаживает ему пряди на затылке. Утешает, наверное? Сложно дать определение тому, что он делает. Скорее, снова поддается моменту. У них все их общение на моментах строится. Сложно. Хочется, чтобы было просто, но каждый раз, когда им почти удается выйти в это «просто», происходит что-то, что потом делает все еще сложнее и запутаннее. Море пророчит бурю, карты Йерин — любовь, а Тэхён — проблемы, но сейчас он только выдыхает воздух из легких и цепляется рукой за запястье Чонгука, на месте удерживает. Не хочет, чтобы отпускал? Чонгук и не собирался. Не сейчас. У них все еще моменты играют, а надо ведь команду искать, и куда его несет? — Волнуешься, капитан-ним? — Скорее ты волнуешься, — беззлобно. От того, что Тэхён смеется, становится легче. Возможно, все не так плохо. Даже вон голову с плеча поднимает, снова в глаза заглядывает, но сейчас скорее мягко, почти с благодарностью. Возможно, за то, что Чонгук не пытается задеть именно тогда, когда действительно может. Никто из них не пытается в те моменты, когда и правда выпадает шанс, и, возможно, это одна из причин, почему Чонгуку еще тяжелее с Тэхёном. Верить ему нельзя, не верить тоже тяжело, а что тогда остается? Целовать тоже не стоит, это чревато последствиями. Вдруг мир они все-таки не спасут? Тэхён-то у них ни разу не любивший, а смотрит сейчас так, будто и тут нагло соврал, ресницами еще хлопает, ждет чего-то. Чего ждет? Чонгук кусает губу, стирая большим пальцем привычный взгляду румянец с щеки. Страшно то, что он именно привычный. Страшно то, что Тэхён не пытается его оттолкнуть, как когда-то давно, еще за дверью капитанской каюты, только стоит и ждет чего-то. И зачем только ждет? Им надо искать тех, кто остался в тумане, — мысль вспыхивает, тут же потухает, снова вспыхивает. Лучше не становится. Где-то вдалеке слышится чей-то вопль, знакомый такой, Чонгук даже отвлекается на него. Тэхён, впрочем, тоже, и взгляд умудряется оторвать: поворачивает голову на звук, чуть хмурится. Его губы тычутся в середину ладони, и думать становится чуть тяжелее. А звук все ближе. Точнее вопль. Все еще знакомый. Прям очень знакомый. Так обычно вопит Рю, когда ему удается перебороть Кацу в споре, и Чонгук каждый раз его прям от всей души понимает, потому что Кацу обычно даже мертвого может переспорить. Вот уж кому точно тумана не бояться. — Это случайно не- Тэхён не успевает предположить — разве что охреневше округлить глаза и отшатнуться от Чонгука. Примерно в это же мгновение из клуба тумана буквально вываливается взъерошенный Рю и бросается за борт. Точнее, он скорее не то что за борт — просто вперед бросается с такой скоростью, что Чонгук даже толком подумать не успевает — только протянуть руку и подхватить за плечо со своей стороны. Точно так же ловит Рю за плечо и Тэхён со своей стороны. Оба практически невозмутимо вытаскивают его обратно, переглянувшись между собой. Потом переводят взгляды на повалившегося на пятую точку Рю. Волосы всклокочены, бандана съехала на один глаз, грудь тяжело вздымается и опускается, а взгляд у того единственного, не спрятанного банданой глаза прям бешеный. Затянутый каким-то прям неподдельным ужасом, что даже удивляет, потому что Чонгук просто представить не может, что же он такого увидел в этом тумане, что его довело почти до ужаса с тем условием, что все обычно видят дорогих сердцу людей. А этот аж весь дрожит. — К-капитан, — а в голосе столько облегчения, что Чонгук невольно улыбается. Ему, наверное, никто никогда в жизни настолько явно не был рад. — Это просто иллюзия, успокойся. Никого там нет, — примиряющим тоном. Взгляд косит на Тэхёна, а тот стоит, щеки ладонями себе растирает, уставившись под ноги. Так, на него пока лучше не смотреть. — Точно? — Точно-точно, — протягивает руку. — Вставай. От кого так мчался? Рю цепляется за ладонь мертвой хваткой и с кряхтением встает на