Море пророчит бурю, карты — любовь

В нас существует нечто более мудрое, нежели голова. Именно, в важные моменты, в главных шагах своей жизни мы руководствуемся не столько ясным пониманием того, что надо делать, сколько внутренним импульсом, который исходит из самой глубины нашего существа.

Артур Шопенгауэр

В первый день на службе в качестве «стража морей» Чонгук чувствовал себя гораздо некомфортнее, чем порой в улочках Пернатого, когда каждая щель пялилась на него, как на кусок мяса. Ветер поддувал в пока еще сложенные паруса, напряженно стоял рядом Чимин, единственный, кого Чонгук знал до того, как Намджун собрал команду. Он был даже слишком добр, когда сказал, что если с кем-то сработаться не получится, поменяет. Хоть всю команду. Ради одного Чонгука. Чимина, впрочем, Чонгук выбрал сам и менять уж точно не планировал. Тот тогда разве что посетовал, что как-то это слишком для одного человека. Потом с ужасом подумал, что им и правда надо сработаться. Быть капитаном было странно, потому что ответственности больше, и старик Чжоу на такую жалобу только раскатисто рассмеялся. У него почему-то не было сомнений в том, что у Чонгука получится. Хотя Чжоу всегда верил в Чонгука больше кого-либо другого. Это успокаивало. Не успокаивало то, что Хосок, например, был старше на два года, а Чонгуку только-только двадцать два исполнилось, совсем молодой, куда ему старшими командовать? Еще хуже был блеклый взгляд Юнги, например, а еще больше напрягали бугристые шрамы на руках Гая — тот выглядел огромным, массивным и еще более хмурым, чем Юнги, когда сжимал между пальцами сигару и пилил взглядом Чонгука, как будто очень сильно недовольный. Особенно сильно привлекли как раз эти шрамы на руках, и мысль о том, что это вообще невежливо, померкла за обычным человеческим любопытством. Гай рассмеялся. Еще страшнее Чонгуку стало, когда он узнал, что Гай старше его аж на четыре года. Зато Хосок как-то поблек. Забавно было то, что, несмотря на странное первое впечатление, Чонгук все равно подумал, что поладить получится. Эту мысль он еще много раз отгонял, особенно по ночам, когда кто-то из ребят снова ругался на палубе, или в дни шторма, пока Кацу материл Хосока, пытаясь первее залезть на рею. Гай именно тогда шепотом поделился, что шрамы у него оттого, что в детстве у родителей были не самые приятные воспитательные методы, и он бы на месте капитана, то бишь Чонгука, кинул бы этих двоих в бочки головами вниз. Это была шутка, но тогда Чонгук понял, что с юмором у Гая не все в порядке. Сам Чонгук тогда не смеялся, а судорожно пытался понять, как ему этих расклеивающихся и ругающихся склеить. Рю плевался на уху Тито, говоря, что дома готовят лучше, Хосок ворчал из-за его длинных волос. Но волосы Тито — длинные и кудрявые, зависть любой девушки — были самой настоящей гордостью, поэтому обрезать он их отказывался наотрез. Чимин подарил ему красивую бандану, ночью Кацу пришил к ней хрустальную звезду на лоб, утром все трое соскребали соль с палубы под скучающим взглядом Чонгука. Это за то, что умудрились подраться. Джэхён вытягивался по струнке и переставал дышать, стоило только на него посмотреть, и только тогда Чонгук узнал, что у него, оказывается, пронизывающий и тяжелый взгляд — об этом по секрету сообщил Юнги. Еще Юнги сообщил, что в первый день их совместного плавания Кацу плакал, потому что боялся, что его выгонят — балбес на нервах не смог с первой попытки нормально повязать парус. Даже странно это вспоминать спустя пять лет совместных путешествий, стольких дней на одном корабле, что должны были не просто притереться уже — срастись. Возможно ли после такого не бояться их потерять? Чонгук хмурится от этой мысли, а Джэхён улыбчиво заглядывает ему в глаза и похлопывает по плечу: — Можешь еще поспать, я не сильно устал. И зачем он такой?.. Врет же — по лицу видно: оно у Джэхёна бледное от недосыпа, немного осунувшееся, а глаза красные. Чонгук мотает головой. — Иди. Разница между командой и Тэхёном в том, что первая всегда беспрекословно подчиняется приказам, а последний — никогда. Он вообще всегда себе на уме: то лжет, то внезапно делится чем-то личным, то прильнет к ладоням, сгорая от смущения, то закатит глаза, сморщившись. Чонгуку с ним тяжело. И легко. Странное ощущение. С командой тоже было тяжело, но тяжесть это была другая: не было страха довериться, но был страх не поладить. С Тэхёном получается совершенно наоборот. Он заполняет все мысли, буквально вытесняет, иногда цепляется за капитана, как капризный ребенок, зачем-то дергая на себя, и дергает сильнее, если Чонгук противится. Ему надо противиться, что бы это ни было, потому что… да потому что Тэхён явно просто привораживает его, а Чонгук ведется, как маленький. Ему казалось, что он перестал вестись еще давно, еще после Фаэтона, но, возможно, из них двоих в ласке все еще больше нуждается Чонгук. Это особенно странно. Ну и зачем ему нужна ласка? И от кого? От Тэхёна? Иногда хочется столько всего у него спросить, что мысли в голове перемешиваются, а иногда хочется спрятаться от него где-то в трюме, но Тэхён в такие дни пристает особенно сильно: хватает за руки, что-то ворчит, если Чонгук артачится. — Да ты как дикий кот прямо, — его это отчего-то веселит, а Чонгук устало думает, что диким котом был Тэхён, но почему-то и тут все перевернулось с ног на голову. Как будто в