Море пророчит бурю, карты — любовь

Любить незнакомые места легко: мы принимаем их такими, какие они есть, и не требуем ничего, кроме новых впечатлений…

Макс Фрай

Урт встречает хорошей погодой: солнце светит до того счастливо, что невольно закрадываются подозрения по поводу того, что, возможно, ему все-таки удалось выманить Луну из-под ладони. По крайней мере, именно об этом ворчит Гай, пока помогает сгружать обломки палубы. Тэхён вот не помогает: стоит на носу корабля и вглядывается с него в город, щуря свои морские очи. На капитана похож. А он на деле так-то и есть капитан, просто судно другое и шляпы пиратской не хватает. — Давай сразимся, — предлагает, когда Чонгук, запыхавшись от жары, проходит мимо. Парус теперь надо спускать. И куда им сражаться, когда дел столько? Капитан просто отмахивается, даже не удосуживая ответом, идет своей команде помогать. Они, в отличие от некоторых, не ленятся. Тэхён, возможно, тоже не ленится — просто снова что-то сам себе придумал, оттого и идет следом до того гордо, что кто-то, не знающий, кому принадлежит судно, точно принял бы его за капитана. А он все еще пират. Пленный почти. — Ну давай, — с каким-то задором, восторгом. — А потом я помогу спустить парус. Все всё равно устали, дай им минут десять передохнуть. На этих словах Рю глядит на Чонгука столь умоляюще, что напоминает тех котов в Пернатом, что трутся у ног, выпрашивая хотя бы рыбью косточку. — Ладно, — все равно проиграет. Мысль об этом уже даже не вызывает какого-то разочарования. Чонгук вообще со всем смирился, просто по привычке отбивает словесные атаки и надеется, что это единственные атаки, которые ему стоит от Тэхёна ждать. Хотя сейчас он обнажает саблю: быстро, без показушничества, хотя с него бы сталось. Клинок бликует на солнце, сам Тэхён скорее ликует: направляет острие на капитана, вскидывает брови, намекая на то, что тот медлит. — Не отнимай свой клинок от моего, — назидательно говорит Тэхён, стоит Чонгуку сделать первый, скорее даже ленивый выпад, — так легче предугадать удар противника. Учить еще вздумал? — Я в курсе. — Но не следуешь такому банальному правилу, — хмыкает. А Чонгук не то чтобы не следует — следует как раз-таки, просто не в случае с Ким Тэхёном. С ним вообще можно забыть об этих банальных, привычных боях на саблях — он неуловим. Это одновременно вызывает и восторг, и досаду. Почему именно Ким Тэхён? Звенит металл, ярко переливаясь на солнце, даже мерещится, что летят искры, а Тэхён снова совсем не запыхается, привычно крадется по палубе, отбивается и отбивается. То саблю подставит, вздернув уголки губ, то игриво уклонится шагом влево-вправо. Как будто даже скучает. И вот специально же демонстрирует то, насколько низки навыки фехтования Чонгука по сравнению с ним. Унизить пытается? — Что ты сделаешь, — Тэхён отступает спиной к борту, и Гай торопливо сдвигается в сторону, чтобы не попасть под горячую руку, — если я скажу, что ночью из вашего курятника пропала еще парочка куриц? Чего?.. Чонгук на мгновение замирает с направленным на Тэхёна острием сабли. — Что ты сделал? — тут же хмурится. — Всего лишь обеспечил команду мясом на обед, — невинно отвечает Тэхён, беззаботно пожав плечами. Игриво ведет своим клинком вдоль клинка капитана с лязгающим звуком: — Ты против? Капитан прикрывает глаза, шумно выдохнув. Тэхён его не унизить пытается — разозлить. И зачем только? Чтобы на него напали со своей присущей ему яростью? — Ночью в курятнике будешь спать, — обещает Чонгук. Звенят скрестившиеся сабли, Тэхён хмыкает, кажется, удовлетворенный. Взмах — удар, взмах — удар, слышно как со свистом клинок рассекает воздух, опять летят искры, бедствие улыбается еще шире — Чонгук сильнее стискивает зубы. — Спокойнее, капитан, — снова назидательно. — Такими темпами ты никогда меня не победишь. — Кто тебя этому научил? Отец? — их лица совсем близко, только сабли и разделяют. Тэхён щурится, разглядывая вблизи лицо Чонгука, особенно задерживаясь на губах, чтобы, видимо, сбить дыхание. Пропустить удар сердца, отвлечь. Чонгук и отвлекается, подумав не о том, а бедствие хмыкает, заглядывая в глаза. Будто все видит и понимает. — Азам — да, — чуть напрягается, отталкивая Чонгука от себя. Потом еще встряхивает саблю, уводя клинок в сторону, будто пытается что-то смахнуть с него. Вот теперь точно красуется, — дальше — сам. Меня же нельзя ранить, забыл? — Тэхён смеется, когда острие входит ровно над его плечом в дверь. Снова Чонгук портит казенное имущество. — Могу учиться и учиться. — Тебе всего двадцать лет, — беспомощно напоминает Чонгук. Каждый раз больно думать о том, насколько на самом деле Тэхён юн. Такие навыки владения клинком тоже не от хорошей жизни появляются. — Ты взял саблю в руки раньше, чем на ноги встал? Я не понимаю. — Впервые в шесть лет, — Тэхён отводит взгляд, слабо улыбнувшись. — Время было неспокойное. Чонгук еще сильнее хмурится: — Зачем тебе учиться владеть саблей, если тебя все равно невозможно ранить? — Просто так, — а Тэхён еще сильнее улыбается. — Чтобы потом мог побесить всяких капитанов, — ему остается только язык показать. — У тебя в последнее время плохо получается. У бедствия забавно подлетают брови, а сам он на мгновение застывает на месте, вперившись взглядом в капитана. Обводит его всего с ног до головы, снова высматривая что-то свое. Чонгук уже давно перестал пытаться угадать, что именно. — Исправлюсь, — кивает сосредоточенно, проведя языком по губам. — Знаешь легенду об Акуме? Ну вот и способ нашелся. Хотя Чонгук не то чтобы прям злится — смирился. — Самый, — сабля со свистом проходит мимо левого плеча — Тэхён уклоняется, — справедливый, — мимо правого — и снова уклоняется, — бог, — звенят скрестившиеся клинки. — Ты становишься все нетерпеливее и нетерпеливее, — бедствие дразнит улыбкой из-за своей сабли, щурится. — Быстро выдохнешься. А Акум, да, самый справедливый бог. Знаешь, что будет, если он откажется выполнять свою обязанность? Обязанность карать тех богов, кто нарушил главное правило: не вмешиваться в жизнь и смерть, да? Чонгук понятия не имеет, но может только предположить: — Умрет? — Его сила обернется против него, — Тэхён кивает и пятится назад, — и убьет его, ты прав. А то, что он должен был уничтожить ладонь Гигны, ты