Море пророчит бурю, карты — любовь

Мы вдвоем в комнате. Не было прошлого. Не было будущего. Только яркое, глубокое ощущение единственности этого мгновения в настоящем.

Джон Фаулз

Становится хорошо. Чонгук бы даже сказал, тихо, спокойно. Но тихо и спокойно — это только в мыслях. Они даже не тревожат — только лишь пустая, почти звенящая пустота. Плыть становится гораздо легче, когда голову не тревожат мысли, когда затылок не щекочет сомнениями, когда становится практически все равно. Не на мир, а в целом. В целом на ситуацию. Лжет ли Тэхён? О да, конечно. Самое большое доказательство его лжи болтается у него на шее, и бедствие иногда прикладывается к нему пальцами прям сквозь рубашку, а потом долго и задумчиво глядит на капитана. Этот взгляд в такие моменты пробирает до мурашек, и, судя по реакции Кацу, не только Чонгука. — Вы поругались? — спрашивает тот шепотом, склонившись к уху. — Он так смотрит, будто ты его предал. Но они не ругались. Только разве что целовались, много разговаривали, но, вот же досада, всегда, всегда не о том. И сейчас они не ругались. Чонгук бы даже сказал, что между ними перемирие. Тяжело объяснить. Тэхён в целом — понимает Чонгук — такой человек. Ему несложно притвориться, сделать вид, что ничего не было, снова начать валять дурака прямо на палубе, прямо у капитана под носом. В карты нос он свой больше не сует, но подначивает всегда с легкой улыбкой, тенью усмешки, но незлой, оттого и злиться на него не получается. Не то чтобы Чонгук пытался. Давно уже перестал. Ему скорее все равно, пусть делает что хочет. Главное доплыть уже. А плыть им остается всего каких-то дня три. Большая часть пути позади, впереди Хорда, — самый ближайший остров к сердцу моря, тоже земли Монтосы, оторванные от империи и оттого, может, настолько на нее непохожие. Народ там не такой суровый, Чонгук бы даже сказал — добродушный, рад морякам в любое время дня и ночи, а торговля всегда идет на ура. Мало какой корабль не заплывет в Урт, самый крупный портовый город на Хорде, если та встретится ему на пути, и «Фаэтон» тоже не станет исключением. У «Фаэтона» наспех заделанные пробоины, обломки реи на палубе, и ее растаскивают еще два дня после. Кацу долго сокрушается, Хосок хмуро пилит их взглядом, а Тэхён широко улыбается: — Капитан-ним, у вас команда рею больше, чем себя, жалеет. Это вместо напоминания, что радоваться должны, что вообще выжили, и оно работает. Кацу больше не возмущается, Хосок тоже не хмурится, Чонгук хмыкает. — Починим на Хорде, — успокаивает. Тэхён говорил о последствиях, о том, что боится — не Чонгука, наверное, а себя, но проблема в том, что последствия уже настигли и уже поздно пугаться. Осталось только смириться, наверное. Эти последствия накрывают плечи теплыми ладонями, губы — мягкими губами, пальцы перебирают шелк волос, плывет зрачок, тяжелеет дыхание — это все давно было, аж целых два дня назад, как раз после того, как Тэхён чуть не отдал свою душу Морскому Палачу. Больше не повторялось, но это, возможно, до очередной ссоры, у них они всегда в поцелуи выливаются. Эти последствия втискиваются между грудными клетками, ускоряют пульс, у Тэхёна в тот день дрожали пальцы, когда он вел подушечками по посиневшей скуле капитана, а потом прятал нос в шее — холодный и мокрый от слез, шмыгающий, с родинкой на самом кончике. У Чонгука до сих пор синяк не сошел, на коже желтеют очертания гнева Тэхёна, и это волнует в последнюю очередь. Тот день в целом не волнует, но зато волнует Тэхён, его тяжелое, прерывистое дыхание и цепляющиеся за лопатки ладони с умоляющим «останови меня». Рубашку, наверное, пытался порвать, а получилось только смять пальцами. Еще на «Фаэтоне» в тот день сломалась рея, рухнул парус, осталась целая пробоина, а Чонгуку кажется, что больше сломался Тэхён, надломился где-то посередине, оттого и так пытался спрятать лицо, весь спрятаться. Капитан его таким никогда не видел и, возможно, больше и не увидит. Тэхён же неубиваемый, поэтому на следующий день уже сверкает совсем беззаботной улыбкой, ни следа вчерашней истерики, ни слова об этом ни сказано. Что случилось? Может, сильно испугался. Чонгук прислушивается той же ночью к морю, а слышит, как по палубе босыми ногами снова показательно шлепает Тэхён. Становится странно от того, как сильно раньше это раздражало и как сильно он теперь прислушивается к этим шагам, успокаивая сердце. Он хотя бы на палубе, а не сиганул в воду. Хотелось выйти и просто спросить у него, в порядке ли он? А он в порядке: сует свой нос в компас и деловито заявляет, что он бесполезен, потому что скоро все стрелки снова собьются, возьми-ка ты карту, капитан-ним. Это он так на гридов намекает. Те, впрочем, тоже приходят. Тэхён сказал, что ему никогда не было так больно, и Чонгук теперь лежит ночью и пялится в потолок. Думает. Про какую боль он говорил тогда? Разве Тэхён не перестает ее испытывать, если слишком сильная? Из-за этой мысли за бедствием он все-таки выходит, тоже ночью, но уже другой, как раз через пару дней после встречи с Палачом, когда слышит, как тихо ступают босые ступни по палубе. Скорее даже бесшумно, но Чонгук почему-то все равно слышит и напрягается, вслушиваясь еще сильнее. Приглушенно звучат голоса бодрствующих, и Чонгук сомневается не дольше секунды, а потом все-таки тоже ступает своими ногами. Луна на небе кажется отчего-то даже слишком круглой, как большой любопытный глаз, уставившийся на «Фаэтон» с высоты своего неба. Возможно, Тэхён и богов интересует, вот они и пялятся на него то лучами солнца, то молочным светом луны. К горизонту тянется серебристая дорожка, по небу рассыпаются и скачут звезды, и хоть бы одна упала, чтобы Тэхён смог загадать свое желание. Гай курит сигару, пуская в воздух дымные кольца, опирается затылком о борт, рассевшись на палубе, Тэхён безмятежно приваливается рядом и молча разглядывает полоски света, разбегающиеся по доскам. — О, капитан. А ты чего не спишь? Хочется задать встречный вопрос, но не Гаю — Тэхёну, а тот поднимает взгляд с палубы, чуть щурится сквозь падающую на глаза челку, блестит уголком улыбки, мягкой ямочкой на щеке. Как будто прекрасно знает, почему капитан не спит. — Не спится, — Чонгук пожимает плечами. Он так-то тоже умеет лгать, и они в последние дни только и делают, что лгут друг другу, прекрасно зная правду, и это забавно. В чем смысл такой лжи? А от нее просто как будто бы легче. Хотя Чонгук не сказал бы, что ему в принципе тяжело. Легко вообще-то, голова же теперь не забита сомнениями, ей пусто, и это все еще приятное чувство. Осталось всего ничего, и они прибудут на Хорду, починят корабль, потом за сутки доплывут до сердца моря, освободят Агами… освободят ли? Тэхён, стоит кинуть на него