бочку кого-то все-таки пихнули. Возможно, Тэхён — Чонгука. Становится жутко от того, что там уже не просто последствия, там уже конечная. Результат налицо. Этот результат рассыпается мурашками по коже, и на них Тэхён любит смотреть особенно долго, а потом поднимать свой слишком ярко и ненастояще синий взгляд в такие моменты и ничего не говорить. Всматривается. — Останови меня, — иногда просит еще. — От чего остановить? Тэхён опускает взгляд на свою руку — та за пару мгновений до этого убирала налипшую со лба челку, но только потому, что ладони Чонгука в масле, не более. Хотя последний все равно попытался отстраниться. И зачем только? Страшно, что привыкнет, а Тэхён потом растворится с плеском волн, ищи-свищи его. От такой мысли по ночам сердце сжимается так же, как оно сжималось, когда прощалось с Фаэтоном, но о нем себе Чонгук всегда особенно упрямо запрещает думать. Каждый раз больно и обидно, что его благословение появилось и растворилось тут же. Тэхён не растворяется, но все равно как будто ускользает сквозь пальцы. Всегда хочется его поймать, а потом становится до скрипа зубов яростно, что нельзя. В последние дни напоминать себе о том, что Тэхёну нельзя верить, становится еще труднее. И с ним труднее в целом. Сердцу особенно — подневольное. Хотя с людьми в целом не бывает легко, потому что каждый уникальный, и потом, когда привыкаешь к этой уникальности, когда находишь в этой же уникальности что-то очаровательное, всегда тяжело расстаться. А расставаться рано или поздно всегда приходится. Этот урок Чонгук с детства пытается усвоить, но каждый раз неудачно. И если к мысли о том, что и с Тэхёном однажды придется, отправится же потом обратно на Обезглавленный и будет там до самой старости ждать казни, Чонгук давно привык и скорее даже изначально знал, то с командой?.. Смог бы он с ними просто расстаться? Отпустить на сушу, если вдруг надоест море. Хуже только — в объятия Изарры. Смог бы? Наверное, да. Не то чтобы у Чонгука спрашивали бы, но он по крайней мере всегда немного к этому готов. Тэхён говорит, чтобы он не думал и поступал так, чтобы потом не жалеть, но капитан скорее будет больше жалеть, если привяжется сердцем так, чтобы потом пытаться лезть в море в поисках обломков ушедшего на дно судна. Так, чтобы потом всю жизнь холить и лелеять, ища в прохожих капюшонах тень знакомой благословленной улыбки. — У тебя такое лицо, как будто ты впервые решил хорошенько подумать. Тэхён привычно занимает место прям перед штурвалом, чтобы как следует отвлечь, свежий, удивительно выспавшийся, только с чуть опухшими глазами и таким беспорядком на вихрастой голове, что даже забавно становится. Еще забавнее становится только тогда, когда ему в эти вихры цепляется клювом чайка. — Карма, — Чонгук дергает уголком губ. То, что бедствие ему не отвечает, неудивительно. Всегда игнорирует тогда, когда вот так смешно и просто опозорен. Гордый потому что. А пираты же ведь обычно не гордые — наоборот, неприхотливые, кровожадные и просто жадные. Тэхён все еще кажется неправильным. Борется стоит с чайкой, ворчит, фыркает, отмахивается, а потом Чонгук, кажется, сжалившись, перегибается через штурвал и дергает за предплечье к себе. Птица, почуяв кого-то чужого, кто не патлы бедствия, взметает в воздух, звучно хлопнув крыльями и заскрипев. Тэхён провожает ее недовольным взглядом, тут же приглаживая свои волосы, морщится, кривится, но недолго: пока она не растворяется белой точкой в небе. Вот тогда он уже смотрит на капитана. Внимательно смотрит. Настолько внимательно, что Чонгук даже не сомневается в том, что услышит: — Легенду о Вине знаешь? — Сказки с утра пораньше пришел мне рассказывать? — хмыкает. Пальцы перебирают мягкость спутанных чайкой волос, расправляя, убирают пряди со лба, и Тэхён подставляет лицо, тут же довольно зажмурившись. Нравится ему, видите ли, когда капитан все-таки ласковый. — Так знаешь? — Какую именно? — устало. Сдается потому что. — О том, что она покровительница Винии, разве что только. — А о том, что она была близкой подругой Гигны, знаешь? Тэхён улыбается уголками губ. Немного хитро, опять подначивающе, будто снова собирается вешать лапшу на уши. Чонгук цокает языком, недовольно уставившись в его лицо. Совесть ищет. И правду. Ответы. Да хоть что-нибудь. — Нет. — Ну вот, теперь знаешь, — до того довольно, что хочется закатить глаза. — Вина пытается оживить Гигну через сердце моря, источник ее силы, оплетая его своей листвой. — Ага, — не то чтобы Чонгук сильно заинтересован, но уже просто научен опытом, что, пока Тэхёна не выслушает, тот не угомонится. Как бы капитан ни противился. — Дальше что? — Чтобы спасти мир, надо прибыть к сердцу моря и вырубить листву, а также обрубить канал, удерживающий Винию на ладони, чтобы прогнать с нее Вину. — Каким образом это помешает Вине и дальше жить на ладони? — Ну она же одна из самых слабых богинь. Нахождение в другой среде ее просто убьет. Эти лозы прям по самому дну от Винии тянутся. — Почему тебе постоянно хочется скинуть какой-нибудь материк с ладони Гигны? — это не негодование или недоумение — скорее смешок, но грустный. — Потому что я патриот, конечно же, — важно кивает. — Хочу, чтобы была только одна наша великая Лиония. — И ты будешь наблюдать ее величие из своего крошечного окошка в темнице на Обезглавленном? — насмешливо щурится Чонгук. — Главное, что с головой