знал? — Как-то слишком много богов, вознамерившихся уничтожить наш мир. — Это просто легенды, — бессмысленное напоминание. Бедствие дергает конец фала, крепко ухватившись за него, а Чонгук разве что успевает махнуть саблей под его ногами, но те уже все — подлетели к остаткам реи. Вместе с Тэхёном подлетели, — и не все из них обязательно правдивые! — кричит уже сверху. — Ты сбежал! — Даю тебе передохнуть! — Беда моя, там и так почти ничего не осталось от реи, спускайся! — Хосок, очевидно, волнуется. Бедствие отмахивается. А там ведь и правда обломки одни остались, остатки, которые надо менять плотникам. — Я признаю твой побег за поражение? — иронично интересуется Чонгук, опуская клинок острием вниз. В последнее время направлять его на Тэхёна стало неприятно. — А ты признаешь, что можешь победить меня, только если я сам сдамся? Чонгук в целом признает, что не может победить Ким Тэхёна, но об этом не говорит — лишь высоко задирает голову, разглядывая, как удобно и по-свойски тот устраивается на грот-марсе, любуется видами. Капитаном скорее, но в этом Тэхён вряд ли признается. Сабля с лязгом прячется в ножны, что команда сразу принимает за сигнал к тому, что надо возвращаться к работе: все встают с насиженных мест, Вэй — разочарованнее всех, потому что ему слишком нравится наблюдать, как сражаются на саблях Тэхён и Чонгук. — Спускайся! — надо снимать эти обломки реи, тоже с корабля стаскивать. Работы вообще много, а они тут забавляются. Мир так-то надо спасать. Тэхёну надо, а он улыбается сверху, крутит саблей в руке, кажется, разглядывая ее, потом, чуть позже, все-таки снисходит до исполнения приказа Чонгука. Редкость вообще-то. Топает ногами о палубу, спрыгнув, а такое ни один нормальный человек без последствий не переживет — только вот одно бедствие, исключительное в своем роде, даже не морщится, и ноги у него не болят. А душа все-таки болит, но Тэхён вслух не говорит об этом — только поворачивается всем телом к капитану и хмыкает, когда перехватывает его прищуренный взгляд. — А Гигна, когда сотворила наш мир, вмешалась в течение жизни и смерти, за что и попала в царство мертвых. Но, — Тэхён, как будто задумавшись на мгновение, ведет языком по губам, пряча саблю в ножны, — из-за того, что источник ее силы — сердце моря — остался, она фактически все еще жива. Точнее, часть ее души. Акум должен был уничтожить ладонь, но сжалился над творением Гигны. И поэтому теперь сам медленно окаменевает. И, чтобы избежать этого, рушит сердце моря. Все хотят жить, — беспечно разводит руки в стороны, пожав плечами. Как будто ничего с этим и не сделать. Да разве, если бы столько богов разом вознамерились уничтожить их маленький мир, были бы у них вообще шансы выжить? Разве можно побороть богов? — И что надо сделать, чтобы его остановить? — Поместить внутрь еремеевит, — ну конечно, он-то теперь самый главный участник всех легенд Тэхёна. Чонгук скашивает взгляд на припрятанное под рубашкой украшение, невольно улыбнувшись. Как будто Тэхён и не мог позариться на другое. Его все голубое привлекает: море, небо, камни. Жаль у Чонгука сердце не голубое и не драгоценное, Тэхён его вряд ли пощадит. В море выкинет. — Почему его? — Имперский еремеевит, — напоминает бедствие, так выразительно вскинув бровь, будто Чонгук должен был обо всем знать, но не догадался. — Не знал, что это источник силы первого императора? Если поместить его в сердце моря, то Акум спокойно сможет забрать остатки энергии Гигны, что позволит нашему миру и дальше продолжать существовать, а ему — жить. — Просто поместить внутрь? — уточняет Чонгук, озадаченно выгнув брови. — Ну да, — Тэхён кивает, — дальше Акум сам все сделает. — Тогда почему ты? — Вероятно, потому, что еремеевит был у меня? — игриво подталкивает в бок локтем, вышагивая рядом. — Хочешь, я отдам его тебе, и ты сам все сделаешь? Не то чтобы я горю желанием спускаться на дно морское. Боится, что ли? Пусть не — Чонгук не говорит вслух, но слишком вымученно думает о том, что не позволит Тэхёну пострадать. Хорошо все-таки, что бедствие не умеет читать мысли, хоть и смотрит в этот момент так внимательно и пристально, вглядываясь в самое сердце, будто все-таки что-то да умеет. Или просто по выражению лица Чонгука понимает, оттого и опускает уголки губ на короткое мгновение. А он ведь радоваться должен, но все равно грустит каждый раз, когда не надо. Чонгук отмахивается от своих коварных мыслей и бедствия одновременно. — Что ты мне голову опять заморочить пытаешься? — вглядывается в очертания припрятанного под рубашкой еремеевита: — Правда драгоценность свою отдашь? Ну давай. Тэхён подскакивает к нему, раскинув руки в стороны, подбородок задирает, и всей позой кричит: бери, мне вообще для тебя ничего не жалко. Так уж ли не жалко? Правда? Отдаст? И даже не попытается забрать обратно? Так иррационально сладко от этой мысли в груди, что кончики пальцев немеют, потянувшись к украшению. — Капитан, там Вэй в воду упал! Чонгук чертыхается. — Капитан, он с бочкой упал! Отворачивается. — Капитан, он, кажется, в бочке упал! Да как вообще умудрился? Чонгук торопливо бежит на скопление шумящей и галдящей команды, отодвигает ладонью Тито за плечо, подлетает к борту, перегибается через него. Видит в воде только голову Вэя и полную бочку воды вокруг этой головы. Виноватой головы. Да как?! — Вылезти можешь? — очень старается говорить спокойно. Бестолочи одни кругом. — Рука застряла, — жалобно отзывается Вэй, округлив глаза, — и она тонет, если что. Вместе со мной. — Юнги, вытаскивай. Тот тоже наблюдает, сложив руки на груди. Не надо читать мысли, чтобы понять, о чем думает эта морозная недовольная голова. — Оставить бы его так, — именно об этом, да, — за тупость. Но Юнги так обо всех отзывается, а сам все равно взмахивает ладонь. Меж пальцев искрятся снежинки, они же летят к виноватой голове в бочке, обхватывают эту бочку, тут же покрывая ее слоем льда. Вэй так стучит зубами, что плеск волн заглушает. — Зачем ты в бочку залез? — сдержанно интересуется Чонгук, когда виноватого уже достали из бочки, и освободили, и осмотрели на предмет повреждений. — Да там что-то внутри было. — А перевернуть не судьба? — Кацу досадно качает головой, разглядывая разложенную на доски бочку. — Зачем ты внутрь