взгляд, смотрит в ответ немного вопросительно, хлопает ресницами, но все равно залезть в голову капитану не может, оттого и ждет, наверное, когда скажут уже, что не так. Вряд ли он даже вполовину представляет, что варится в голове у Чонгука, да? Или, может, его пронзительные глаза и мысли читать могут? Что-то же еще это бедствие скрывает. Не может не, это же Тэхён. Чонгуку иногда кажется, что скорее ладонь Гигны разрушится, чем Тэхён начнет доверять капитану все свои тайны и секреты. Может, боится? Думает, что его отправят обратно на Обезглавленный? А его ведь и отправят, но это позже, уже после спасения мира. Тэхён же имперскую реликвию украл. Все думали, что просто выкинул в море, а она вот болтается на шее, и он снова сжимает ее пальцами через рубашку, а сам заглядывает Чонгуку в глаза все с тем же немым вопросом. — Вы меня бесите, — меланхолично вклинивается в тишину Гай. — Я тоже вообще-то тут. — Просто ваш капитан почему-то думает, что я умею читать мысли, — Тэхён не то чтобы оправдывается — скорее снова ерничает, дразнится. Улыбается, на ноги встает, прищуренно глядит на капитана. — Что лупишь на меня своими камешками? — это он про глаза Чонгука, да? Если у него камешки, то что тогда у Тэхёна?.. — Совесть твою пытаюсь отыскать. — Карту нарисовать? — заботливое. — О, значит, она все-таки есть? — Чонгук сам смеется, идет следом, как привязанный. Гай что-то недовольно мычит за спиной, и недоволен он, наверное, тем, что его просто-напросто бросают, но… не до него сейчас, так что нечего тут возмущаться. — А тебе точно только совесть нужна? — дразнит улыбкой через плечо. — Я мог бы еще путь к сердцу нарисовать, вдруг заплутаешь по дороге? Наверное, проблема в том, что к сердцу Тэхёна несложно добраться. Он, кажется, сам этого не понимает, но зато прекрасно понимает Чонгук. Правда несложно. Это могло было бы стать проблемой, не будь Тэхён пиратом, разбойником самым настоящим — такие, как правило, просто своим существованием отталкивают людей. Лучше любой защиты от разбитого сердца, а оно у Тэхёна, в отличие от совести, совсем даже не припрятано. Никакая карта не нужна, бьется на своем месте под ребрами, гулко колотится, любимое бум-бум-бум, почти музыка. В небе стучит и далеко рокочет гром, когда Чонгук прижимает к нему ладонь. Когда ведет вниз, чтобы остановиться у самого этого сердца, свистит, предупреждая о грозе, ветер, когда заглядывает в глаза, сверкает молния. Прятаться надо от непогоды, вот-вот ливанет, а Тэхён даже не пытается. Открытый стоит, снова задумчивый. Скорее даже печально задумчивый, не нравится ему, наверное, что к сердцу карту рисовать все-таки не надо. Ему же лишь бы порукодельничать. — Лучше нарисую карту до твоей каюты, — хмыкает в итоге. Кивает еще носом за спину: — Она там, если что, заплутавший-ним. Н и м. Так когда-то ласково и приглушенно говорил Фаэтон, прощаясь с тем, кого отправил в лучшую жизнь, и Чонгук больше всего на свете хотел услышать это от него вновь. Хотел найти, хотел хотя бы просто взглянуть на человека, который одной своей широкой душой смог осветить ему жизнь на долгие годы вперед. Хотелось хотя бы еще разок услышать от него это ласковое «Чонгук-и-ним», въевшееся в память похлеще ракушек в китовую кожу. А теперь «ним» говорит Тэхён, и его «ним» каждый раз разного оттенка: ласковое и приглушенное, насмешливое и вызывающее, шепотом и на выдохе — многим бывает, и Чонгук чувствует себя не заплутавшим, а просто пропавшим. Потерявшимся между трех букв и тем, как мягко они срываются с губ Тэхёна, пока он улыбается и проводит пальцами по воздуху, притворяется, что колдует. Может, и правда колдует: морочит голову, пускает мурашки, а Чонгук прикрывает глаза, грузно выдыхает и не спорит. Йерин сказала правильно понять чужое сердце, но для того, чтобы его понять, наверное, надо взять прямо в ладони, а Чонгук не уверен, что не обожжется. У Тэхёна сердце и правда горячее, кончики пальцев нагреваются, капитан делает шаг навстречу, бедствие — назад. Между лопатками косяк двери, лазурный взгляд в ночи напоминает море за бортом, тихое сейчас, темное, почти не плещется, но оттого и более опасное. Никогда не знаешь, какие чудовища поджидают на самом дне, чьи щупальца вцепятся в киль корабля на этот раз. — Если боишься последствий, — Чонгук шепчет, — беги, а не подначивай. Сам же нарывается. Совсем не бежит, только задирает свой до невозможности наглый нос, родинкой светит, своими лазурными радужками в темноте, улыбкой, почти беззаботной. Как будто нет смысла уже бежать от последствий, если они аж перегнали, обогнали и утянули за собой. Чонгук не собирается его целовать, не собирается целоваться и Тэхён, по глазам видно: там вообще сейчас только хитрость плескается, лунными отблесками рассыпаются, прямо как звезды по небу, смешинки, губы полные, красивые, пока еще нецелованные. Снова мысль о том, что Чонгук украл самый первый и ценный, а потом такая звенящая пустота, что впору забивать голову хоть опилками. У Тэхёна жесткие подушечки пальцев, но мягкие прикосновения по контуру очертаний его гнева на скуле — почти сошло уже, на самом деле, и Чонгука совсем не тревожит, а Тэхён не может перестать тревожиться. Как будто вину чувствует, а он ведь совсем не виноват. Капитан, возможно, поэтому ловит его за кисть руки, сжимает, не отводит. Взгляд тоже не отводит, а надо бы вообще. Они же вроде пытаются делать вид, что все нормально, и убегать от последствий. Тэхён чаще всего об этом твердит, но никогда не бежит и сейчас просто зачарованно смотрит, внимательно, не вжимается лопатками сильнее в косяк двери — замирает на месте, ждет, а потом губ касается мягкий выдох Тэхёна, и последствия вновь накрывают с головой. Особенно сильно в то мгновение, когда бедствие от косяка отталкивается, сам идет навстречу, сам плывет в руки, просто плывет, и точно так же плывет Чонгук. Горячее дыхание, изгиб талии под ладонью, линия проступающих позвонков под пальцами, по ней же дрожь, бум-бум-бум в груди одной, второй, настоящий гром, тот, что в небе, в море, скрипит потревоженная ветром мачта, волнуются от него же паруса, а в голове так пусто-пусто, хорошо. И никакие последствия не страшны. Но их, наверное, все еще боится Тэхён, раз прячет взгляд за ресницами, когда отстраняется, когда кусает губу, глядя куда-то в сторону, возможно, на полосы лунного света на палубе, на сгущающееся небо, на дождевые хмурые тучи, возможно, здравый смысл пытается там отыскать. Вряд ли он его там найдет, если что. — Доброй ночи, капитан-ним, — а в голосе ни намека на игривость, оттого, наверное, шепчет, и от этого шепота точно так же, как порой и от всего Тэхёна, по коже бежит дрожь. Тэхён всегда убегает так же. По его следам идет дождь.