на плечах, — умничает стоит. Тэхён много что рассказывает, но чаще всего — всякий бред. Реже, когда настроение чуть менее шкодливое, может поболтать о чем-то серьезном, еще реже — поделиться чем-то личным. Чонгук досадно думает, что чаще все равно ждет всегда от Тэхёна тех самых коротких личных откровений, чтобы прям целиком в душу залезть, а не всей правды. Не того, что важно действительно. Может, оно и неважно. Плывут же к сердцу моря. Ужасное чувство. От него хочется сбежать хотя бы просто на другой конец корабля, просто спрятаться, чтобы Тэхён не глядел в душу своими красивыми глазами и не улыбался мягко, делясь какими-то глупостями, как будто совсем не боится последствий. А он ведь боится — это его слова. Чонгука они тоже стали пугать. — Если бы не мой дар, я бы сейчас был без правой ноги, кстати. Можешь представить меня с деревяшкой? Мне ее пытались отрубить топором, но тот сломался, едва успев коснуться кожи. Я тогда, кажется, пару яиц украл на завтрак, а поплатился бы ногой. — Страшно было? — Не страшнее, чем ждать, когда сломается гильотина. Я вообще бесстрашный, ты разве не заметил? Заметил. Чонгук прикрывает глаза, проводя пальцами по воздуху. На подушечках приятное щекочущее чувство, которое всегда возникает, стоит собрать ими рассыпавшиеся пряди волос с лица. Тэхён обычно предпочитал их сдувать, а теперь ждет, подставив лицо, и всегда так внимательно смотрит на Чонгука, будто и правда что-то жуткое в нем видит. То удивляется, то грустит, то, наоборот, весь смирнеет, а иногда как будто чешется весь от желания сделать какую-то гадость — никогда не знаешь, чего именно от него ждать. Иногда Чонгуку кажется, что Тэхён снова пытается намеренно вывести его из себя и оттого еще больше злится, когда получает в ответ только слегка недоуменные взгляды. Они уже давно перестали воевать, чтобы вновь хвататься за оружие — это неправильно. Те самые последствия. Последствия-последствия-последствия. Как же они тогда мир спасут? Спасут ли? Намджун в заботливо принесенном блюдечке с утра пораньше выглядит хмуро и взволнованно, и Чонгук, усаживаясь на стул и привычно склоняя голову, думает, что прекрасно понимает его. Его величество, наверное, те же самые вопросы волнуют. — Приветствую, ваше величество. — Сколько вам еще плыть? — напряженное. — Около десяти дней до Хорды. Остановимся там, чтобы пополнить запасы, а потом сразу к Сердцу моря. — Ким Тэхён что-нибудь еще рассказал? Чонгук вздыхает. Рассказать-то рассказал, но после его рассказа как будто больше вопросов появилось, и, как быть дальше, капитан понятия не имеет. Никто, наверное, не знает, один только Тэхён разве что, но у него есть ужасная привычка быть самому себе на уме. — Рассказал, как снять печать, — пожимает плечами. — И как? — Коснуться пламени тому, кто никогда не знал любви. Намджун удивленно выгибает брови. О, Чонгук понимает его реакцию. А где гарантии, что Тэхён действительно ее не знал? Есть же какая-то причина, почему он так сильно не хотел идти на «Фаэтон»? Или действительно не хотел расставаться с шансом загадать свое желание? — Ты ему доверяешь? Вопрос сразу в сердце. Насквозь. Даже стыдно становится за свое молчание, потому что «да» ответить очень хочется, потому что верит, правда верит, но верит совсем не тем словам, которые ждет весь мир и Намджун в особенности. Чонгук другим словам Тэхёна верит: о боли, о чувствах, о дурацких ананасах. А есть ли разница вообще, что там с миром в таком случае? Стыдно перед императором, даже просто перед другом в первую очередь, Намджун… он ведь рассчитывает на Чонгука, ждет, что он действительно остановит весь этот кошмар, а он что?.. Ждет от Тэхёна откровений. Только вот не тех. Каждый раз не тех. — Я понял, — Намджун тоже тяжело вздыхает. — Он не плохой, — вырывается против воли. Потому что действительно не плохой. Он спас «Фаэтон»… сколько? Да даже не сосчитать сколько раз. Отводит от воронок, а ведь ему вообще можно не бояться, хоть сейчас в воду прыгать и плыть до Обезглавленного может. А если солгал? Может, просто преувеличил? — Он спас «Фаэтон», — вздыхает, — несколько раз. И меня… Много раз. Бесчисленное множество раз. Фаэтон, наверное, посмеялся бы тому, что его великий полководец полагается на помощь преступника, у которого еще и вдобавок совести нет. Чонгук невольно улыбается этой мысли. Ему и правда на каких-то бессовестных везет всегда, вон Фаэтон тоже говорил, что совести у него совсем нет. А есть в итоге у обоих. Возможно, только у Чонгука и нет, раз он молчит обо всех своих переживаниях и просто ждет чего-то не совсем для него ясного. Впрочем, Намджун не пытается выяснить больше: хмуро рассказывает о том, как волнуется народ, что вода поднялась уже на пять метров и некоторые города затапливает, что послы из Монтосы прямым текстом говорят, что это все вина нынешнего императора, что нельзя было прерывать род Лиона, что это гнев богов и прочее, прочее, прочее. Мир на грани войны. И разрушения, и Чонгук в это мгновение чувствует, как на его плечи падает груз еще более тяжелый, почти неподъемный. На всю их команду падает, на Тэхёна, а тот заглядывает в щель, приоткрыв дверь, видит блюдечко, воду, машет ладонью, кажется, привет передает. Чонгук закатывает глаза. Намджун желает удачи и привычно попутного ветра, а Чонгуку не попутный ветер нужен. Ему ответы на вопросы нужны, но уже знает, что