полез? Вэй так виновато округляет глаза, что всей команде сразу становится ясно: не догадался. Все дружно вздыхают. До того сильно, что будь у них раскрыты паруса — те бы заколыхались. — И что было внутри? — снова сдержанно интересуется Чонгук, оглядывая всю эту вакханалию дергающимся глазом. — Стоило того? — Да просто… — совсем тихо, — краб. И поворачивается спиной, демонстрируя прицепившегося к заднице клешней большого такого, явно не оценившего то, что на него присели костлявой человеческой жопой, краба. — Поможете отцепить?.. Просто слов нет. Чонгук дергает этого краба, не обращая на болезненный вопль Вэя, и выкидывает в море. Бульк — Все, — отряхивает руку, — давайте шевелитесь. Часть на рынок, часть на корабле, — задумывается. — И проверьте кто-нибудь, реально ли этот пристукнутый прирезал куриц. — Да не прирезал, — Тито машет ладонью. — Я их буквально минут за пять до вашего поединка пересчитывал. Еще будем брать? — Четыре штуки, — кивает Чонгук. Потом похлопывает в ладоши. — Что стоим? Кого ждем? Давайте, — кивает носом на берег, — быстрее закончим, быстрее освободимся. — И ты пойдешь с Тэхёном на фестиваль? — ехидное от Чимина. — Завидно, что тебя с собой не возьму? — а капитан и бровью не ведет. Только вот на деле фестивали в Урте не идут, все спокойно, даже привычно: народ прогуливается по улочкам, рассматривает линию горизонта и сливающееся с ней море, пахнет рыбой, солью, иногда откуда-то с востока несет помоями, оглушает плеск волн, немного душно — типичный портовый город. Таких по всей ладони Гигны сотни, оттого и никто особо не удивляется. Чимин вообще как-то задумчиво говорит, что Пернатый ему все-таки нравится больше, и Чонгука передергивает: Пернатый не может нравиться, он людей жрет, а Урт не жрет, на Хорде же. А Хорда так-то далеко не пасть — сердце мира, потому что именно на ней пересекаются все торговые пути, и тут действительно можно найти все что угодно. Но ищут они в первую очередь плотников, чтобы Кацу потом хмуро объяснил им, что конкретно ему нужно, и, честно, Чонгук прям видит, как тот еле сдерживается, чтобы не сказать, мол, вообще дайте мне инструменты, я сам все починю. Юнги отправляют за ветром в бутылочке, наказав купить побольше, Тито с Гаем — за провизией, Джэхён с Рю остаются на судне, чтобы помогать перетаскивать товары тем, кто вернется. Вэй лечит свою настрадавшуюся задницу, гордость и собирает новые бочки. А капитан с Хосоком отправляются за парусами. Примерно в тот же момент Тэхён просит сотню гин и куда-то смотаться. — Зачем? — закономерный вопрос. — Еды нормальной хочу, — бедствие нетерпеливо огрызается. — Я, в отличие от некоторых, здоровый человек, которому нужна разнообразная пища. — Бедный, — Чонгук даже не отрывается от разглядывания паруса, — как же ты три года на Обезглавленном прожил? — Плохо. И говорит это даже не шутливо, отчего взгляд на него скосить все-таки приходится. Хосок толкает в бок, бормочет, мол, да тебе жалко, что ли? Чонгуку ничего не жалко. Правда. Просто… Ну куда Тэхён один пойдет? Почти закончили же, а потом можно… — Ну подожди немного, — капитан невольно смягчается. — Сейчас мы паруса выберем и пойдем поедим. — Долгий-ним, — о нет, он, кажется, опять принимается за старое. Чонгук даже глаза закатить не успевает, а Тэхён уже перекатывается с пятки на носок, прочищая горло: — Жа-а-дный, — тянет. Хосок давится смешком. — Как ты вообще к своей единственной надежде спасти мир относишься? Так, будто Тэхён что-то большее, чем надежда на спасение мира, но сам Чонгук об этом лишь отстраненно думает, не позволив таким коварным и предательским мыслям скользнуть эмоциями на его лицо. — А ты спасешь? — и лишь насмешливо выгибает брови. — А ты сомневаешься? Чонгук скорее в себе сомневается, в них, в последствиях, во всем, но точно не в Тэхёне. Тот, может быть, даже догадывается об этом, но строит из себя дурачка, улыбается стоит, обласканный солнцем со всех сторон, руки в карманах держит. Возможно, в темницу посадили все-таки Чонгука. Нет сил сопротивляться, особенно когда на него так смотрят: во все глаза, хлопая изогнутыми ресницами и омывая солью расплескавшихся по радужке волн. Пусть прекратит. — Да иди куда хочешь, — усталое. Все равно не до него сейчас, им корабль починить надо — попытка договориться со своими мыслями. А бедствие еще и, небось, умрет от голода, пока дождется, оттого и хватает свои гины, уматывает на другой конец рынка, главное чтобы не острова. Чонгук пропустил момент, когда перестал бояться, что Тэхён просто-напросто сбежит. — Он правда единственная надежда на спасение мира? — как бы невзначай интересуется Хосок. И это удивительно с учетом того, что команда у Чонгука в целом старается не совать нос куда не просят, тем более в императорские дела, тем более в такие! Держатся особняком, меньше знаешь — крепче спишь, а тут все-таки не выдержал. Хотя Чонгук на месте команды, глядя на это ходячее безобразие на палубе, тоже не выдержал и поинтересовался бы. — Я не знаю, — зато честно. Сейчас тем более не знает, потому что Тэхён заявляет, что никогда не знал любви, а оттого и, конечно же, спасет мир, но проблема в том, что его накрыло последствиями не меньше, чем самого Чонгука. А боится почему-то только Чонгук. Спасет ли Тэхён мир? Скорее уничтожит. Или, может, стоит забыть о легенде про любовь? Он же все-таки многое рассказал. Но в голове снова всплывают слова Йерин, те самые, которые трактуют карты, а карты у нее тоже о любви говорят. Совпадение? — Что если нет? — У нас нет больше никаких зацепок, Хосок, — Чонгук устало пожимает плечами, переведя взгляд с парусины на Хосока. — Никто не знает, что происходит. Тэхён либо тоже не знает, либо умело притворяется, что не знает. Но он единственный, кто хотя бы знает, как можно это все остановить. Целую кучу способов даже предложил. — Как? Чонгук хмыкает. Низко опускает голову, разглядывает собственные ладони. Они пару дней назад скользили подушечками пальцев по румянцу, собирали мурашки с кожи, а сейчас ощупывают паруса. Такой странный контраст, если задуматься. Тэхён же тоже как парус: и надуться может, мама не горюй, и рухнуть, и на рее болтается, а еще ведет их корабль вперед. Возможно, на дно. — Меньше знаешь — крепче спишь, — просто уходит от ответа. Хосок