***

А с утра он сидит и лениво ковыряется в своей рыбной похлебке с таким кислым выражением лица, что Тито со вздохом кладет ему пару конфет — маленькие радости моряков, которые принято откладывать на дни особенно плохие, чтобы скрасить его сладостью, и на это бедствие вздыхает еще тяжелее. — Ну ты что мне свои конфеты пихаешь? — хотя все равно берет, разворачивает, ломает еще пополам, протягивает. Со всеми вообще делится, умудряется же раскрошить так, чтобы каждому досталось. Кроме капитана, очевидно. Он не заслужил. Чонгук никогда не видел, чтобы пират с таким жалобным видом выпрашивал сладкое, а потом еще и делился им со всеми, честное слово. — А ты что смотришь, жадный-ним? Видишь, до чего свою команду доводишь? Сложно было купить мяса? — смятый фантик прилетает в плечо, а подбирать его лезет вообще Чимин. Капитан закатывает глаза. Тэхён ему улыбается. Именно улыбается. Не усмехается или ухмыляется, не режет этой хитрой на один уголок губ, а просто улыбается. Будто бедствие не может не оставить шпильку, но при этом всегда пытается ее подсластить. Не делится конфетами, но утешает улыбкой: не расстраивайся, капитан, я могу дать тебе что-то послаще конфет. Речь идет не о поцелуях. Они у Тэхёна вовсе не сладкие, как часто любят отзываться о своих партнерах и партнершах моряки в кабаках после второй, а может, и третьей кружки рома. Они скорее соленые от волн, что окропляют лицо, стоит выйти на палубу, с привкусом ветра и горечи, но горечь Чонгуку скорее мерещится. Знать бы почему? Это же не его горечь — Тэхёна. — О, — а Тито перегибается через стол, чтобы тыкнуть пальцем бедствию прямо в грудь, — а ты все-таки научился обращать свои глаза в драгоценные камни? — Прости, дорогой, — Тэхён ненавязчиво отстраняется от руки Тито, уколов усмешкой, — этой драгоценности место только на дне. Опять выкинуть собирается? Чонгук поднимает взгляд от своей тарелки, разглядывает спрятанные под рубашкой острые плечи, линию ключиц, почти искушающе прячущуюся под воротом, отблеск еремеевита на груди. И как Тито его только разглядел? Хотя у него глаз на все блестящее наметан. — А ты на дно с ним в комплекте пойдешь? — бормочет Чонгук в тарелку. В ней же пытается утопить усмешку. А Тэхён ведь сам по себе дно морское, одни глаза чего стоят. Странно понимать то, что он, с его же слов, никогда не знал любви. Люди же всегда падкие на красивое, неужели за всю его жизнь не было ни одного человека, который не попытался бы пробраться в сердце, просто завидев эти глаза? И правда как драгоценные камни, Чонгук никогда не был на них падок, но когда бедствие на него смотрит, кажется, что и правда утягивает куда-то на самое-самое дно своей души. Это плохо. Плохо, потому что мир все еще надо спасать, потому что Намджун с блюдечка спрашивает, сколько им еще плыть, таким уставшим голосом, что Чонгук невольно чувствует вину за то, что он думает совсем не о том, когда его император пытается справиться с общественным давлением. Народ волнуется, города медленно, но верно уходят под воду, еще полтора дня, и они доплывут до Хорды. Тэхён впервые заговаривает о ней как раз к вечеру, когда сидит между Чимином и Гаем, прямо напротив карты, но смотрит куда-то в сторону, опять на швы между досками на палубе. — На Хорде, — полусонным голосом, — проверьте якорь. Надо, чтобы он был очень крепкий. Если надо — замените. — Зачем? — Кацу хмурится. — У нас и так хороший якорь. — Я думаю, у сердца моря может быть воронка. Если не хотите, чтобы вас в нее занесло, лучше сделайте, как я сказал. Чимин уже давно отложил свою бренчалку и склонился над картой, освещая ее крошечной свечой в руке. Все равно видно плохо, а Луна прячется за облаками. Оттого он еще и периодически сталкивается головой с Джэхёном, явно хочет попросить его отодвинуться, но каждый раз вспоминает, что штурману знать путь явно важнее, оттого и молчит. Чонгук, если честно, хотел снова пойти в каюту — привычное дело. Передал штурвал из рук в руки, оглядел команду. У Юнги все еще рана на затылке, а Кацу до сих пор периодически морщится, если забывает о напрочь отбитых ребрах и тягает что-то тяжелое. А сейчас полулежит на палубе, головой у Рю на бедре, потому что сидеть ему больнее, чем лежать. В горле что-то больно царапается. Он же их чуть не потерял. Вот так, одним днем, просто все чуть не пошли на дно. Ему для этого пришлось Тэхёна в лапы монстра отдать, и капитан каждый раз разрывается от непонимания: правильно ли он поступил или нет? Сейчас кажется, что да. Что он спас всех путем наименьшего сопротивления, двух зайцев поймал, но по ночам иногда мерещится страшный крик Тэхёна ровно за мгновение до того, как наступила почти гробовая тишина. Еще мерещится заваленный обломками реи Кацу или идущий ко дну «Фаэтон». Дрожь от всех этих картин по коже всегда идет одинаковая. — Двигайся, — Тэхёну говорит. Чимин смешно вскидывает взгляд. Прям удивленный такой, ошарашенный, ширит свои черные глазки, пока бедствие, едва заметно улыбаясь, освобождает место ровно между ним и Чимином. Капитан туда и присаживается. Отстраняется ли он от своей команды? О, наверное, все-таки да. Наверное, все-таки не так страшно терять тех, кто не близок сердцу, но Чонгук, возможно, был самым наивным глупцом на свете, когда думал, что оттого, что он просто запирается в каюте, его команда перестает быть для него важной. Старик Чжоу вообще всегда говорил, что важнее нее никого нет, вторая семья, а для кого-то порой и первая. А от семьи разве откажешься? От Чонгука вот в детстве отказались, но все-таки больнее ему было терять совсем не родителей — какого-то торговца с именитого корабля в Пернатом, забавно, разве нет? Никогда не знаешь, к кому и как повернется сердце. Его даже не всегда открывать достаточно, чтобы в него пролезли. Тэхён — главное тому доказательство. — Что? — с легкой улыбкой, потому что Чимин все еще смешной в своем искреннем удивлении. Остальные только довольно опускают взгляды в пол. Один лишь Тэхён не опускает — приваливается плечом к Чонгуку, обнимает колени. Даже не говорит ничего — только вздыхает отчего-то. Плечи накрыты шубой, той самой монтосийской, и Чонгук в очередной раз хмыкает от мысли о вертихвостке, что пробралась на корабль. Тэхён устало косится на смешок капитана, выгибает брови, а потом их же хмурит, не получив ответа. — А сколько мы на Хорде будем? — Кацу закатывает глаза на вопрос Рю и потом еще машет на него ладонью. Чонгук сдерживает смешок. Ну конечно, Рю нужно обязательно успеть зайти в кабак и хорошенько налакаться там ромом. Ром на Хорде он считает самым лучшим и вкусным. Даже жаль его расстраивать, что в этот раз они останутся ненадолго. — Сутки. — Почему так мало? Все улыбаются. — Потому что в последний раз ты начал ломиться на чужой корабль, пьяница. — Не было такого, — Рю ворчит. Но вообще-то было, и вспоминать сейчас об этом почему-то даже странно. Чонгук тогда десять раз пожалел о том, что вообще позволил этому чудовищу взойти на «Фаэтон». Нет, Рю не пьяница, но иногда вот прямо совсем не знает меры. Настолько не знает, что… — Капитан тебя на спине своей принес обратно, — Чимин снисходительно улыбается. — Не было, говоришь? Тэхён смеется под боком. Приятно смеется, наверное, представляет себе картину, но Чонгуку тогда совсем не до смеха