ноги. Отряхивается, нервно покусывая губы. — Да от матери, — и выдыхает тоже нервно, — ужас. Век бы ее еще не видел. Сидел себе со снастями разбирался, а тут она просто будто из палубы выросла и как начнет на обед звать. В гробу я ее обеды видал, — голос у него дрожит. — Никогда готовить не умела, знала это и все равно намеренно пичкала меня едой. Злорадствовала, — хмурится. — Ну и жуть, — обнимает себя руками. Чонгук кусает губу, опустив взгляд в ноги. Ладонь крепче сжимается на плече Рю — тот сжимается просто, покосившись куда-то в сторону. А Тэхён вот не кусает — смеется. В голос смеется, спрятав лицо в ладонях. — Рю, — едва выдавливает из себя, — в тумане видят только тех, кто дорог сердцу. Рю улыбается себе под ноги. Хочется сказать Тэхёну, чтобы он закрыл рот, но Чонгук только бросает на него предупреждающий взгляд, а сам Тэхён как будто даже раньше улавливает то, что сказал все-таки не то, что следует. Ему известно гораздо меньше, чем остальным членам команды, оттого и простительно незнание… некоторых событий в жизни Рю или кого-то угодно другого. Чонгук бы тоже хотел не знать, но он знает, и у него рвется сердце, когда в ушах снова тихо, легким воспоминанием, приглушенный плач с кормы корабля, звезды, плеск волн и ни души. Рю всегда думал, что он один, но на деле никогда не был один, просто Чонгук совсем не умеет утешать, оттого и слушал, печально вглядываясь в волны и в очередной раз спрашивая у них, почему люди продолжают стараться и все равно страдать. И что нужно сделать, чтобы не умирали близкие, не болели и не бросали? Вероятно, никакого лекарства от этого нет. — Ага, — а Рю криво улыбается, осторожно снимая руку Чонгука со своего плеча. — Но пусть лучше в сердце останется, а не на «Фаэтоне». Меня еда Тито вполне себе устраивает. Золотые слова. Капитан тоже улыбается. Становится чуть легче от того, что хотя бы одного заплутавшего они нашли. Остались еще кто?.. Юнги, Хосок и Джэхён? — Юнги и Хосока можно сразу вместе искать, — Тэхён будто читает мысли. Подхватывает. — Джэхён был у штурвала. Да оно-то понятно… — А Юнги, — впрочем, продолжает Рю, — вроде как пошел на нижнюю палубу. — А туман, чисто теоретически, может напасть сам? — Чонгук, на самом деле, просто больше и правда предполагает, но, только предположив, понимает, насколько это вообще жутко. Даже Тэхён — и тот напрягается. — Не знаю, — и хмурится. — Я никогда в него не попадал. Ага, за пределы Лионии не плавал, туман никогда не видел, Звездный пролив — тоже, чайки его не клевали, а киты не били хвостами. Он точно пират? А, еще и не любил никогда и не… целовался. Чонгук раздражается. Дурацкая мысль, и к чему она? Толкает язык в щеку, чуть нахмурившись, а потом перехватывает взгляд Тэхёна, зачем-то уставившегося ему в лицо, и практически дергается куда-то вглубь тумана. Надо искать остальных, да. — Стой, капи- Уйти далеко не получается, потому что за воротник тянут обратно, но это — без слов. Даже думать не надо, кто это, тут на судне только один такой, кто может себе позволить вот так внаглую схватить капитана за шкирку. — Совсем сдурел? — хотя говорит Тэхён в целом даже спокойно. — Куда собрался? — Там что-то впереди, — а Рю — неспокойно. Матушка его покойная, наверное. Чонгук щурит глаза, вглядываясь в клубы тумана перед собой, и… да, впереди что-то. Чем-то определенным его назвать тяжело, потому что это уже далеко не фигура старика Чжоу, тот вообще растворился где-то на носу корабля, а это… просто туман. Все еще. Просто туман, но более плотный, принимающий слабые очертания какой-то неясной фигуры, будто не решил, кем именно обернется. Возможно, все дело в том, что их тут сразу трое, а троим не угодишь одной иллюзией, вот оно и клубится неясным нечто и движется вперед. На них движется. Тянется неясными руками, и Чонгука пробирает дрожь от мысли, что стоит коснуться — пропадешь навеки. — Возможно, все-таки