и не спорит — только тревожно хмурит брови, вглядываясь в лицо капитана. Переживает, наверное, оно у Чонгука сегодня часто хмурится, потому что становится тревожно. Предотвратят ли они конец света? Еще Йерин сказала сдаться и что миру конец. А потом добавила, что все в руках Чонгука и ждет его любовь, какую свет еще не видывал. Что будет, если эта любовь — последнее, что в целом увидит свет? Возможно, у него просто есть выбор: мир или Тэхён? Чонгуку не нравится думать о том, что выберет он не то, что от него ждут. Тэхёна такие вопросы как будто и не волнуют: он находится на пирсе, прямо у «Фаэтона», жует какой-то шашлычок на палочке, оборачивается на стук сапог о доски, мычит что-то под нос, тут же вскакивая на ноги. — Вы про ветер в бутылочке не забыли? — наспех пережевывает, глотает, и как только не давится? — Не забыли. На корабле во всю кипит работа, снуют туда-сюда рабочие. Тэхён глядит на них как-то недовольно, потом спрашивает по поводу обещания Чонгука сходить поесть. А Чонгук-то не обещал ничего. Он вообще-то капитан, ему на корабле оставаться надо и следить за всей работой. Плотник как раз глядит на него так умоляюще, явно пытаясь телепатически попросить убрать подальше Хосока и Чимина, чтобы он смог нормально закончить свое дело. А хочется ведь не плотников оттаскивать, а… Чонгук прикрывает глаза, борясь с собственными мыслями и чувствами, напоминая себе, что надо, надо думать о том, что у него есть обязанности перед командой, империей, миром в конце концов. — Ну возьми с собой Чимина и сходи. Или Вэя, а то он сейчас плакать над своими бочками от скуки начнет. Тэхёну такое предложение не нравится, хоть вслух он об этом и не говорит. Только хмурится еще больше, кивает, но ни Чимину, ни Вэю пойти поесть не предлагает. Как же противно от этого в груди. — Он с тобой погулять хотел, — Юнги провожает Тэхёна задумчивым взглядом, — ты иногда такой тугодум. Чонгук не тугодум, а идиот, который пытается сражаться с собой, но об этом, как и о многом, что в целом кипит в его голове, капитан упрямо молчит. Морщится. — Чимин вполне себе может справиться с тем, чтобы проследить за рабочими, — а тот как раз стоит хмурой тенью над плотником, последний аж потом обливается, снова посылая невербальные сигналы капитану, и Чонгук отстраненно думает, что Чимин скорее всех до нервного срыва доведет. Это еще Кацу ненадолго отвлекся, потом вообще кошмар начнется, их же не пустят больше в Урт, — старпомы нужны, чтобы иногда подменять капитана, если что. Юнги еще что-то много нашептывает, уговаривает, капитан уже и забыл, что тут все на судне всегда всецело на стороне Тэхёна, даже Юнги, сколько бы они друг друга ни кололи шпильками. В голове становится слишком тихо и спокойно, когда Чонгук отпускает все стягивающие мысли цепи и сдается. То ли своим желаниям, то ли уговорам Юнги. Чимин вообще радуется, когда все сваливают на его старпомовские плечи и разрешают всласть покомандовать: — Иди-иди, — бросает настолько елейное в лопатки, что Чонгука передергивает. Тэхён находится в кубрике почти плюющим в потолок от скуки. — Пошли, — усталое. — Куда? — безразлично отзывается Тэхён, даже не повернув голову в сторону капитана. Он что, обиделся? Чонгук не хотел... этого. — Куда ты хотел, — прислоняется плечом к косяку двери, сложив руки на груди, — поесть, погулять, море посмотреть. Куда хочешь? — ласковее. — Что я там не видел? Все-таки обиделся. Удивительно понимать, что не один Чонгук борется с собой и своими мыслями: Тэхён в этот момент тоже весь на ладони, прозрачный в своей обиде и желании все-таки вскочить с кровати и пойти с капитаном хоть куда-нибудь. А ведь так сопротивлялся в начале, еще на Обезглавленном. Самый главный пример этих безжалостных последствий. Чонгук снисходительно улыбается — то ли себе, то ли недовольству Тэхёна. Словно ребенок, не получивший игрушку с витрины. — Ну, видимо, что-то не видел, раз сидишь с таким недовольным лицом. — Обычное у меня лицо. — Значит, не пойдешь? Пойдет, конечно. Вслух не говорит, но с кровати встает. Еще так неторопливо, будто он тут Чонгуку одолжение делает, с лицом великого мученика, посмотрите на него. Не рассмеяться не получается. Может, именно потому, что не получается сдержать смех, у Тэхёна тоже не получается корчить из себя недовольного. Поэтому и улыбается, но устало, будто этот короткий диалог вынул из него все силы, а ему ведь еще по Урту гулять. А остров-то небольшой: большая часть тоже просто горы, но не холодные — зеленые, цветущие. Чонгук заглядывается на вершины, пока Тэхён с самым сосредоточенным видом на свете выбирает себе стеклянную клубнику на палочке. «Стеклянная» потому, что залита растопленным сахаром, но бедствие привлекает скорее больше название, чем факт того, что это именно клубника и сахар. Обычное сочетание. — Будешь? — предлагает Тэхён, протягивая свою палочку с ягодами, и выгибает брови. — Это вкусно, — уточняет. Да Чонгук так-то знает, не раз был на Хорде и тут тоже все успел перепробовать. Благо тут у людей вкус на еду получше, чем у монтосийцев. Клубника действительно вкусная, просто капитану и так отчего-то сладко настолько, что сводит зубы, да и Тэхёну лучше наесться наперед всего не рыбного, чтобы потом не ныл с самого утра, как его все достало. — Нет, — Чонгук отмахивается, — ешь сам. Тэхён опускает уголки губ. Это даже забавно, что он расстраивается из-за такой ерунды. А потом еще говорит, что никакие последствия его не догнали, их так-то совсем нет, почему ты не стал есть клубнику с моих рук? Хочется истерично рассмеяться. То ли оттого, что Чонгука это вообще волнует, то ли оттого, что волнует как раз-таки Тэхёна. — Пойдем туда, — Чонгук тянет за собой за локоть, машет ладонью вперед на стройные ряды прилавков. — Возьмем заодно ребятам фруктов. — Неужели жадный-ним решил позаботиться о рационе своей команды? — Да до твоего появления на корабле никто и не жаловался. — То есть ты еще их и застращал. — То есть помолчи, иначе я не буду покупать тебе фрукты. — То есть ты все-таки не команде их покупаешь? — довольное в лопатки. Чонгук прячет улыбку под ладонью. Раньше вздыхал как проклятый, а теперь переживает, что рот порвется с этим бедствием. Оно еще виноград предлагает так невинно, солнце играет