их не получит. Не от Тэхёна. Может, тот их в могилу с собой унесет, но эта мысль до того противная, что Чонгук не сдерживает порыв скривиться. — Во-от, — а Тэхёну только повод дай поныть, — даже капитан уже на рыбу морщится! Тито, почему ты еще не научился превращать ее в мясо? — А почему ты еще не научился вынимать свои глаза как драгоценные камни? — А почему бы вам просто не заткнуться и есть молча? Юнги глядит пронзительно и холодно, хмурится, закатывая рукава рубашки. Снова жара напала, и Хосок скоро обязательно начнет ныть, чтобы ему подморозили ладошки. Однажды Юнги не выдержит и просто обратит его в ледяную статую. А пока вот терпит. Чонгук тоже просто терпит, кажется, будто Тэхёна. На деле каждый раз думает, что просто себя. Себя терпит, к себе прислушивается и в себе пытается разобраться. Тэхён, например, явно от приступа мыслей не страдает: ходит довольный, расслабленный, оттого и более притягательный. Он вон даже нос свой в компас Чонгука засовывает, а там стрелка вертится как бешеная, будто тоже куда-то свинтить с корабля хочет. — О, — еще так брови забавно домиком выгибает, — хочешь починю? — А ты у нас своим взглядом еще и стороны света можешь на свои места возвращать? — с хмыком. Бедствие тоже хмыкает, зачесывает себе челку назад, встряхивает головой, чтобы она тут же упала назад, и вот зачем это все? Чонгук глядит на него с легкой улыбкой, но это лишь потому, что в последнее время на Тэхёна иначе и невозможно смотреть. Проводит линию на карте, делает запись в бортовом журнале. Снова смотрит на компас. Тот крутится, сбивается, никакого севера, а обычно это значит, что скоро придут гриды, но их все нет и нет. Капитан понятия не имеет, как это вообще связано, но, может, те просто сами холодные, как этот север на компасе, вот стрелка и беснуется. А впереди самое сложное для кораблей место: Рифы Морского Палача. В них столько кораблей разбивается, что его даже принято звать проклятым. — Да не проклятое оно, — Тэхён к ночи вечно кутается в свою шубу, хотя ведь совсем не холодно. — Там же реально обычные рифы. Неумелые моряки натыкаются на них килем, и все. — И к каким морякам ты причисляешь меня?.. — Джэхён спрашивает тихо и даже несмело, пока дожидается, когда капитан сделает все отметки на карте и пойдет спать. Чонгук, если честно, понять не может такой реакции, потому что их штурман так-то десятки раз плавал в эти проклятые воды. Зачем волноваться? — Я причисляю себя к умелым, — Тэхён обезоруживающе улыбается. — Но ты тоже ничего. Не утонем. Конечно не утонут, у них же на судне волшебное бедствие, его все опасности обходят стороной, и Чонгуку тоже по-хорошему обходить бы, а как-то не получается. Даже не потому, что не хочется— Тэхён сам в него всегда чуть ли не носом упирается. И ведь что-то еще про последствия заливал. Глядит с утра воспаленными, красными глазами, будто всю ночь книги под колыханием крошечной свечи читал, но он скорее в море пялился. Бессонница его, что ли, мучает? Чонгук заглядывает в эти глаза, выгибает бровь. Даже из каюты не успел выйти толком, а на него уже налетают. Разве он не должен был там… избегать Чонгука? Как будто бы так было бы правильнее: пресекать любое общение на судне, чтобы ненароком не влюбиться. Ну… это чтобы последствий там всяких не было. Это слово даже начинает бесить. — Чего? — выгибает бровь. — Доброго утра мне пожелать решил? Так вот, теперь оно точно недоброе, — беззлобно. Будто ворчит по старой привычке. Тэхён растягивает губы в приторно милой улыбочке. — Как я и рассчитывал, — и разводит еще руки в стороны, мол, ты только не обижайся. Бедствие просто отодвигается в сторону. Руками Чонгука. Они, правда, задерживаются на плечах, пока взгляд что-то безмолвно выискивает во взгляде напротив. Не находит, если что. Сам Тэхён разве что языком по губам мажет, будто слова подбирает, чуть хмурится. Хватается своими ладонями за ладони Чонгука на своих плечах и не дает себя двинуть. Снова сопротивляется, а у них дел вообще-то много: надо проверить состояние якоря, а то им плыть до Хорды всего неделю осталось, посчитать провизию, там еще Кацу что-то про рею говорил, не дай бог треснула, у них же паруса обрушатся. — Капитан-ним, — подбирает наконец-то слова, — ты когда-нибудь видел Морского Палача? Да его ж вообще никто не видел — просто вымысел. Нет, есть, конечно, сумасшедшие, что особенно любят разгонять легенду о том, что в этих опасных рифах действительно живет огромное чудовище, спрут такой величины, что мог бы корабль пополам переломить, но это же, ну… просто байки. Откуда в их мире взяться такой громадине? Боги были настолько жестоки, что решили наградить людей Морским Палачом? Мало им тумана, ага. Звучит забавно, с учетом того, что они людей покинули уже очень давно. Но и на Морского Палача, конечно же, у великих сказочников есть свое объяснение: легенда о том, что проделки морской нимфы Шери, той самой, что до того оскорбилась, что одной Марэ выделили целый океан, а остальным пришлось бы делить водное пространство с ней. Именно она в качестве дара преподнесла людям спрута, чтобы он забирал людские жизни, а вера в покровительство Марэ угасала. И теперь всякий раз, когда Шери обращает свой взгляд вниз и вновь видит ладонь Гигны, то вскипает настолько, что Морской Палач выплывает на поверхность, топит корабли и утягивает на дно несчастных попавшихся ему