было. Это сейчас почему-то вспоминать забавно. — Ты обнимал мачту и плакал, что она стала слишком толстой, — задумчиво хмурится, — а потом ломился в капитанскую каюту, потому что туда зашел какой-то «незнакомый мужик». Я был удивлен, что они тебя в воду не спустили. Ему вот тогда очень хотелось. — А помните, как Рю в Винии пил с местными и потом пошел с ними в джунгли, а нам его пришлось из лиан выпутывать? — Это не Рю был, а Хосок, — Юнги вставляет свои пять копеек мрачно. Чонгук смеется. — Да не пил я тогда! — несправедливо обвиненный возмущается. — Мне сказали, что там растет цветок хорошего настроения! Я ж не знал, что они так называют коноплю! — При чем тут вообще конопля? — Да при том, что я вам об этом рассказал, а вы потом все переиначили! — Зачем тебе вообще нужен был цветок хорошего настроения? — Чонгук вопросительно выгибает бровь. Хосок в целом не из тех, кто отличается плохим настроением, и ему вот точно не за всякими… травами по джунглям шарахаться. Плохое настроение у них на корабле чаще всего бывает у капитана или разве что у Юнги… — А, — вдруг осознающее, — понял. — Что вы вообще в Винии забыли? — Тэхён вот недоумевает. — Вы разве не плаваете по морям Лионии, чтобы пиратов отлавливать? — и в грудь себе еще тыкает, нелепое напоминание о том, кто он на самом деле. И никто ведь даже не обращает на это внимания, один лишь капитан чертыхается. — По-моему мы тогда отвозили этого, — Кацу пощелкивает пальцами в воздухе, — ну, как там его?.. — Адебовалю, — Джэхён вздыхает. — Он виниец по происхождению и разыскиваемый преступник там, так что мы решили доставить его в Винию и заодно закупить товары. Там такие вкусные фрукты продаются, ты б знал. — На Хорде тоже вкусные, — со знанием дела заявляет Тито. — Да ну, — Гай дует губы, — обычные. Виноград, клубника, бананы, яблоки — их сейчас везде можно купить. Ну разве что кроме Монтосы. А рыбы на Хорде почти нет. Только мелкая. Тэхён морщится. Вот же… — Когда ты мне курицу зарубишь? …блин. — Сдалась тебе эта курица? — негодует Чонгук. — Почти приплыли уже, угомонись. — Сдалась, — а бедствие привычно упрямится, — и фрукты хочу. — Фрукты купим, — Тито чуть хмурится, кивнув. — Они на Хорде слаще. — Да обычные! — Да у тебя просто вкусовые рецепторы только рыбу воспринимают! — Заруби мне курицу. Ты обещал перед Хордой. Дурдом какой-то. — Вообще, если ветер будет попутный, мы и за сутки можем доплыть, — задумчиво вставляет Рю — и тогда задержаться подольше на Хорде. — Угомонись, пьяница. — Да сам ты пьяница. — Я уже говорил, что это была конопля! — Да зачем тебе вообще нужна была конопля? — Капитан-ним, ты если сам курицу не зарубишь, это сделаю я, но тебе не понравится. — Не неси чушь, не только рыбу они воспринимают! — Говорю же, цветок хотел достать. — А мы успеем за сутки рею починить? — Ну конечно, оттого-то ты и жрешь днями и ночами только ее. Как там твой голубой тунец, уже переварился? — Да Юнги не помог бы никакой цветок. — Успеем, наверное. Если ты не будешь спорить и ругаться с плотниками. — Вот прям сейчас пойду и зарублю, услышал меня? — Переварился, не переживай! Чимин еще достает снова свою бренчалку, тихо шелестит картой, когда протягивает ее Джэхёну, а потом перебирает пальцами по струнам, и рой спорящих голосов стихает как по волшебству. Чонгук даже не понимал, как сильно у него гудит голова, пока все эти сумасшедшие не заткнулись. И как они умудряются каждый вечер вот так час или два вместе просиживать и при этом не желать друг другу смерти? Как они умудряются… жить? Всегда самый волнующий вопрос. Как? На «Фаэтоне» нет счастливых, у каждого своя трагедия за спиной, но сейчас глянешь на них, а они все-таки… счастливые. Беззаботные. Гай потирает шрамы на руке, снова шепотом рассказывая байки Вэю о том, как сразился с тигром и, конечно же, победил, Чимин нежно гладит струны своей гитары, а Хосок бормочет под нос его любимое «звезда моя, не верь, пожалуйста, всему, что вешает тебе на уши Гай». Вэй так-то и не верит, это в девятнадцать, когда только попал на «Фаэтон», слушал, раскрыв рот, а сейчас только снова свои веснушки морщит и отмахивается. Взрослый же уже. И все равно кажется, будто дети. Со своими травмами, ранами, ошибками и сожалениями, но как-то живут. Так все люди живут, все же на своих же ошибках учатся, один Чонгук непонятно где застрял. Становится невыносимо горько от того, какой теплый взгляд бросает на него Чимин, а потом снова склоняется над струнами. Как будто дождался. Все дождались, один Чонгук потерялся и запутался, удивительно. Как они все-таки это делают? Хочется научиться не сдирать корочки с собственных ран и позволить им затянуться шрамами, чтобы жить уже хоть как-нибудь дальше и сладко спать по ночам. На «Фаэтон» счастливые не попадают, но, возможно, там все-таки ищут свое счастье. Чонгука — просто где-то спряталось. Возможно, в грудной клетке бедствия, которое все еще смотрит требовательно и ужасно вопросительно. Чонгук даже не понимает, отчего так внезапно нежно улыбается, когда склоняется ближе к его уху. — Завтра, — шепчет, чтобы не мешать игре Чимина, — зарублю тебе курицу. Тэхён вряд ли поймет, в чем причина такого резкого всплеска радости, но косится все равно так, будто очень пытается понять. Кажется, у него даже немного получается: тепло и одновременно горько улыбается в ответ. Аж сердце в груди быстрее колотиться начинает. Вот же… дурацкие последствия. Море вновь пророчит бурю, опасно шелестит волнами, лижет борт, почти лязгает зубами, все пытаясь прихватить киль корабля, а Тэхён — буря сам по себе. Но карты почему-то упорно твердят о любви. Как же хочется им все-таки верить. Главное за этой верой не угробить «Фаэтон». И мир бы не угробить, но ни у кого даже как будто нет сомнений, что все будет нормально: поют сидят, подставляя лицо мягким порывам теплого ветра. Наверное, от этого капитан тоже страшно спокоен. Даже спать уходит с холодной, почти блаженной головой, только просит Кацу все-таки тоже пойти спать и дать своим ребрам отдохнуть. И уходит, да. Еще уходит Тэхён, Чимин и Гай, а остальные с грустными лицами остаются на палубе, чтобы, конечно же, не дать «Фаэтону» утонуть. Чонгук на самом деле даже с удивлением вспоминает, что в первые месяцы их совместной работы на судне он не мог спать по ночам, потому что боялся, что без его присмотра что-то пойдет не так. А теперь доверяет. Приятное слово. Доверие. Хочется доверять, от этого всегда легче и голова не пухнет от страхов, что в спину войдет нож. С Тэхёном так не получается, но все равно почему-то не страшно. Наверное, капитан просто смирился, оттого и даже спит спокойно. Почти проваливается в дрему, когда слышит, как скрипит дверь в капитанскую каюту. Никто даже не шлепает своими босыми ногами по доскам, но сомнений в том, кто пожаловал, все равно нет. Проминается кровать, недовольно скрипнув, шелестит простыня. Тэхён присаживается рядом, в глаза заглядывает. Молча заглядывает, хотя Чонгук глядит на него вопросительно. Решил курицу раньше времени выпросить? Чего его принесло? — Что-то случилось? — сонливо. Теперь бедствие опускает взгляд на покрывало. Губы поджимает. Странно выглядит. Странно в том плане, что совсем неспокойно, будто его что-то терзает, и капитан промаргивается, чтобы согнать с себя дымку сна. — Легенду