лучами в лазурных радужках, ложится ажурными узорами на кожу, красивый такой, капитан, если бы не знал, что это самое настоящее бедствие, действительно повелся бы на эти глаза. Впрочем… он и повелся. Как пират на блестяшку. Виноград разливается кисловатым соком на языке, и Чонгук только покачивает головой, чуть сморщившись. Тэхён выбирает другой. Этот уже прям сладкий. Не Тэхён, если что, — он вообще ядовитый. И горький, как шоколад. А во рту все равно сладко — магия самая настоящая. — Куда теперь? — интересуется Тэхён, любопытно заглядывая в глаза. Чонгук на корабль хотел вернуться… Солнце же уже закатывается за горизонт, им с утра отправляться, надо бы хорошенько выспаться, а Тэхён, кажется, ждет, что они еще куда-нибудь пойдут. Ну конечно, он-то на Хорде еще ни разу не бывал, ему все любопытно. И правда совсем неправильный пират. Чонгук прикрывает глаза, качая головой. — На корабль, — у бедствия ожидаемо опускаются уголки губ, — занесем Тито фрукты, а потом можем пойти на главную площадь. Хочешь? Ну конечно хочет. И об этом, конечно же, не говорит — только забирает себе сумки с фруктами, достает еще оттуда яблоко, хрустит им, беззаботно разглядывая вечереющий город. Хорошо тут. Чонгук всегда думал, что все портовые города на порядок лучше и привлекательнее Пернатого: и люди там добрее, и улицы безопаснее, и дома не впиваются клыками в ребра, и рыбой не воняет — только свежий воздух и разливающийся звоном колокольчиков девичий смех — благодать. Только, наверное, хорошо там, где нас нет. И Урт кажется почти лучшим городом на ладони Гигны именно сейчас только потому, что Чонгук уедет отсюда, а не пойдет шастать по переулкам, не узнает грязные секреты, не напорется ребрами на клинок. Может, Чимину Пернатый кажется красивым лишь оттого, что он никогда в нем не жил? Тэхёну, кажется, тоже нравится. Настолько, что он даже отказывается залезать на корабль, остается ждать на пирсе. Или, может, боится, что иначе Чонгук просто передумает? Да как он может передумать после такого взгляда? Тито на фрукты настолько удивленно выгибает брови, что Чонгук ни секунды не сомневается, что без комментариев это не останется. — А драгоценность где? Капитан прикрывает глаза, устало потерев переносицу пальцами. — Какая еще драгоценность? — несчастно. — Ну как какая? Тэхён, кто ж еще мог уговорить тебя купить все это? — машет ладонью, обводя в воздухе разложенные на столе фрукты. А драгоценность ждет на пирсе. Снова пялится в этот свой горизонт, подставив лицо ветру. Передняя часть пирса ушла под воду, и теперь там плещутся дети в попытках выловить для себя ракушки. А может, еще какую драгоценность, кто знает, какие секреты таит в себе море? И это даже забавно: мир медленно уходит на дно, а люди находят в этом плюсы. Затопленный пирс теперь — любимое место для игр, а тот, что не под водой, оказывается, уже заново отстроенный, как позже узнает Чонгук у местных. Тэхён отмалчивается рядом, руки в карманах прячет, морщит нос. Ему не нравится вспоминать о том, что буквально со дня на день им придется спасать мир. Придется, даже если последствия накрывают с головой, Чонгук буквально чувствует, как конец света дышит ему в затылок, а потом Тэхён переплетает их ладони и пытается затянуть в толпу на площади. Убежать от этого конца света. Хочет забыть, а это ведь неправильно. Чонгук в целом не совсем понимает, как люди умудряются так веселиться, когда весь мир тонет, когда бушует море, когда топит корабли и затягивает в воронки. Как? Самое забавное во всем этом, наверное, только то, что Чонгук сам от них недалеко ушел. Стоит смотрит, как Тэхён с ироничной улыбкой слушает рассказ о своей несомненно великой судьбе: и богатство ему пророчат, и славу, и любовь, не зная о том, что перед ними стоит буквально живая легенда. Ким Тэхён — пират, чей корабль никогда не тонет, пират, который способен обмануть саму смерть, пират, чьи глаза способны видеть само дно морское, пират, которому удалось ограбить судно самой великой империи из всех. Лионии. Чонгук только сейчас понимает, что каждый из слухов о Тэхёне — правдивый. И это тоже забавно с учетом того, что сам Тэхён не любитель говорить правду. На главной площади шум и гам, как это присуще всем главным площадям всех городов в мире. Чонгук краем глаза замечает танцующую биабанку в национальных одеждах: короткий топ, лоснящиеся шаровары, увешанный золотыми монетками широкий пояс и длинные черные косы, оплетающие голову, как змеи. Красиво. И барды тут есть на любой вкус и цвет, но больше всего людей вокруг себя собирает почему-то самый юный, с забавными косичками, обрамляющими почти кукольное лицо. Они у него черные-черные, как ночь, а кончики — лазурнее неба, волшебно мерцающие в огнях вечереющего Урта. Темный плащ развевается на ветру, светло-изумрудного оттенка, обутые в черные туфли стопы притоптывают в такт мелодии, пальцы ловко перебирают струны лиры, сладкий голос поет о трудности выбора, о великой любви, о богах и людях, их вечных ссорах, о свободе, той самой, долгожданной. Тэхён тоже о ней рассказывал, аж целую легенду придумал, самый свободный человек на свете. Ладонь Тэхёна сейчас скорее в замке, крепко стиснута ладонью Чонгука, а сердце? Свободное ли? Сможет ли он спасти мир, если правда все же в том, что надо соединить две части источника силы Тэхау? Такие мысли все еще волнуют больше только самого капитана — Тэхёна же вообще не то волнует. — Не хочу возвращаться, — говорит Тэхён негромко, скорее даже себе под нос, и, возможно, рассчитывает на то, что Чонгук его вообще не услышит. Вот что на самом деле его волнует. Это вообще так-то были просто мысли вслух, потому что на «Фаэтон» все-таки идти нужно. Ночь уже затянула небо своим черным одеялом, Сол побежал заглядывать под ладонь Гигны, Луна выпорхнула из-под нее, вот и покачивается теперь в небе, а Тэхён перекатывается с пятки на носок и, наверное, как раз ждет, что Чонгук потянет его обратно. — Пошли, — со вздохом. Бедствие ничего не отвечает. Понимает, наверное, что время позднее, что рано вставать, все понимает, а Чонгук его в принципе не понимает, но все равно просит взять свою спальную рубашку из кубрика, чем вызывает такое удивление, что даже немного смешно. — Зачем? — Тэхён хмурится, замерев на месте и