может напасть, — голос Тэхёна все еще подозрительно спокойный, — ну… по крайней мере, если я тоже вижу это дерьмо, то оно точно опасно. Для всех нас. Отличное уточнение. Спасибо. — Уходим, — отрывистое. — Куда? — Куда-нибудь, где вот этого, — Чонгук нервно тычет пальцем в сгусток тумана, — не будет. — Чем дольше вы болтаете, тем оно ближе, — Рю, судя по голосу, близок к истерике. Тэхён пожимает плечами. Делает шаг в сторону. Рю моментально двигается ближе к нему, а потом и вовсе обгоняет, торопливо идет вперед, и Чонгуку не остается ничего, кроме как последовать за ними. Не то чтобы он сильно сопротивлялся этому решению. Панике поддаваться не хочется, но надвигающееся «вот это» нервирует. Прям сильно нервирует. Мысль о том, что Юнги, Хосок и Джэхён где-то на палубе потерялись в этом тумане — тоже. Ужасное ощущение. Надо шевелить ногами. — Если я правильно понял, — Рю больше бормочет под нос, и его едва ли можно услышать, — то мы недалеко от штурвала. Там должен быть Джэхён. — Если он еще там. — Тэхён, ради Марэ, прикрой рот и не хорони никого раньше времени. — Я не строю ложных надежд. — Нет, ты их просто рушишь. — Вы можете не ругаться хотя бы сейчас? — Они только ругаться или целоваться умеют, — внезапное со спины, отчего подскакивают на месте все трое, даже Тэхён! — Но целоваться — только за закрытыми дверьми, так что даже не надейся. Чонгук не понимает, что испытывает, когда оборачивается. Облегчение, наверное, но оно настолько ясно смешивается с негодованием, что капитан в целом теряется потому, что не может определиться с тем, какую эмоцию использовать. Впрочем, Рю решает все за него, когда с радостным возгласом отталкивает его в сторону и почти вешается Юнги на шею. — Боже, хоть кто-то адекватный! Даже смешно то, как Тэхён многозначительно выгибает бровь. Он себя что, адекватным считает? — Отцепись. — Я знал, что тебя точно не сожрет туман, — Рю, очевидно, не отцепляется, разве что только отстраняется на вытянутых руках, и Чонгук хмыкает с постного лица Юнги. Оно у него, конечно, всегда такое, но сейчас даже прям как-то особенно. Тэхён, наверное, тоже поэтому усмехается. — Что, даже ненадолго не поверил в иллюзию? — не может не поинтересоваться. Но тут, на самом деле, даже Чонгуку любопытно, потому что Юнги в целом не выглядит как тот, кто увидел какого-то очень дорогого сердцу человека. Вот даже совсем не расстроенный, не испуганный. В общем, привычно никакой. Таким он бывает всегда, и Чонгук даже испытывает от этого какое-то облегчение. Тэхён бы, наверное, снова полез в душу со своими нравоучениями о команде. И снова он. — Какие иллюзии? — Юнги выгибает бровь. — Белые сгустки тумана в белом тумане, — передергивает плечами. — Масло масляное. — Чего?.. — на большее слов у Рю не находится. Хотя это, наверное, повод для радости, да? Что у Юнги нет того, по которому он скучал бы настолько, что он мерещился бы ему в тумане. Чонгук даже завидует, но не сильно удивляется. Это как будто тоже похоже на него. Возможно, Юнги просто в целом не умеет привязываться к людям — идеальный член команды. Чонгук поэтому к нему питает какую-то особую любовь. К Тэхёну — нелюбовь, но целуется почему-то все еще только с ним, и снова он навязчивыми мыслями проникает в голову. Может, туман еще и на них влияет? Будто никакого спасения от него нет. — Мертвое должно оставаться мертвым, — это все, что говорит Юнги. Ладонь Тэхёна ложится на плечо. Чонгук только в этот момент понимает, что на палубе — холодно. Туман стелется по коже неприятной прохладной дымкой, только усиливая ощущение мороза, оттого и от прикосновения расползаются мурашки под рубашкой. Пальцы у Тэхёна оказываются еще холоднее, чем как ощущаются сквозь рубашку, и Чонгук не думает, когда сжимает его ладонь своей чуть сильнее, а потом и вовсе перехватывает за запястье, чтобы снять с плеча, но все равно не