о Тэхау знаешь? — М-м, — что-то смутно припоминает, — ты же вроде никаких Тэхау не знаешь — только Тэхёнов. Или у него уже просто другие легенды закончились, вот он и решил вернуться к старой, недорассказанной. Сейчас чайки-то не помешают. Чонгук зевает, прикрывая рот ладонью, потом вопросительно глядит на бедствие, а тот улыбчиво глядит в ответ. — Вспомнил внезапно, — закатывает глаза. — Тэхау — это свобода, — и поясняет еще так снисходительно, опять за старое взялся. Если честно, капитан о нем впервые слышит. — Не слышал о таком, — устало. Бедствие ему сегодня с утра свои сказки не рассказывало, и вот приспичило ему именно в ночь прийти со своей любимой традицией? — Что с ним? — Он пытался вмешаться в жизнь и смерть, чтобы воскресить давно погибшего друга, — замолкает ненадолго, разглядывая доски под ногами. — Воскресить ему не удалось, но вечно справедливый Акум в наказание отправил его на ладонь Гигны, а источник силы заключил в два осколка. Первый — в сердце моря. Именно он разрушает его, — снова что-то очень знакомое, что повторяется практически из легенды в легенду. — Второй, — касается камня пальцами, на мгновение прикрыв глаза, — здесь. Чонгук приподнимается на локте. — Еремеевит? — хмурится. Тэхён ему молча кивает. Потом щурится, улыбаясь. Опять весь такой из себя хитрый пират, Чонгук не верит этой попытке казаться беззаботнее, чем он есть. — И что надо делать? — Соединить два осколка и вернуть источник силы Тэхау. Звучит логично. — И почему он не может сам? — Он пленен, — пожимает плечами, — и ничего не может сделать. Только по-настоящему свободный человек в силах освободить его от наказания Акума. Тэхау же вынужден слоняться по свету без возможности подняться обратно к богам или умереть в поисках того, кто смог бы даровать ему освобождение. Звучит трагично и… снова правдиво. У Тэхёна многие его легенды такие, и Чонгук просто банально теряется, пытаясь понять, какой ему вообще верить. Почему он не рассказал эту легенду раньше? И почему глядит так грустно и виновато? — Хорошо, — кивает самому себе Чонгук, чуть нахмурившись. Мягко оглаживает плечо Тэхёна, настойчивее заглянув ему в глаза: — А самый свободный человек на свете это ты? — Даже тюрьма не способна меня пленить, — Тэхён вызывающе щурится. И правда, даже тюрьма. А если человек?.. Место становится только внешней клеткой, но что если… сердце? Оно же тоже может попасть в плен. У Чонгука в последние дни вот всегда ощущение, что его именно такая участь и настигла. Трепыхается, как сжатая в руках синица, но освободиться не может. Наверное, именно поэтому капитан вздыхает еще более тяжело. Потом двигается. К стене ближе двигается, Тэхён же его об этом сам вслух ни за что не попросит. — Ложись. Бедствие ничего не говорит и лишь еще шире и снисходительнее улыбается, а потом… и правда ложится. Рядом, совсем близко, видимо, все-таки за этим изначально и пришел. Забавно это: вроде сочиняет небылицы направо и налево, но Чонгук все равно почему-то с какой-то даже абсурдной легкостью видит то, чего Тэхён на самом деле хочет. Лежит теперь, в глаза смотрит, буквально на расстоянии ладони. Они у Тэхёна волшебные-волшебные, дар матери, по его словам, возможно, оттого и такие прекрасные. Матери же дар. Чонгук на себе такую любовь никогда не испытывал, но прекрасно знает, на что могут пойти родители ради своего ребенка. Это даже не вызывает зависти — только радость, что и так бывает. А за Тэхёна — горечь. Потому что он не смог ощутить это в полной мере. Потому что Чонгук его понимает. — Мой корабль на самом деле утонул, — бормочет Тэхён, притираясь щекой к подушке. — Пока я был на имперском судне, его закидали пушечными ядрами, и он на моих глазах пошел ко дну. — Расстроился? — Чонгук хмурится, чуть подползая ближе. Если бы его «Фаэтон» пошел ко дну, что бы он почувствовал? Наверное, ужасную горечь. Корабль тоже становится частью семьи. Домом даже скорее. — Скорее убедился в том, что корабли не умеют летать. Точно, «Агами» же. — А ты назвал его в честь птицы, искренне веря в то, что от этого он отрастит крылья? — Хотел быть ближе к мечте, — привычная, но внезапная откровенность. Тэхён только так и раздает свои секреты: когда совсем-совсем не ждешь, чтобы сразу сердце насквозь. Заглядывает в глаза Чонгуку, слабо улыбаясь. — Наверное, поэтому было больно смотреть, как она тонет, — а его слова совсем не вяжутся с выражением лица. Чонгук хмурится. Как будто что-то естественное: каждый вкладывает в название своего корабля что-то личное, и Чонгук не исключение. Даже забавно то, как сильно он пытается прятать воспоминания о Фаэтоне в самых нежных углах своей души, буквально выставляя его же напоказ одним своим кораблем. — Когда мне было восемь лет, — так тихо, что Тэхён двигается еще ближе, прислушиваясь, — мои родители бросили меня. Я, если честно, даже не знаю, куда они ушли. Три года побирался по улицам… Замолкает, прикусив губу. Тэхён как будто даже понимающе улыбается. — Потом попал на борт к старику Чжоу?.. — хмурится, вспоминая. — Да, — Чонгук вжимается щекой в подушку, прикрыв глаза на мгновение. Захлестывает непонятной горечью. — В тот день я пытался спастись от кучки разбойников, бежал сломя голову и буквально влетел в… одного человека. Узкие улочки Пернатого проносятся перед глазами блеклыми воспоминаниями. Тот же страх, голод, сухой сверток риса, плотно прижатый к груди, наступающая на пятки смерть. Даже страшно становится прям совсем, как тогда. — Он меня спас, — улыбка сама растягивается на губах. — Привел к старику Чжоу, практически заставил его меня взять к себе. Даже мешок золота дал, представляешь? Настоящее благословение. Его зовут Фаэтон. Тэхён сглатывает, внимательно вглядываясь в глаза Чонгука. Понимает, наверное, насколько личным сейчас делятся, оттого и даже не улыбается, а лишь слушает, зачем-то успокаивающе проводя ладонью по груди. Чонгук даже не сразу понимает, что он и правда натянулся как струна. — Точнее… я не знаю его настоящего имени. Возможно, он придумал его, чтобы я отвязался… Неважно. Просто, — затихает на мгновение, — я, наверное, так никогда его больше и не увижу. И… мне тоже хочется побыть поближе к своей мечте, — с легким смешком. — Хочешь его встретить? — Хочу, но… — тяжелая мысль. Всегда самая тяжелая, — я даже не уверен в том, что он жив, — Чонгук тихо смеется. — Не знаю, как он выглядит, не знаю настоящего имени. Я даже голос его почти не помню — только то, что он говорил, — задумывается. — Море говорил любить, — становится горько. — Да и вряд ли он меня помнит, если все-таки жив. — И зачем тогда тебе с ним встречаться? Глупый вопрос. — Хочу его отблагодарить. Он… Возможно, для него это совсем ничего не значило, просто мальчишка из переулка, а для меня это был… как шанс на новую жизнь. Я обрел семью, дело всей своей жизни, цель. Если бы не он, я, наверное, так и погиб бы где-то в этих переулках. Если не от ножа между ребер, то от голода. Неважно. — Тогда мне, наверное, тоже стоит быть ему благодарным, — Тэхён опускает взгляд, мягко улыбнувшись. — Такой благородный-ним вырос, — и вроде бы снова издевается, но Чонгук все равно не чувствует в его словах прежней… злости. Разве что только обреченную усталость, какую-то залежавшуюся и сдавшуюся. Тэхён ей весь сдается, а когда