недоверчиво покосившись на Чонгука. — В трактире переночуем. Если бы у Тэхёна был хвост, он бы точно им завилял от удовольствия. Команда принимает эту новость без особого удивления, Чимин вообще лишь плечами пожимает и говорит, что ему насрать, где ночует капитан, и Тито так хитро щурится, что хочется забрать у него все фрукты. Он, впрочем, и забирает, но не все, а так, немного. На случай, если Тэхёну приспичит. Честное слово, Тэхён похож на те огонечки с главной площади в Пернатом: буквально сияет от удовольствия. Разве что только вприпрыжку не идет, сдерживается, видимо, головой вертит, а потом видит первый попавшийся трактир и тянет капитана туда. Настолько надоело спать на «Фаэтоне»? Да какая разница? Чем бы дитя ни тешилось. Хотя Тэхён, конечно, на дитя малое не смахивает: с таким серьезным лицом просит две комнаты, как будто это вообще была полностью его инициатива, а Чонгук просто стоит за его спиной и внезапно чувствует такую дикую усталость, что только падай лицом в кровать и спи. День все-таки был каким-то даже слишком долгим, насыщенным, оттого и гудят ноги, и голова гудит, а потом Тэхён поворачивается и все еще с серьезным лицом требует двадцать пять гин. За две комнаты на одну ночь. Честное слово, Чонгук даже не совсем понимает, зачем он вообще с Тэхёном поперся. Отправил бы его одного, он бы все равно мало куда смог бы деться с Хорды. Хотя… только если на чужой корабль пробраться? Так. Такие мысли лучше отставить. Капитан лезет в карман, достает оттуда свои монетки, отсчитывает пять, десять, пятнадцать… — Не хватает. — В смысле? — В смысле не хватает денег, — Чонгук вздыхает, — не стал брать больше. Думал, что хватит. Тэхён даже никак не огрызается — кусает губу, беспомощно обернувшись к владелице трактира, кажется, изо всех сил старается не выглядеть расстроенным. Проблема в том, что даже если он старается так не выглядеть, это все еще не значит, что он не. — Тогда не нужно, спасибо. Еще большая проблема в том, что Чонгук об этом знает. — А одна комната на двоих сколько будет стоить? — вклинивается в диалог, выглянув из-за плеча Тэхёна. — Пятнадцать гин. Чонгук кивает. Такое ощущение, что он половину своего состояния только в одном Урте оставил, серьезно. Монетки стукаются о стол, хозяйка трактира очень вежливо улыбается, протягивая старый, потемневший ключ, Тэхён растерянно плетется вслед за капитаном. И это тоже оставил без комментариев. Может, против? — Я могу пойти- — Останься. Или не против. Разбираться в этом в любом случае нет сил, да и желания тоже, поэтому Чонгук даже и не пытается — стягивает с себя рубаху, откидывает на стул. Меняет на спальную. Брюки отправляются на все тот же стул, сапоги стукаются об пол, кровать не кажется мягкой, как перина императора, но вполне себе сойдет на переночевать. Возможно, Чонгук просто очень привык к «Фаэтону». Комнатка еще такая тесная, явно просто для тех, кому надо переждать ночь: стол со сколотой местами краской, жестяной поднос со стаканом воды на нем, кровать с сероватыми простынями, не самый приятный запах затхлости и жареной рыбы, немного моря и еще совсем чуть-чуть гор, такой легкой-легкой свежести. Тэхён свои вещи аккуратно складывает в единственный во всей комнате шкаф, потом ступает к окну и распахивает его. Чонгук полной грудью вдыхает свежий воздух, и становится гораздо лучше. Даже свеча не горит — ее Тэхён только недолго рассматривает вместе с подсвечником, забрав с прикроватной тумбы, но, кажется, отдает предпочтение мраку. И правильно. Спать надо. Хотя почему-то не спится. Скорее всего от Тэхёна совсем рядом, буквально под боком. Он укладывается медленно, кладет ладонь под щеку, тоже устало выдыхает. Потом поднимает свои лазурные глаза на Чонгука и так долго и молча глядит, будто гипнотизирует. Еремеевит падает между ними на простыни, сияет под лунным светом, все равно не такой красивый, как его описывают. Просто камешек. Чонгук цепляет его кончиками пальцев за веревочку, тоже рассматривает. — Утоли мое любопытство, — шепотом. — Как ты все-таки его украл? — Снял с цепочки на месте и проглотил, — Тэхён моргает, будто выныривая из своих мыслей. — В море выкинул подделку из обычного хрусталя. У меня с собой была. Все равно никто не смог бы разглядеть, что именно я выкинул. Значит, ему нужен был именно еремеевит? И зачем только? — Сумасшедший. Пробирает на смех. Чонгук его, впрочем, и не сдерживает, действительно смеется, перевернувшись на спину. Прячет лицо под ладонью, а убирает только тогда, когда чувствует, что Тэхён буквально навис над ним, в глаза пытается заглянуть: — Что смешного? — Подумал о том, как часто тебе пришлось его глотать до того, как тебя доставили в Обезглавленный, — капитан снова взрывается от хохота. Тэхён закатывает глаза, упав обратно на подушку. Пихает локтем на каждый смешок. Совсем ведь не больно. — И что? — отсмеявшись, интересуется Чонгук. — Стоило того? — Не знаю. Странный ответ. Грустный такой, как будто даже сожалеющий. Чонгук поворачивает голову на подушке, взгляд хочет перехватить, а он все как-то не ловится, ускользает. То по простыням пробегается, то по мерно вздымающейся груди капитана. — Жалеешь? — Нет. И в чем дело тогда? И «нет» это было сказано так уверенно, почти даже яростно. Знать бы, что творится у него в голове, да ведь такое никаким волшебникам не под силу. Тэхён, возможно, сам не понимает, что у него там творится, оттого и мучается. Жмурится как будто даже болезненно, а потом вздрагивает на сухое прикосновение к щеке. Глаза все равно не открывает — только ресницами дрожит. Выдыхает воздух из легких. — Грустишь? — С чего бы? — наигранно безразлично. — Ты хотел увидеть мать, — Чонгук помнит, — сможешь отказаться от своего желания, чтобы спасти мир? Тэхён молчит. Долго молчит, кусает губы. Ведет пальцами по груди, перехватывает еремеевит. Сжимает. — Смогу, — почти неслышно. В горле скапливается и пульсирует ком. Если бы Чонгук был на его месте, смог бы отказаться? Надо обладать большой силой воли, чтобы променять собственные мечты на благо тех, кто потом спокойно может провернуть нож между ребер в какой-нибудь пернатой улочке. Чонгуку страшно, что нож этот провернуть может и Тэхён. Переживет ли он предательство? Как будто совсем нет. Точно с ума сойдет