отпустить. Тэхён глядит на это обреченно, со слабой улыбкой на губах, а потом поднимает взгляд к глазам Чонгука на пару секунд. Что-то хмуро высматривает, и, видимо, то, что высматривает, ему не особо нравится, оттого и кусает губу. Отворачивается. — Джэхён в порядке. Мы быстро поняли, что это туман мертвецов, так что он не ведется, не переживай. Пытается вывести корабль из тумана. Хотели бросить якорь до того, как стало совсем ничего не видно, но передумали. Непонятно, движется он или нет, так что лучше, наверное, самим из него выплывать. Только… Вэй пропал. Не знаю, где он. — Молодцы, — даже гордость берет. — Вэй в кубрике, не переживай. Такой громкий вздох облегчения, что даже улыбаться тянет. Все-таки привязывается. Все этим грешат, даже Чонгук. — И славно, — Юнги идет так, будто видел в этой жизни все, поэтому и одно из самых жутких явлений на море его совсем даже не пугает: широким шагом, немного торопливо. — Хосок где? Ладно, возможно, оттого и идет так торопливо. — Ты можешь попробовать покричать, — Тэхён, кажется, ехидничает. Отыгрывается за то, что над ним до этого открыто поиздевались? Вполне себе. — Может, он услышит тебя и прибежит. Только Хосок не прибежит. Юнги бледно щурится в туман, в какой-то момент просто затормозив на месте. Вытягивает ладонь перед собой: — Мачта. — Жаль, что носом не пропахал, — да, Тэхён точно отыгрывается. — Хорошо, что я не целуюсь с теми, кто меня бесит. — Уверен, что хорошо? А то иногда на тебя посмотришь, и прям жалко становится. Хосок-то не догадается, если ты только его посылать и будешь. — Вы серьезно? — Рю почти хнычет. — Мы типа прям в любой момент можем помереть, а вы тут решили поспорить из-за того, кто кого целует, а кто нет? Тэхён обиженно поджимает губы. Нет, в плане реально обиженно. Отворачивается еще, в сторону куда-то глядит, прибившись плечом к плечу Чонгука. Последний косит на него взгляд и еле сдерживается, чтобы самому над ним не пошутить. Щеки-то красные. Вот чего он так на Юнги выпендривается — гордость задели. Хорошо, что Чонгук без комплексов. — А если серьезно, — приходится взять все в свои капитанские руки, пока Тэхён не начал кого-то от смущения грызть. Тем более что Чонгук не уверен в том, что в жертву выберут не его. — Где вы в последний раз видели Хосока? — На рею он лез. Паруса махали. — Хосок! — Рю кричит. Тишина. Только плеск моря, и, кажется, если прислушаться, можно услышать даже, как плавно перетекает туман по палубе. Будто действительно крадется, медленно-медленно. Где-то вдалеке вновь мерещится фигура старика Чжоу, и Чонгук невольно на нее засматривается — желания броситься к нему нет, только лишь горько на кончике языка, немного… больно. Все еще. Но оно всегда будет болеть. Тэхён тоже, кажется, туда пялится. — Лучше бы вы так друг на друга пялились, — Юнги комментирует, впрочем, совершенно беззлобно. — Быстро оба отвели взгляды, это просто сгусток тумана. А работает как настоящий дурман. Такое тяжелое чувство сразу наваливается, будто и в голове тоже туман, мысли путаются, а стоит и правда отвести взгляд — все проходит. У Тэхёна его тоже немного потерянный, наверное, сам вполне себе ощущает все прелести воздействия дурмана на себе. Дергает еще на себя. — Какого?.. — лоб больно прилетает Тэхёну же в лоб, отчего шипят оба, а потом бедствие пятится назад, продолжая тянуть за собой, а Рю смято матерится. Юнги не слышно вовсе. — Сзади, — нервное. — Слепой-ним, шевели ногами. Сгусток тумана? Что там сзади? Обернуться он не успевает, только чувствует холодное прикосновение к шее, будто даже просто дыхание, а потом Тэхён еще более упорно тянет на себя, напряженно вглядываясь Чонгуку за спину. Что будет, если его коснуться? Тумана коснуться. Пропадут? Становится страшно, когда обернуться все-таки получается, а там опять старик Чжоу, и снова дышать становится тяжело. Но больше от того, какие