сдается, всегда требует от капитана внимание. Если поднимает оборону, то, наоборот, твердит про последствия. Смысл от них бежать, если они уже догнали и посадили на поводок? Чонгук даже из-за этого игривого «ним» не злится — только каждый раз задерживает дыхание, как ребенок перед дорогой игрушкой на витрине, и тянется ближе к словам, блаженно прикрыв глаза. Тэхён любит привлекать к себе внимание капитана, но почти никогда не тянется первым — просто ни в коем случае не отталкивает. И сейчас льнет к рукам, к губам, раскрывает их, пропуская вдох. Сколько между ними уже поцелуев было? Слишком много, чтобы ответить с первого раза, не пересчитав для начала, а все равно такое противное ощущение, что каждый — как первый. Или просто другой. Чонгуку не должно нравиться то, как согреваются скулы под подушечками пальцев, не должен нравиться ни сам Тэхён, ни их поцелуи, но он почему-то только сам точно так же раскрывает губы, толкается языком, ощущая себя голым после своего самого сложного откровения. Как будто душу всю наизнанку вывернул, и на мгновение от этого становится жутко настолько, что Чонгук еле сдерживает желание укусить. Тэхён не виноват в том, что капитан так реагирует. Это даже не его проблемы, и больно, на удивление, делать ему совсем не хочется. Разве что только… приятно? Пожалеть, обнять, поцеловать… Бедствие задирает выше подбородок, стоит подцепить его пальцами и чуть надавить, ведет руками по груди, двигаясь ближе, еще плотнее, кровать же все-таки тесная. Вряд ли дело в том, что ему страшно свалиться. У него блестит лихорадочно взгляд и губы от слюны, наверняка горят румянцем скулы, но ночь покорно скрывает следы смущения, только мягкими мазками лунного света рисует полосы на коже, и это красиво. Тэхён просто весь красивый. Даже нечестно красивый. И дышит он тяжело. По большей мере, конечно, от поцелуев, но Чонгук почему-то думает, что дело не только в них. В чем еще? Да кто его знает? Слишком поздняя ночь, чтобы об этом задумываться, оттого и капитан только кладет ладонь на прижавшийся к плечу затылок, почти даже нежно, насколько вообще возможно, когда речь идет о них с Тэхёном, оглаживает, распутывая пряди. Идет мурашками на теплый, даже горячий выдох в шею. Сам так же тяжело выдыхает уже в поцелуй. Все туда же. Надо бы остановиться. Надо просто потому, что никто не знает, где в словах Тэхёна заканчивается ложь и начинается правда. Потому что, может, им нельзя, ведь пламя любви может освободить только никогда не любивший, а Тэхён меньше всего на такого похож, когда обжигает на контрасте прохладными кончиками пальцев ребра, нагло забравшись под спальную рубашку. — Тэхён, — скорее предупреждающее. То ли себе, то ли ему. Впрочем, бедствию всегда на всякие предупреждения наплевать, оттого он только на мгновение вскидывает взгляд, буквально в зрачок заглядывает, а потом снова ползет согревающимися ладонями по коже, вдоль ребер, рассыпая мурашки, и, кажется, вспыхивает всем телом, когда Чонгук снова тянется к его губам за очередным поцелуем. Возможно, и сердце моря так же сгорит, как полыхает сейчас Тэхён. Безумство — никак иначе не охарактеризуешь. Так нельзя, это же почти предательство родины, Тэхён — все еще преступник, никогда не переставал им быть, какие бы грустные истории ни рассказывал, но, удивительно, Чонгук и правда думает об этом в последнюю очередь, когда ведет ладонью по судорожно вздымающейся и опускающейся груди, ниже, еще ниже, когда обводит большим пальцем ямку пупка, сорвав с губ Тэхёна тихий вдох, а потом накрывает всей ладонью пах. Мысли заканчиваются, когда Тэхён толкается руке навстречу, что-то невнятно промычав. Вот это уже точно преступление. Сам таким же пиратом стал, только за другими сокровищами охотится. Ему вон даже карта не нужна — Тэхён слишком открыт и ясен в это мгновение, чтобы путаться. Но Чонгук все-таки путается. Путается в завязках штанов, когда пытается развязать их одной рукой, путается с губами Тэхёна, просто весь в нем, будто вязнет в болоте, и при малейшем движении все глубже и глубже уходит в трясину. Даже дышать тяжело, зато слишком легко получается собирать с кожи легкие мурашки от прохладного воздуха, вдоль изгибов тела, и дрожь. Ее же он собирает с бедер, и Тэхён разводит их шире, поддаваясь давлению рук, а потом толкается в ладонь, крепко жмурясь. Возможно, его тоже мучают какие-то совсем гадкие мысли. Чонгук же старается совсем не думать — только смотреть: Тэхён красиво хмурит брови, распахнув влажные от слюны губы, горячий, со взмокшими висками и раскаленным дыханием. От него ожоги на шее, и бедствие, возможно, чтобы стало еще больнее, прислоняется к ним своими влажными губами, рисует мокрые дорожки до ключиц и снова тихо мычит, когда Чонгук сжимает пальцами его член. — Будь тише, — это просьба, потому что другим не обязательно знать, зачем вообще это бедствие заявилось в капитанскую каюту. Слишком личное, только между ними двумя, чего быть не должно, но руки Тэхёна все равно вопреки всем запретам живут своей жизнью, лезут куда не надо, кажется, пытаясь повторять за капитаном. Удовольствие доставить. Те же самые руки, что стискивали рукоять сабли, кончик которой упирался Чонгуку в шею уже совсем давно, куча поцелуев и еще больше ссор и опасностей назад. Поразительно то, каким открытым может быть человек и одновременно совершенно закрытым. Таким, что не доберешься до души, как ни пытайся, а потом он просто весь отдается в руки, прижимается кожа к коже, борется с завязками штанов, чтобы потом и вовсе стянуть за ненадобностью. Смело. Смело для того, кто никогда не целовался, и Чонгуку внезапно не нравится мысль о том, что Тэхён, может, просто не целовался из каких-то там своих соображений, но в постель с мужчиной ложится далеко не впервые. Впрочем, об этом он перестает думать в то же мгновение, когда Тэхён обхватывает своей ладонью член, и тут же слепо тычется Чонгуку в губы. Он весь один сплошной контраст: холодные пальцы, горячее дыхание, робкие поцелуи и никакого смущения там, где ниже пояса. Жарко. Душно еще, по ногам проходится дрожь, Чонгук стискивает зубы, чтобы самому не шуметь. Тэхён заполошно дышит в губы, прикрыв глаза дрожащими веками. Больше не целует — только прижимается вплотную, просунув между ними свою ладонь, собирает кожу в складки, и каждый раз до нелепого желания содрогнуться всем телом. Не должно быть настолько хорошо, но Чонгуку именно хорошо. До жара по всему телу хорошо, настолько, что приходится крепко жмуриться, чтобы не кончить раньше времени. Даже странно от того, что хочется этот момент между ними продлить: собирать касания Тэхёна мурашками, ловить его вздохи поцелуями, вдыхать запах моря с волос. Тэхён им весь пахнет, и солнцем тоже, хотя сам больше тьму напоминает, очередной контраст. Никогда не боится, никому не доверяет, а потом вываливает все самое потаенное на капитана и вздрагивает особенно крупно, откидывая голову и обнажая кадык. Кусает губу, а Чонгук собирает языком соль с кожи, ведет ладонью по острым ребрам, по груди, ключицам. Когда пальцы смыкаются на линии челюсти в молчаливом призыве посмотреть в глаза, Тэхён даже не сопротивляется. Удивительный человек. Только глядит расфокусированно и пьяно, дергает уголком губ, как будто мстить собрался, а потом обращается в