в таком случае. А Тэхён не выглядит как тот, кто собирается предавать: грустно улыбается своим мыслям, смирившийся и поникший на простынях. Отдирает совсем желание от сердца ради блага тех, кто потом посадит его за решетку. Дышать тяжело от того, как больно за него в это мгновение. — Мне жаль, — искренне шепчет Чонгук. Правда жаль, потому что каждый ребенок больше всего на свете хотел бы знать своих родителей, если бы у него вот так их отобрали в раннем-раннем детстве. Возможно, через лет двадцать, может, тридцать у Тэхёна эта рана немного зарубцуется, но совсем болеть-то не перестанет. — Все в порядке. Ложь. Чонгук по голосу слышит, что ложь, слышит неумело скрываемую дрожь в голосе, слышит, как шумно дышит Тэхён, видит, как дрожат его ладони, крепко стискивая еремеевит и натягивая веревочку на шее почти до треска. Будто сейчас сорвет и выкинет. — А как еремеевит относится к первой легенде? Про Агами, — глупая попытка сменить тему. Не думай, не болей, не грусти-не грусти-не грусти. — А ты не понял? — теперь бедствие едва заметно улыбается. — Им можно снять печать? — Именно, — кивает, — это слеза Агами. Она же способна разрушить печать и освободить пламя. А говорил, что еремеевит источник силы первого императора. — А ты сказал, что только никогда не любивший может это сделать, — это не упрек — просто констатация факта. Еще одна несостыковка. Чонгук не раз уже ловил его на лжи. Это уже даже не вызывает никаких эмоций — скорее даже улыбку. Глупое бедствие. — Это так, — но Тэхён и не отрицает. — Руками любившего к печати не прикоснуться. Ты просто не сможешь его вложить. Сгоришь. — А ты не сгоришь? — А я не сгорю. Врешь. — Почему сразу не сказал? Оба же сгорят. Тэхён иронично улыбается. — Надо же мне было сохранить интригу, — шепчет, чуть придвигаясь к плечу Чонгука, тычется в него носом. — Ты вон как нервничал, — задумчивое. И замолкает. Страшно замолкает, опять думает, наверное. Чонгуку почему-то кажется, что бедствие просто боялось лишиться камня — это же единственная надежда увидеть мать. Он, может, изначально и не думал помогать, вон как артачился, из тюрьмы не хотел выходить. Чтобы кто-то другой сделал все за него, сам узнал причину, почему мир сходит с ума, устранил ее, а Тэхёну оставил его маленькую надежду на загадать желание. А теперь надежд этих нет, оттого и он так угрюмо молчит. — Ты знаешь, почему поднялась вода? — очередная бесполезная попытка сменить тему. Чем ближе они к сердцу моря, тем чаще у Тэхёна мысли крутятся вокруг его самых больших и болезненных страхов. — Она не поднялась, — на грани слышимости. — Что? — Чонгук недоуменно хмурится, снова поворачиваясь всем телом к Тэхёну. А тому хоть бы хны: лежит жмурится, едва заметно притирается щекой к своей руке. — Это материки уходят под воду, а не вода поднимается. — Почему? — Тэхён молчит. Капитан еще больше хмурится: — Ты знаешь? Кивает. Просто кивает, но ничего не говорит. Будто даже обессиленно кивает, а потом открывает свои глаза, смотрит, грустно смотрит. Прижимает ладонью ладонь Чонгука к своей щеке, дышит глубже, а кожа буквально нагревается под пальцами. А капитан же даже не сделал ничего, и зачем Тэхён так реагирует? — Тэхён. Снова жмурится. Сглатывает. Как будто боится. Почему он вообще так боится? Кого? Чонгука? Да разве может вообще чего-то бояться человек, которого буквально невозможно убить? — Расскажи, — мольба. Даже если просто очередную легенду. Или он уже все рассказал? Какая правдивая? О Тэхау? Об Акуме? Об Агами? Шери, Винии, Биабане — кого там только ни было. Впрочем, Тэхён его мольбам никогда не внимает, и сейчас тоже не внимает — только двигается ближе, почти даже невесомо прижимается к губам, чтобы тут же отстраниться и свои прикусить. То ли от досады, то ли от смущения. Тоже как будто умоляет. Не спрашивать в первую очередь. Самое страшное только то, что Чонгук и не спрашивает больше. Сам же так решил, и хочется верить, что потом не пожалеет. Тэхён ему вообще никаких ответов не дает, но всегда показывает всем видом, что тянется, да и в буквальном смысле тянется: сводит лопатки, выгибается в пояснице, чтобы снова грудью к груди. Чонгук чувствует, как колотится сердце его, Тэхёна, и от этого кружится голова. — Не спрашивай, — это даже не шепот, больше на лепет похоже, что-то совсем невнятное, что Чонгук совсем нежно сцеловывает. И снова все по-другому между ними. Тэхён тяжело дышит и ведет кончиками пальцев по плечам, сначала на пробу, у них это не впервые, но впервые, когда совсем одни — совсем никого, даже мира как будто бы вокруг не существует в это мгновение. Чонгук во всем у него первый? Досадная мысль. А может, и не первый — Тэхён же все-таки пират, мало ли чем он там занимался, когда по тавернам шастал? Поцелуи — это же всегда другое. Почему-то многие их считают даже более интимными, чем секс. Возможно, Тэхён один из таких. И снова эта мысль бесит так, что хочется разучиться думать вообще. Пальцы бедствия цепляются за подол ночной рубахи намного смелее, чем губы отвечают на поцелуй, тянут вверх, и это настоящая пытка. Чонгук сам не понял, когда все докатилось до того, что они опять в одной кровати, что на пол летит одежда, что Тэхён горит румянцем на щеках, рассыпая волосы по подушкам. Дешевенькая комната буквально в первом попавшемся трактире, и это даже досадно, потому что хотелось бы запомнить этот момент совершенно иначе. Чтобы белоснежные простыни, чтобы мягкость подушек, как и кожи — она под пальцами проминается почти как глина, и Тэхён гнется вместе с ней, блаженно выдыхая воздух из легких. Не целовать его в этот момент невозможно. А Чонгук когда-то зарекся снова его целовать. Это даже смешно — как будто иначе-то и не могло быть, оттого и сейчас никто не сомневается. У Тэхёна блестит взгляд, отражая заглянувший в окна лунный свет, и краснеют губы, кожа почти горит. Чонгук обжигается о нее своими губами, режется о росчерк ребер. Тэхён сбивает ногами одеяло к краю кровати, ведет руками по груди напротив с нажимом, цепляется, разводит бедра, и это просто незаконно. Возможно, Чонгука и правда по возвращении в Лионию будет ждать гильотина на Обезглавленном. Если от Лионии вообще что-нибудь останется. Если она не уйдет полностью под воду вместе со всеми остальными материками. Но