на пути моряков. А Тэхён вот утверждает, что Шери вообще мир уничтожить пытается, и кому верить? — Нет. — О, — он забавно приоткрывает рот. Но это всего на мгновение. Еще отходит подальше, отпустив ладони Чонгука. И улыбается. Как же страшно он улыбается. — Тогда спешу представить. Морской Палач, — и широко разбрасывает руки в стороны. В это же мгновение за его спиной, за бортом, на поверхность вылезает огромная щупальца. Даже не вылезает — взметает так резко, что Чонгука окатывает струей воды, а Тэхён звонко хохочет с его мокрого и обескураженного лица. Только это не смешно. Никому не смешно, и лица у всех напряженные, бледные, один только Тэхён почти сияет. Удалось показать Чонгуку что-то новое, ха-ха. Не то чтобы он рад тому, что ему довелось увидеть Морского Палача. Не то чтобы он рад тому, что спрут из легенд все-таки существует. — Корабль не сломается, — Тэхён перестает улыбаться. Сводит брови к переносице, кажется, чувствует напряжение Чонгука. — Полчаса максимум, и Палач спрячется. Он не может долго находиться на солнце. Иссохнет. Только проблема в том, что тут даже не столько за корабль страшно… Даже если с «Фаэтоном» ничего не случится, то с людьми на нем… Чонгук с ужасом глядит, как над мачтой возвышается огромная скользкая голова. Просто голова, и старые, будто заплывшие глаза раскрываются, являя желтые, как залежавшийся пергамент, радужки с черным прямоугольным зрачком. Глазные яблоки шевелятся с таким мерзким хлюпающим звуком, что по коже бежит дрожь, а потом взгляд чудовища устремляется прямо на палубу, на Тэхёна устремляется. Щупальца чавкают, будто облизываются, заносятся хлыстом прямо над палубой, а потом… падают. Тэхён успевает отскочить в последний момент. Все ли живы после такого удара? Разлетаются бочки, коробки, кто-то вскрикивает. Это Кацу голос. Сердце замирает. А потом разбивается. — Кацу! Вэй с кряхтением стаскивает с него коробку со снастями, пытается оттащить в сторону. Снесло в него ударной волной. Придавило. Юнги морозит щупальца, но это, кажется, их только больше злит, и те извиваются с еще большей силой, разбрасываются. Сносят ударной волной, и Юнги врезается спиной в мачты со стоном до того болезненным, что хочется закрыть уши. Не переживать за корабль? А за команду? Морской палач не разрушит «Фаэтон», но… — Он тут просто всех передавит… Полчаса? А продержатся ли они эти полчаса? — Ты правда думаешь, что, если кто-то из твоей команды погибнет, тебе будет не больно? Слова Тэхёна буквально осколком в сердце. Настоящее пророчество. Потому что будет. Будет, ужасно будет, как бы он ни пытался этого избежать. А теперь его команду давят щупальца, и у Чонгука застревает в глотке воздух от ужаса. — Тэхён, — тот тут же переводит хмурый взгляд. Слушает. Хорошо, что слушает. Капитану кажется, что он даже себя не слышит, — то, что ты сказал про свой дар… Это точно правда? Тебя нельзя убить? Теперь напряженно кивает: — Никак нельзя. Можно ли ему верить? Чонгук оттаскивает его в сторону от потянувшегося к нему щупальца. Почему все чудовища так пытаются убить Тэхёна? — Ты не лжешь? — напряженно уточняет. Почему так… пытаются отобрать его кулон? Как ему спасти команду? — Не лгу. Правда не лжет? Чонгук крепко жмурится. Всего на мгновение жмурится, на большее у него просто нет времени. Довериться Тэхёну? Звучит как страшный сон. Кошмар наяву. Только то, что происходит сейчас — гораздо кошмарнее. Морской Палач их просто раздавит. Только Тэхёна оставит, потому что он неубиваемый. Правда неубиваемый? — Поверь мне. Чонгук выдыхает. Верит. Тянется рукой, и Тэхён только успевает инстинктивно отшатнуться назад, будто чувствует, понимает, чего хочет капитан, но не успевает. — Прости. И срывает кулон. — Что? Чонгук! А потом толкает. В лапы Морского Палача толкает, прямо в его кровожадные щупальца. Тот обвивается вокруг Тэхёна, сдавливает, буквально выдергивает его с палубы, скользит по корпусу, и это страшная картина. Не выдерживает и ломается от удара рея. — У нас пробоина! Конечно, Тэхёна-то больше на судне нет. Морской Палач забирает его себе. Уносит в море, действительно сползает с корабля, в воду сползает, обвивает щупальцами, и тишину разрывает такой крик ужаса, что у Чонгука кровь стынет в жилах. Кулон в ладони оттягивает вниз, внезапно такой тяжелый, что хочется его вышвырнуть. Хочется отдать уже в руки этому чудовищу, а ноги несут в каюту, ладони швыряют эту безделушку на стол, а потом сильно трясутся. Смотреть за борт нет сил. А если соврал? Нет. Нет, не соврал. Не мог. — Капитан! Страшная мысль. — Чонгук! А если он соврал, и Чонгук его просто своими руками сейчас убил? Нет, не убил. Нельзя поддаваться панике. Тэхён попросил верить. В первый раз попросил просто ему поверить. — Чонгук, приди в себя! Чимин кричит в самое ухо, трясет за плечи, но легче совсем не становится. Становится только хуже, паршивее, ужаснее. А если он сейчас убил Тэхёна? Если ему нельзя было верить? — Возьми себя в руки, — строго. — Мы не можем без тебя. И это тоже ужасно. Потому что Чонгук все еще капитан, потому что у его судна пробоина, потому что ранен Кацу, потому что у Юнги из затылка хлещет кровь, потому что он просто не может взять и оставить свою команду. — Пошли, — свой ужас приходится сглотнуть. — Джэхён, отплывай! Недалеко, просто на безопасное расстояние! Буквально на тридцать метров! Рю, потом бросай