протест, стоит разжать пальцы, отпустить напряженный член и провести по нервно дернувшемуся навстречу ладони бедру. Потому что мстить собирается Чонгук. Просто так, потому что достало его это бедствие, забралось слишком далеко, куда не просили. Точно не потому, что хочется продлить момент, собрать всего Тэхёна и его же рассыпать по простыням как соль. Он бы точно так же мешался мелким песком под лопатками, но Чонгук бы точно терпел. И почему только? Это скорее успокаивающий жест, но Тэхён только больше волнуется, распахивает глаза, недоуменно сдвинув брови. Почему-то именно сейчас это даже больше кажется милым, особенно когда он смотрит так растерянно и пытается догнать свое удовольствие, вскидывая бедра. Даже, кажется, рот открывает, чтобы возмутиться. Ну кто бы сомневался? Но в итоге лишь недовольно стонет, когда Чонгук переворачивается на спину — неудобно упираться лопатками в стену — и тянет Тэхёна на себя. На бедра свои, чтобы совсем со всех сторон разглядеть, жаль только не видно, как румянец опаляет его щеки, это, должно быть, невероятно красиво. Хотя и без этого не менее завораживающе. На веревочке все болтается священный еремеевит, и лучи лунного света преломляются в нем, будто подсвечивая изнутри, тяжело вздымается и опускается грудь — Чонгук ведет ладонью от ключиц ниже, по темным соскам, слитной линией к бедру, чтобы забрать все-все-все мурашки себе в руки. На память. Взгляд Тэхёна, его собственный, заключенный в радужке еремеевит, горит чем-то совсем опасным в полумраке. Рассыпалась по лбу взмокшая челка, потеряли контуры губы, а капитан любуется и давит ладонями на колени, сильнее разводит в стороны, чтобы снова обхватить ладонью член — и свой, и Тэхёна, коротко простонать. Ощущение горячей, чуть влажной кожи прошибает до кончиков пальцев на ногах. Тэхён сглатывает, впиваясь своим взглядом в лицо Чонгука, потемневшим, почти буря, та самая, которую пророчит море, а о чем там говорили карты? Вряд ли о том, что Тэхён будет так нагло, совсем по-пиратски, прижиматься с поцелуями к груди, влажной цепочкой от кадыка до ключичной ямки, потом ниже, по линии ребер и снова вверх, мимолетно прикусить сосок — будто в отместку. И правда мстит, наверное, а потом добирается до губ, и месть забывается. Он красивый, совершенно непохожий на пирата, открытый в своих эмоциях, особенно сейчас, когда захлебывается вздохом, осторожно покусывая губы вместо поцелуев, а потом тут же щекотно приглаживая их кончиком языка. Когда заплетает в волосы Чонгука пальцы и чуть дергает, будто в нетерпении, когда сам подается навстречу ласкающей руке, коротко стонет все в те же, им искусанные губы. — Тэхён, — тот шепчет в ответ заполошное «что?», недовольно приподнимая тяжелые веки, разглядывает сквозь завитки растрепавшейся челки. И зачем только позвал? Чуть не сорвавшийся комплимент стынет на кончике языка. Чонгук вместо этого мажет сухим поцелуем по плечу, в него же улыбается, когда бедствие на это вздрагивает. Толкается членом в сжатую ладонь, и одного слова «хорошо» становится недостаточно. Затылок стукается о деревянное изголовье кровати, хочется пить и хочется, чтобы это не заканчивалось. Чонгук не знает, кого больше мучает, когда разжимает кулак, отпуская свое возбуждение, а возбуждение Тэхёна пытается унять все теми же осторожными касаниями. Кажется, еще больше дразнит. По крайней мере тот снова морщится и хмурится, в отместку прикусывая плечо. Не больно — хуже только делает. А потом и вовсе цепляется ладонью за запястье Чонгука, когда тот снова обхватывает оба члена вместе и слишком медленно ласкает, обоих мучает. Не позволяет останавливаться, глубже и прерывистее дышит, напрягается, Чонгук целует взмокший висок, чуть крепче сжимая пальцы, и Тэхён снова тихо мычит. Голова кружится. И воздуха не хватает, но его рядом с Тэхёном в последнее время всегда не хватает, а сейчас, когда он толкается в плотно сжатую ладонь, когда буквально позволяет себя ласкать и сам на эту ласку напрашивается, особенно. Красивый. Тэхён в целом красивый во всех своих проявлениях, но когда такой… О, тут, наверное, даже боги бы упали ему в ноги. Но падает скорее Тэхён — позже, когда выдыхает, вздрогнув всем телом, когда с губ срывается все же один стон, непослушный потому что, никогда не слушается, марает кожу, а потом Чонгук срывается вслед за ним, вздрагивает, тоже зажмурившись и прикусив губу. Мысли на короткое мгновение выметаются из головы, и остается только тяжелое дыхание у обоих, совсем ленивые, скорее даже мазки поцелуев, липкость взмокшей, разгоряченной кожи, такие же мазки ладоней по плечам, щекам, остатки нежности и плеск волн за окном. Тэхён, наверное, единственный на свете, кто одним своим видом может дарить столько противоречащих друг другу эмоций. Чонгук с ним устает, но, удивительно, не может отказаться. Сейчас как будто уже поздно отказываться. Мир-то уже почти спасен, осталось доплыть до Хорды, пополнить запасы и потом на самое дно. Хорошо бы потом с этого дна всплыть, но капитан заранее настраивает себя на все самое ужасное, чтобы потом было менее обидно. Всегда так делает, а заметил за собой только когда на судно попало бедствие. С ним, если честно, тяжело настраивать себя на хорошее. Возможно, именно поэтому Чонгук и выбрал не думать вовсе. Плыть по течению, довериться картам, они же все все-таки не бурю пророчат — что-то более сладкое, вечное, о чем слагают песни и пишут книги, но капитану кажется, что ни в одной песне никто не сможет передать это чувство, когда Тэхён стекает рядом на кровать и устало прислоняется щекой к его плечу. Чонгук сам поднимается под протестующее мычание. Находит полотенце, поливает его водой из графина — Тэхён вздрагивает, стоит коснуться его холодной тканью, и до того недовольно распахивает глаза, что не получается не засмеяться. — Хочу спать, — морщится, заерзав, — убери свои руки. Фу. Мокро. И даже возмущаться умудряется, вошкается, уворачиваясь, даже саблю достать угрожает. Это потому что капитан его совсем пряниками закормил, зря, наверное, Кацу послушал. Стоило везти Тэхёна в темнице, тот бы все равно горло ко второму дню криков сорвал, но сейчас уже поздно жаловаться и сокрушаться, да? Наверное, да. Чонгук поэтому и не сокрушается — только кидает в лицо бедствию штаны, молча намекая одеться, сам вытирается, одевается. Подушка под головой, когда он снова плюхается на кровать, кажется самой мягкой на свете, а мягче — только Тэхён и его губы, снова даже как-то трогательно приложившиеся к плечу. Может, его настолько умилило то, что капитан согласился зарубить ему курицу? О, однозначно да. Именно поэтому двигается ближе, стоит только перевернуться на бок, стукается лбами, по губам снова ползет горячее дыхание, но сейчас совсем не распаляет — скорее убаюкивает. Тэхён чуть качает головой, Чонгук позже понимает: просто трется, и от этого тоже слишком много противоречивых чувств, которых быть не должно. А они есть. И это проблема. Чонгук обычно предпочитает решать их сразу, и только эту почему-то откладывает. Пусть будет. Это, возможно, не самая страшная проблема, которая у него есть, оттого и совесть почти не мучает. Скорее даже совсем не мучает. Тэхён, наверное, просто ее украл, да? Точно украл. Своей-то совести у него нет. Оттого и, наверное, так хорошо спится.