о материках вообще думается в последнюю очередь, когда Тэхён кусает губы, вздрогнув, стоит на кожу пролиться ароматному маслу, стащенному с тумбочки. Пальцы втирают его в кожу совсем осторожно. Страшно, что сделает больно, а Тэхёна такое, кажется, совсем не волнует — лишь больше выгибается, шумно выдыхает, стоит обвести пальцем ореолу соска, припасть губами, а пальцами мазнуть по внутренней стороне бедра, потом сильнее, чтобы шире развести в стороны, прижать к постели. Кажется, Тэхён тогда роняет первый стон. Возможно, больше от нетерпения. И куда спешит? Мир, наверное, спасать, и Чонгук вымученно улыбается этой мысли, собирая образ Тэхёна, всего для капитана раскрытого на простынях, даже сердцем, а потом толкается одним пальцем, накрывая губами острый кадык под натянувшейся кожей. Второй рукой собирает дрожь с разведенных бедер, мурашки, а с губ что-то совсем неслышное на пару с дыханием. Оно у Тэхёна заполошное, как будто все-таки спешит, тяжелое и горячее, а радужка потонула в зрачке. Красиво. Красиво-красиво-красиво, пусть перестанет быть таким. Только Тэхён не перестает быть таким — лишь хуже становится: притягивает к себе за шею, стукается лбом и замирает. Дышит. От его дыхания кружится голова, а в груди бьется точно не сердце. Сердце не может так стучать. Точно не у Чонгука. И пальцами Тэхён так осторожно ведет вдоль скул, что становится даже страшно. Да что с ним происходит вообще? — Еще. Дурацкая просьба. От нее тяжелеет и сбивается уже собственное дыхание, а губы оставляют мягкие поцелуи на косых мышцах живота. Просто так оставляют. Толкается вторым пальцем, глубже, резче, Тэхён роняет второй стон на один из толчков и вздрагивает всем телом. Чонгук пробует снова, снова толкается, сгорает от мысли, что буквально растягивает его для себя, под себя, что рядом никого, только Тэхён, Чонгук, их общее дыхание, мурашки, стоны и так много ненужной нежности, которой в капитане вообще отродясь не было. А теперь пока что-то нашептывает на ухо, сам не разбирает что, вдыхает в рассыпанных по подушке волос соль, солнце, жмурится. Будто в бреду. Будто оба. За окнами так грозно плещется море, что на мгновение кажется, что гневается. На Чонгука или на Тэхёна. Если на Тэхёна, то точно за то, что так и не отдал жадным волнам еремеевит — тот блестит на тяжело вздымающейся груди, блестят и влажные от слюны губы, Тэхён ими тоже что-то заполошно шепчет, и Чонгук почти не разбирает ни слова. Что-то о «больше», «быстрее» и «пожалуйста», совсем тихое «Чонгук», а капитан почему-то с усталой усмешкой думает, что уж по имени Тэхён его практически никогда не называл. Возможно, для того, чтобы сейчас возыметь такой эффект. Все продумал, мерзавец. И ведь не боится отдаваться. Правду только говорить боится, но это ведь совсем другое, оно всегда гораздо сложнее, а Тэхёну вообще нечего бояться, он же неуязвим. Чонгук, даже если очень бы захотел, не смог бы сделать ему больно. А он все-таки сделал. Парадокс. Можно ли назвать происходящее сейчас извинениями? Глаза горят, смотреть физически больно, потому что Тэхён всегда был красивым, а сейчас — особенно, как и тогда, в каюте. Всегда в такие моменты настолько красивый, что лучше зажмуриться, чтобы не пропасть окончательно. Сейчас последствия накрывают облаком, заставляют магнититься грудными клетками, за поясницей скрещиваются лодыжки, руки Тэхёна торопливо стягивают белье, едва расправившись с завязками, а потом он зачем-то заглядывает в глаза, когда снова разводит бедра. В его глазах видится что-то совсем безысходное, настоящая морская соль. Чонгук действительно сходит с ума, когда толкается внутрь, и от всего сразу: от жара, от узости, от Тэхёна и его едва различимого шепота, от его ладоней на щеках, все таких же осторожных и слишком нежных. Не между ними должна быть такая нежность, не с ними в целом. Безумие. Еще более безумным это становится, когда в голову заползает шальная мысль о мире, что буквально в этот момент продолжает медленно уходить на дно, а единственная надежда на его спасение подставляет шею под поцелуи, жмурится и комкает пальцами простыню. Возможно, это последняя попытка удержать себя и не упасть окончательно. Хотя Тэхён же все равно падает, Чонгук чувствует. Сердце в груди падает, поднимается, падает, стучит как заведенное, прям в середину ладони. Хочется забрать его себе и спрятать. — Тэхён, — тот мотает головой, жмурится. Чонгук думал, что ему почудилась соль на губах, но она не. — Тэ. Посмотри на меня. А он смотрит, буквально в самую душу заглядывает, и правда глаза заплаканные, лицо раскрасневшееся, волосы сбились, скатались, виски влажные, губы без контуров, красивый. Ужасно красивый. — Не плачь. Ты можешь просто… — голос выходит сдавленным, как будто самому тоже больно, — выговориться. Расскажи мне. Ну да, самое время для разговоров. Даже глупо себя чувствует, а Тэхён на это всхлипывает и улыбается, мотая головой. Что у тебя на душе? Что ты чувствуешь? Если бы только Чонгук знал, о чем просит рассказать. Хотя бы о чем-нибудь, наверное. Хотя бы малую долю того, что испытывает Тэхён, когда отказывается от всего, ради чего провел долгие три года на Обезглавленном. От своего заветного желания. — Поцелуй, — а он не рассказывает. Только снова всхлипывает и тянется обниматься. Наверное, поэтому так больно за него, как будто бы Чонгук тоже в это мгновение от своей мечты отказывается. И целует. Целует, и обнимает, снова доводит до слез, но те уже не горькие — просто соленые, обычные, руки дрожат, когда притягивают за шею, Тэхён пускает гулять между губами тихий стон, откидывает голову, обнажает свои мурашки на коже, и уже Чонгук пускает гулять по ним свои поцелуи. И правда безумие. Такое сладкое-сладкое, с привкусом слез соленых-соленых, горчащей нежности и треском рассыпающегося под ними мира. Забавно лишь то, что на него все еще совершенно наплевать. С такими мыслями засыпать совсем не страшно. Спокойно. Чонгук и засыпает, крепко стиснув руки поперек ребер свое бедствие, чтобы не сбежало. Чтобы не потерять, наверное. Только это все равно не поможет: Тэхёна, если он захочет сбежать, ничто не остановит. Чонгук знает. И, как бы ни старался удержать, не справляется. Оттого и капитан просыпается утром один. А Тэхёна рядом — нет.