якорь! — Да, капитан! — Что с Юнги? Чимин мчится рядом, нервно кусая губы, тоже старается не смотреть за борт, но взгляд все равно магнитится. На щупальца магнитится, на Тэхёна в них, и его крик снова набатом бьет в ушах. — Я в порядке, — тот морщится на один глаз, стирая тыльной стороной ладони кровь со лба, — жить буду. Что у тебя с лицом? Чонгук даже знать не хочет, что у него с лицом, честное слово. — Меня мутит, — честно признается. — Если бы ты этого не сделал, мы бы все погибли. Хорошее оправдание, да? Тогда почему от него не легче? Только больше тошнит, и руки дрожат, пока пытаются залатать пробоину, Чимин рядом чертыхается, ворчит, что у него тоже не получается, а должно получиться. Только все на палубе, и раненые, и целые, понимают, что они живые только потому, что Тэхён сейчас… там. — Насосы, — Чонгук выдыхает, — проверьте. Вода набирается слишком быстро. А еще у них снова нет паруса. А еще Тэхён в щупальцах Морского Палача. Чонгук сам его туда толкнул. Кажется, его все-таки тошнит за борт. От холодной ладони Юнги на лопатках легче не становится от слова совсем. — Кацу в порядке? — голос хрипит. — В отключке, — Юнги утешающе улыбается, похлопав по плечу, — но живой. Все хорошо. Нет. Нет, не хорошо, но Чонгук об этом молчит, плотно стискивает зубы, лезет к пробоине, скидывает мешки с соломой, закрывает досками, кричит принести гвозди, и Рю едва ли не рассыпает их, когда спотыкается нога об ногу. — Ты был уверен в том, что делаешь? — только спрашивает. И ведь не о пробоине спрашивает, и от этого снова дрожат внутренности. Руки тоже дрожат, а потом надо вбить уже гвозди, заделать дурацкую дыру в корабле, откачать воду, и зубы стискиваются. Челка липнет на лоб, закрывая обзор. Перед глазами плывет. — Да. — А сейчас? А сейчас ему страшно. Но Тэхён… он же сказал верить? — Я не знаю, — шепотом. Кацу стонет, когда распахивает глаза, а потом панически бегает взглядом по лицу склонившегося над ним Чонгука, шепчет, что уже попрощался с жизнью, и даже успевает повозмущаться с того, что пробоину заделывал не он. Гай за это хочет дать ему подзатыльник, но досадно опускает руку и смотрит в сторону. За борт смотрит. Туда все смотрят и все с гробовым молчанием, с ужасом, виной, Вэй — со слезами. — Спустите шлюпку. Как только Палач уйдет под воду — сразу за Тэхёном. Если он жив — остается между строк. — Он жив, — повторяет сам себе. Рю снова спотыкается, когда несется исполнять приказ. Чонгук пялится в компас. Стрелка сходит с ума, вертится, крутится, за спиной жесткий деревянный борт, и так есть ощущение, что ничего не происходит. Так не видно ничего, только слышно, но Тэхён и не кричит больше. Он сказал «полчаса», но, кажется, проходит целая вечность до момента, когда стрелка наконец перестает вертеться. Когда замирает ровно на севере. Когда Палач уползает в свои рифы. Юнги хочет залезть в лодку с Чонгуком, хочет еще Вэй, Джэхён, Чимин, Хосок, Тито, Гай молча ее спускает и не просится, Рю слезно и умоляюще глядит, выпустив из рук край развалившегося по палубе паруса, а Кацу устало отлеживается в кубрике и даже не знает, какая тут идет борьба. — Гай со мной, — бездумное решение. Плевать, на самом деле, кто, лишь бы кто-то. — Остальные уберите обломки реи, еще раз проверьте, не протекает ли пробоина, и готовьтесь поднимать якорь. Никто не возражает. Один Тэхён бы возразил, он всегда приказы капитана не исполняет, творит что хочет, а сейчас его на судне нет. Секунды растягиваются на часы, и тридцать метров кажутся непреодолимой дистанцией. Весла в руках даже тяжелее, чем обычно, Гай говорит грести и что он видит Тэхёна, а Чонгук давит порыв обернуться. Внезапно страшно. — Капитан, стой. Живой? Солгал? Нет? — Надо достать его. Чонгук оборачивается. Нервно выдыхает. Тэхён просто… в воде. Без сознания? Пожалуйста, пусть просто без сознания. Он не тонет, будто само море бережно поддерживает его за лопатки, не дает опуститься на дно — только веки плотно сжаты. На лице ни царапинки, а рубашка — в клочья. У Чонгука душа — тоже. — Живой? Да ладно?.. — Гай ошарашенно склоняется над его лицом, а потом тут же отшатывается назад, потому что Чонгук приникает к груди ухом. Хмурится, напряженно вслушивается. Бум. Бум-бум-бум. Сложно описать чувство, которое он испытывает в этот момент. Не соврал. — Живой, — неверяще. — Живой! — а Гай кричит. Вскакивает прямо в шлюпке, размахивает руками, и с «Фаэтона» доносится рев. Все радуются. Только это даже не радость, это какое-то чудовищное облегчение, почти до слез облегчение, а у Тэхёна совсем бледное лицо. Руки дрожат и не могут держать весла. — Я погребу. — Спасибо. Это даже не Гаю слова — Тэхёну, наверное. За то, что не соврал. За то, что выжил. Что дышит, что стучит сердцем, что лежит измученный, головой на коленях, но живой. Живой-живой-живой — как мантра. А потом он раскрывает глаза. Распахивает даже. Резко, будто от кошмара пробуждается. Переворачивается на бок, сипит, кашляет, выхаркивая воду из легких. Стирает дрожащей ладонью с лица соль. И садится прямо. Поворачивается к Чонгуку. Молча. Щурится, даже недолго смотрит, скорее в себя приходит, сжимает руки в кулаки. Дышит. Живой. Чонгук валится со шлюпки в воду от удара в челюсть. Что ж, заслуженно. Было бы совсем иронично, если бы сейчас вновь вылез Морской Палач и забрал бы с собой на дно. И это было бы честно. Капитан даже не злится — только выныривает на поверхность, откашливаясь. Скула ноет, болит, и там, возможно, расцветет яркий синяк. Удар у Тэхёна хорошо поставлен. — Гай, мы можем оставить его здесь? — холодное из шлюпки. Чонгук даже умудряется рассмеяться. Но это скорее нервное, потому что сам факт того, что Тэхён живой, доказывает не только то, что он совсем не лгал, но и то, что его буквально нельзя убить. Что он выживет при любых обстоятельствах. Чонгука этот факт даже успокаивает. Успокаивает то, что Тэхён взбирается на борт самостоятельно, что показательно не смотрит на капитана, но на команду даже и не думает злиться. Кацу выхрамывает из кубрика и только отмахивается от недовольного взгляда капитана. Вся команда на борту, и все бледные, а Чонгук молча их пересчитывает, спотыкается на Тэхёне, а потом… А потом считает и его. Снова выдыхает. От облегчения выдыхает. Вэй буквально плачет, когда стискивает Тэхёна в объятиях, а Чимин почему-то перед ним извиняется. Перед Тэхёном, в смысле, как будто это он швырнул его за борт, ага. Наверное, примерно об этом же и думает Тэхён, когда отмахивается, даже отшучивается, но как-то совсем растерянно, потерянно, уворачивается от объятий, криво улыбается, прячет глаза за челкой и говорит, что смертельно устал. Чонгук вспоминает его крик, и по спине снова бежит дрожь. А Тэхён прячется в кубрике, запирается в нем, как принцесса в башне, и, наверное, очень жалеет, что все-таки не уговорил капитана дать ему отдельную каюту и сделать ему замок. Чонгук этому конкретно сейчас радуется. Если бы был, его бы не пустили. Собственная каюта будто все еще хранит в себе всплеск паники, он буквально витает в воздухе, разлетается обломками застывшей глины по столу, и Чонгук вмерзает ногами в пол, когда глядит на разломанный кулон. Так сильно бросил, что тот разбился. Тэхён, наверное, тоже разбился. Не внешне — внешне на нем ни царапинки. А внутри как будто бы вдребезги. Пальцы дрожат, когда цепляют черную веревочку. В воздухе качается самая главная ложь Тэхёна, очередной секрет, который он пытался скрыть, а Чонгук его разбил. Имперский еремеевит. Тот самый, что утонул в море, тот самый, из-за которого Тэхён и оказался на Обезглавленном. Тот самый, который Чонгук теперь сжимает в своей ладони и выдыхает, обессиленно прикрыв глаза. Веревочку он попросил, ага, и глину. Чтобы имперскую реликвию спрятать, камушек, драгоценный, жутко дорогой, привязать и облепить со всех сторон глиной. Вот что значит богатый внутренний мир. — Обычный глиняный кулон, — со смешком. Грустным смешком, потому что ни хрена кулон не может считаться обычным глиняным, если внутри него спрятана такая драгоценность. Но о ней Тэхён предпочел не говорить. Он в принципе предпочитает молчать и даже не поднимает голову с подушки, стоит только переодеться в сухую одежду и принести свои ноги к нему в кубрик. Либо не знает, кто пришел, либо знает, оттого и лежит. — Тэхён. Теперь отворачивается к стене. Чонгук усмехается. Сапоги в повисшей между ними тишине громко стучат об пол. Топ-топ-топ, как будто к неизбежному подходит. Смешанные чувства. Тэхён сказал верить ему, а в кулоне у него имперский еремеевит. А еще он живой. Живой, Марэ его утопи. Кажется, у Чонгука сейчас лопнет голова. Кровать проминается под весом севшего на него тела, а Тэхён тут же пытается с нее встать. Уйти пытается. Чонгук вскакивает за ним, хватает за запястье. — Послушай- — Зачем? — от его голоса промерзают внутренности. — Я знаю, что ты скажешь. У тебя был выбор: я или команда. Ты сделал верный. Молодец. Образцовый капитан. — Да, — никто и не спорит. — Да, и я бы сделал так снова, даже если бы мне дали шанс все изменить. Ты был прав, когда сказал, что терять мне будет их ужасно больно. Тэхён поворачивается к нему с такой смертельной обидой в глазах, что к горлу подкатывает ком. В любой другой ситуации, наверное, обрадовался бы тому, что признали правым, а сейчас… — А если бы я умер? — шипит. — Как же твоя мечта спасти мир? — Ты сказал, что тебя невозможно убить. Теперь кусает губу. Тяжело и шумно дышит, часто-часто моргая. Трясется. Кажется, от гнева трясется. — А ты внезапно взял и поверил? — ядовито усмехается. — Каждое мое слово под сомнение ставил, а тут взял и поверил. Удобно, капитан. — Да, Тэхён, — Чонгук чуть сильнее сжимает пальцы на запястье, — я поверил. Тебе. И это было ужасно сложно. — Да ты герой. — И я бы никогда себя не простил, если бы ошибся, — с трудом признается Чонгук, зажмурившись. Внезапно стыдно. — Я не буду оправдываться. Я понимаю, что сделал, и понимал, что делаю, и это не снимает с меня ответственности, но… я правда просто доверился. Я был уверен в том, что ты выживешь, когда принял решение. А они, — кивает на дверь, — нет. Прости меня. Тэхён низко опускает голову, пряча взгляд за челкой. Снова дышит. И хорошо, что дышит, страшно даже подумать о том, что было бы, если бы не. И дело даже не в разрушающемся мире. — Уверен? — усмехается. — Что, даже не испугался? — Испугался, — даже не пытается отрицать Чонгук. — Чуть с ума не сошел. Боялся, что ты соврал. — А говоришь, был уверен. — Я был уверен в этом вплоть до момента, как не… толкнул тебя. Даже вспоминать об этом жутко. Будто весь мир за мгновение рухнул. Ужасное чувство. Таких не должно быть. Не к Тэхёну. — Если бы… — у него голос садится до шепота. — Если бы ты хотя бы немного сомневался, то… — Я