***

Это просто Чонгук не знает, что по утру его сразу с ходу ждет нетерпеливое: — Ты сказал, что… — Да зарублю я, зарублю. Тэхён над его недовольным тоном довольно посмеивается, потом скатывается в кровати, вытягивается во весь рост, разминаясь. Как ни в чем не бывало, ну правда. До Хорды-то немного осталось, и ему, видимо, не терпится что-нибудь еще такого-эдакого поделать на корабле, чтобы навсегда остаться в памяти. Это он просто не знает, что в памяти он уже останется навсегда. Такие бедствия не забываются — то мысль мрачная, неозвученная, и капитан, когда все же соскребает себя с кровати, первым делом все-таки идет рубить курицу, чтобы потом его не тюкали этим весь день. Даже четыре берет, всей же команде надо, а не одному Тэхёну. Но, судя по реакции остальных, только ему, на самом деле, и надо было. Просто из принципа. Вредности. — Доволен? — это вообще Юнги спокойно спрашивает, пока пережевывает мясо. Хосок закатывает глаза, а потом порывается подложить Тэхёну в тарелку еще кусок курицы. Все в целом страшно спокойны, будто над «Фаэтоном» разливается облако усталости, и движения у всех ленивые, нерасторопные, словно они и не мир спасать едут, а так — просто развлекаются. Тэхён, в ожидании своего самого вкусного обеда в мире, пялится в море не умиротворенно, а хмуро, с едва заметной пролегающей складкой поперек переносицы. Еще часто поджимает губы как-то совсем грустно, но на вопросы команды всегда качает головой. От Чонгука вообще отмахивается. Им правда чуть-чуть осталось доплыть, а потом спасение мира, возвращение домой, Тэхёна — снова на Обезглавленный, и на этой мысли что-то в сердце всегда дает сбой. Не очень приятное чувство. — Там пиратский корабль, — меланхолично подмечает Кацу, потягивая чай из кружки. Пар поднимается с горячей поверхности и растворяется в прохладном воздухе, и Чонгук почему-то сравнивает его с собственной злостью: так же кипел когда-то, а потом просто растворился. А вдалеке и правда корабль, но то и неудивительно: рядом Хорда, и многие всегда делают остановку на этом острове. Хорда в целом расположена удобно, и Монтоса, наверное, никогда не перестанет гордиться тем, что эти земли принадлежат ей. Хотя Чонгук считает, что это только условность: народ на Хорде всегда был немного оторван от всего мира, а особенно от Монтосы. Остров, полный людей самых добродушных и счастливых. Может, потому что рядом с сердцем моря? Они не любили монтосийцев за их холодность и жестокость, но почему-то никогда не возражали против причисления Хорды к Монтосе, хоть та и располагалась ближе к Биабании. По большей мере им, наверное, и правда было все равно. А Монтосе выгодно, потому что торговля на Хорде и правда шла просто замечательно. Чонгук не знает ни одного корабля, что, проплывая мимо, не заплыл бы и на Хорду, чтобы подлататься, пополнить запасы и просто отдохнуть. Есть ли у них время на отдых? Хотя подлататься все равно нужно. «Фаэтон» сейчас плывет совсем медленно, будто тоже стонет, или это море стонет. Оно еще рычит, фырчит, плюется волнами, и Чонгук даже успевает испугаться, когда ему с утра очередного дня брызнула в лицо струя воды. Волна была небольшая, «Фаэтон» не потопила бы, но напугать успела. — Реально пираты, — Тэхён приваливается рядом, облокотившись о борт. — Вы будете с ними сражаться? По-хорошему, надо бы. А с другой стороны, они не в землях Лионии, до этого пиратского судна им вообще не должно быть дела. Да и мир надо спасать… И корабль не в самом лучшем состоянии. Выдержит ли «Фаэтон»? — О, — бедствие смеется. — Они вас заметили. Да это видно, что заметили. Чонгук сам не может сдержать усмешки, когда видит, как стремительно разворачиваются паруса. Корабль, кажется, развивает такую скорость, которую не мог бы развить ни при каких погодных условиях, почти скачет по воде, улепетывая вдаль. Боится. Забавно. — Да он почти ноги отрастил, — Кацу тоже беззлобно посмеивается. — Гляди, как скачет. Без ветра в бутылочке точно не обошлось. — Да вы, капитан-ним, прямо не страж, а гроза морей. Чонгук опускает голову, крепко зажмурившись. Тэхён прослеживает мурашки на шее подушечками пальцев, до того довольно рассмеявшись, что их становится больше. Или это от его пальцев. Неважно. Важно то, что свою курицу он поглощает с таким же довольным видом, пока поглядывает на Чонгука, что не остается никаких сомнений: дело вовсе не во вкусе, а в том, что капитана он все-таки заставил эту курицу зарубить. Чонгук ему не говорит, что они изначально так и планировали, чтобы бедствие подольше радовалось своей победе и поменьше думало о том, как бы напакостить в последний день. Прям совсем последний: далеко-далеко, впереди, в стекле подзорной трубы, уже виднеются очертания Хорды, и все приятно суетятся, собираясь к выгрузке на сушу, один только Тэхён расчерчивает горизонт своими синими глазами, как будто тоже видит землю, а ведь подзорной трубы у него совсем нет. — Ты пойдешь? — капитан складывает свою трубу, прячет в карман штанов. — Это же земли Монтосы, — Тэхён ведет плечом как-то неуверенно. Хочет, наверное, но еще меньше хочет снова натягивать на себя платье, да? Капитан не может сдержать усмешку всякий раз, когда вспоминает сконфуженное лицо бедствия в тот день, и сейчас не сдерживает. За это и получает локтем в бок. — Не смешно. Я не буду переодеваться. — На территории Хорды действуют свои законы, так что там ты не считаешься преступником, — миролюбиво. — Ну, только если ты и их драгоценность однажды не утопил в море. Тэхён задумывается. Реально, кажется, пытается вспомнить, не топил ли он когда-нибудь реликвии, стыренные с Хорды. Чонгуку страшно представить, сколько тогда он драгоценностей выкинул в море, если ему аж приходится вспоминать. — Да вроде нет, — пожимает плечами. — То есть платье мне не надо будет надевать? — уточняет. — Только если самому очень захочется. Шуба же ему нравится: сидит по вечерам, греется в ней. — Тогда пойду, — даже вот игнорирует очевидную шпильку. Хватается ладонями за борт, виснет на нем, откидывает еще голову назад, ветру подставляет. Выдыхает даже будто облегченно. — А там сейчас никаких фестивалей не идет? И спрашивает это с такой надеждой, что Чонгук даже в какой-то степени умиляется. Фестивали, о боги. Тэхён действительно совсем неправильный пират. И вот сдались ему эти фестивали. Он же сам как фестиваль: яркий, обворожительный, собирает вокруг себя толпу. А сам почему-то тянется к капитану. Дурацкие последствия, это все они виноваты. Никак не получается сосредоточиться на том, что действительно важно. Ведь море пророчит бурю, и ее надо успокаивать и смирять. Какая вообще разница, что пророчат карты, если мир уходит ко дну? Даже если пророчат они любовь.