у него пустые глаза. И правда мертвые. Лицо расплывается в дымке, кривится, растягивается, отвисает рот, когда он тянет свои дымчатые руки к лицу и пытается что-то сказать, но звуки выходят похожими просто на мычание. Будто и языка у него тоже совсем нет. Это даже не жутко — Чонгук буквально деревенеет, едва ли ощущая, как ему в плечо впивается ладонь, вероятно, Тэхёна. Он же что-то шипит на ухо, но разобрать его слова практически невозможно из-за стука сердца. А потом старик Чжоу рассеивается. Буквально. Просто — пуф — и как и не было. Только обычный белый туман, будто все больше и больше приникающий к палубе. Уходит? Возможно, оттого так и зверствует. — О, сработало. — Хосок… — Чонгук никогда не слышал, чтобы голос Юнги звучал настолько облегченно. Даже хочется это как-то прокомментировать, а язык отказывается шевелиться, и Тэхён, возможно, это чувствует, оттого и заглядывает в глаза хмуро. Взволнованно? Возможно, и это тоже. — Ты как? Даже странно слышать от него такое. Чонгук промаргивается. Качает головой, мол, все в порядке. Переводит взгляд на Хосока. Тот стоит буквально… впереди. В рассеивающихся сгустках тумана он выглядит как посланный богами дар, только разве что корзина с яйцами в руках портит все впечатление, и Чонгук не успевает толком обрадоваться, когда Рю тычет пальцем в эту корзину и спрашивает таким голосом, будто у него только что не тряслись поджилки: — Я, конечно, безумно рад, что ты жив, но яйца-то тебе зачем? Хосок пожимает плечами. — Если кинуть яйцом в это, — тычет пальцем ладонью себе за спину — все дружно переводят взгляды туда. И лучше бы Чонгук туда не смотрел. Правда. Глядеть на то, как по палубе расползаются армии вот таких сгустков, которые по приближении начинают принимать одну из самых нелицеприятных форм старика Чжоу, даже не жутко становится — скорее неприятно. Ощущение, будто все хорошее, что он помнит о человеке, что буквально подарил ему счастливое детство, вынули и осквернили, — они пропадают. Вместе с яйцом. А потом переводит взгляд на Юнги. Улыбается еще. — А чего бледный такой? Все в порядке? Замерз? — Я всегда бледный. — Но когда Хосок теряется в тумане, — Тэхён хмыкает под всеобщий вздох, — чуть больше, чем обычно. — Требовательно протягивает руку Хосоку: — Давай сюда яйца. — Пауза. — А давайте еще рыбу возьмем? — поворачивается с просветлевшим лицом. Чонгук закатывает глаза. Сам берет пару яиц из корзины. — Никакой рыбы. — Вы все конченые, — и Рю берет. — Мы буквально попали в какую-то непонятную жуть, а вы даже не пугаетесь. Конченые, — видимо, для того, чтобы укрепиться в этой мысли, повторяет. Наверное, именно поэтому Чонгук свою команду и любит — усталая мысль. Но до того правильная, что даже сопротивляться ей не хочется. Потому что конченые. Хотя он бы сказал, что безбашенные. С такими совсем не страшно. Даже умереть. Но умирать он не собирается. Ему же мир еще спасать. Точнее, не ему, а Тэхёну, да. Тэхёну, что прицеливается яйцом все еще с выражением полного блаженства на лице. — Ура, на завтрак у нас не будет яиц, — ну кто бы сомневался? — Может, зарубим по этому случаю курицу? Вот же… — Солнце мое, боюсь, тебя потом Тито зарубит. — Если Чонгук его не опередит. — Просто заткнитесь. Капитан, скажи им. — Заткнитесь. — Есть, капитан! — А я не часть твоей команды, понял? Курицу мне заруби. Чонгук прикрывает глаза, тяжело вздохнув. Но это не грустный вздох — скорее обреченный, но обреченность эта хорошая. Есть дни, когда он все-таки ужасно скучает: по прошлому, по давно ушедшим, по ласковым рукам и улыбкам, по детству, наверное. По старику Чжоу. По… Фаэтону. Ужасно скучает, на самом деле. И все-таки хорошо, что в те моменты, когда скучать он начинает чуть больше, чем просто ужасно, рядом находится кто-то, кто заскучать ему не дает. Наверное, в этом и есть смысл тех слов, что пытался донести до него Тэхён?