бы этого не сделал. Тэхён вскидывает взгляд. Такой светло-светло-лазурный, с застывшими разводами соли прямо на радужке, дрожит ресницами, сглатывает. Сердце рвется. Чонгук жмурится. Нельзя смотреть, это проклятое море. Они так мир разрушат. — Я бы не смог, — горько сознается. — Мы бы все погибли, но я бы этого не сделал. И это грустно осознавать. Грустно понимать, что, кажется, он совсем не удался как капитан: только и может, что полагаться на помощь Тэхёна. А Фаэтон когда-то просил аж полковником стать. Да какой из него полковник? Страшно понимать, что он бы мог целую команду потерять, если бы хотя бы на мгновение засомневался в том, что Тэхён не погибнет. Страшно понимать, что это пугает даже меньше, чем мысль о том, что Тэхён мог. — Мне тяжело довериться тебе, ты знаешь, — давно всем известная правда, но Тэхён все равно реагирует на нее обидой. Искренней, до слез. Чонгук отводит взгляд и заставляет себя договорить: — Но… хочу. И это тяжело. Каждый раз, когда я пытаюсь, всплывает что-то, что ты скрыл, недоговорил. А я устал тебе не доверять. — Что?.. Чонгук качает головой, бездумно запуская ладонь в карман брюк. Еремеевит сразу обжигает пальцы, и почему-то не появляется ни единого сомнения в том, что капитан собирается сделать. А они ведь должны быть. Это же Тэхён, пират, вор, преступник, украденная имперская реликвия все это время была прям у Чонгука под носом, и за этой реликвией охотятся все чудовища, что встречаются им на пути. А ему хочется верить. Не доверять, оказывается, тоже бывает тяжело. — Я не могу полностью верить тебе, но… — повторяет, — больше не буду тебя расспрашивать. Не хочешь, не говори, я больше… не могу подозревать тебя в чем-либо. Я верю твоим намерениям, — да, наверное, именно так. Слова у Тэхёна всегда более лживые, чем его поступки. Тэхён удивленно распахивает глаза. Даже пятится, будто бы Чонгук его сейчас бить начнет, а он ведь не. Сдался уже, куда ему на Тэхёна с кулаками нападать? — Держи. А потом вытягивает ладонь. Камень болтается, переливается под лучами солнца, и Чонгук почти с досадой думает, что у Тэхёна глаза красивее. — Он сломался, когда я кинул его на стол, — поясняет. Тэхён кусает губы. Тянется к своему самому главному пиратскому сокровищу, неверяще, а смотрит так обреченно, будто Чонгук ему не кулон протягивает, а оружие массового поражения. Оно, может, так и есть, никто же не знает, где на самом деле правда, а Тэхён ее почти никогда не раскрывает — только сжимает еремеевит в ладони, жмурится, пошатывается на месте. Весь корабль пошатывается, почти подлетает от резкого толчка из моря. О, то, возможно, просто сильно разгневалось за то, что Тэхёна разлучили с камнем. — И зачем ты?.. — и почему его голос звучит настолько грустно? Чонгук непонимающе хмурится. — Потому что не хочу больше с тобой ссориться, — самое сокровенное. Тэхён торопливо надевает веревочку на шею, ощупывает свою драгоценность пальцами, но не выглядит счастливым. Скорее таким несчастным, что аж сердце рвется. — Ты все равно заслуженно получил по морде, — бормочет. — Не жди от меня извинений. — Не то чтобы я когда-либо их вообще от тебя ждал. Конечно, было бы неплохо. Но чтобы Тэхён извинился, ему, наверное, надо сначала почти погубить мир. — Я задыхался, — внезапно шепчет, — постоянно. Каждую секунду. Но не мог умереть. Ни умереть, ни освободиться, и этому не было конца. Я… думал, что с ума сойду. Это больно, — содрогается, на мгновение крепко зажмурившись. — Никогда такой боли не испытывал. Не смей больше никогда так делать, или, я клянусь, я тебе сердце выре… Вот поэтому то, что Тэхён просто треснул ему по лицу, — самая малая доля того, что ему на самом деле полагалось. Чонгук прикрывает глаза, порывисто притягивая его к себе. К грудной клетке, чтобы почувствовать тяжелое бум-бум-бум, услышать, как паникует сердце, и собственное паникует точно так же. Одна болезнь на двоих. Исход, наверное, тоже у обоих будет летальный. А может, у всего мира в целом. Только об этом они молчат, Чонгук — тем более, он и так уже на гильотину наговорил, оттого и лишь путает пальцы во влажных волосах, тянет — Тэхён запрокидывает голову, а потом снова губами к губам, снова поймать выдох, стереть жар с щек. Что-то такое привычное, что было между ними почти с самого начала, но сейчас ощущается по-другому. Свободнее. Целовать Тэхёна гораздо приятнее, когда голову не одолевают мысли о неправильности происходящего. Когда все, что важно, это только его расплывающийся зрачок, дыхание, биение сердца в груди, распахнувшиеся губы, почти выстраданный тихий стон. Тэхён заполошно шепчет, молит остановиться, последствий, наверное, боится, может, действительно спасти мир хочет, кто знает? Упирается поясницей в стол, глядит широко распахнутыми глазами, а Чонгук прячет его щеки в своих ладонях и пытается украсть дыхание. Как самый настоящий пират. У него просто свои драгоценности и сокровища. — Останови меня, останови, — умоляет, отравляя губы своими же поцелуями. — Пожалуйста, останови. И не останавливается ведь. — Плевать. На все в это мгновение плевать, и Тэхён, наверное, от этого так грустно улыбается, понимает, скорее всего, что это все неправильно, что так быть не должно, но лишь ведет пальцами по наливающемуся синяку почти даже сожалеюще, а потом жмурится и подается вперед. И на мир тоже становится наплевать. Абсолютно.