Море пророчит бурю, карты — любовь

В жизни должна быть любовь — одна великая любовь за всю жизнь, это оправдывает беспричинные приступы отчаяния, которым мы подвержены.

Альбер Камю

Голова раскалывается. По коже бежит колючее ощущение практически могильного холода, острыми иголочками пробегается от кончиков пальцев вплоть до плеча. Правое запястье ноет особенно сильно, пульсирует и пронзает острой болью. Сломал? Чонгук со стоном пытается им пошевелить. Вроде нет. И хорошо. Распахивает глаза. С ресниц сыплется песок, легким жжением оседая на глазном яблоке, отчего ладони тут же тянутся, чтобы с нажимом потереть рефлекторно зажмурившиеся веки. Под головой мягко. В голове — пусто. Вокруг, когда Чонгук, проморгавшись, распахивает глаза вновь, лишь одна плотная стена воды, закручивающаяся спиралью вверх. Тихо. Вакуумная тишина, с бултыханием моря, переливающегося темно-синим с отблесками лазури. Крошечный луч солнца совсем наверху едва пробивается сквозь щель воронки, а вокруг мрак. В глубине воды та чернота, которую можно увидеть в зрачках Тэхёна. Страшно думать о том, что может вылезти из этих глубин, но и вместе с тем ужасно завораживающе. Чонгук щурится, вглядываясь в яркую точку наверху, отстраненно думая о том, что дороги назад у него совсем нет. Он же и правда не выберется. Потом обзор загораживает хмурое лицо Тэхёна. — Очнулся? — безразлично интересуется. Настолько, что совсем не верится. Ясно, почему так мягко под головой. Чонгук ерзает макушкой по коленям Тэхёна, сморщившись от прострелившей в висок боли, и тем самым спугивает перебирающие пряди волос пальцы Тэхена. Тот машет ладонью перед лицом, нахмурившись еще сильнее. Теперь кажется более естественным: переживает. Надо попытаться встать. Чонгук с невольным стоном приподнимается на локтях, с трудом оторвав макушку от удобных колен Тэхён, и снова оглядывается. Рядом с ним обнаруживаются осколки от бутылочки с ветром, и Чонгук смутно вспоминает, как Тэхён вытаскивал ее, пока они падали. Удар, видимо, все равно был слишком сильным. Все тело болит. Рука пульсирует, когда он пытается опереться на запястье, чтобы встать, плечо — ноет, когда Тэхён придерживает за него ладонью, помогая встать. — А говорил, что не будешь меня в чем-то подозревать, — с неестественной усмешкой следит за тем, как Чонгук разминает мышцы, проверяя целостность своих конечностей. — И что это тогда? Зачем ты пошел за мной? Чонгук замирает, сжав ладони в кулаки. Достал. Честное слово, Тэхён так достал, что даже желания нет с ним объясняться. — Лучше потеряюсь с тобой, чем тебя, — буквально заставляет себя выдавить. Еще и в чувствах ему своих распинаться после того, что он вытворил? Как же много просит. Хочется побить его башкой обо что-нибудь твердое, а потом поцеловать, но проблема в том, что они буквально на дне моря. У них нет на это времени. Чонгук встряхивает головой и, проигнорировав пытливый взгляд Тэхёна, поворачивается к конечной точке их длинного и выматывающего путешествия. Сердце моря красивое. Даже красивее, чем его описывали в легендах, красивее, чем рисовали художники. Но то и понятно: вряд ли хоть один из этих художников видел сердце моря так близко, а не через толщу воды с палубы корабля сияющей точкой на дне. Чонгук даже не уверен, что есть хоть один человек, кроме них, кто тоже смог увидеть сердце моря вблизи. Чонгук завороженно шагает к нему, шумно сглотнув. Такое… лазурное. Видимо, и правда показывает то, что больше всего дорого сердцу, но только в его поверхности не отражается ни морщинистая улыбка старика Чжоу, ни загадочная — Фаэтона, ни край его объемного капюшона, ни теплота обнявших на прощание рук. Только яркий, ослепительно лазурный свет. У Тэхёна, может, душа тоже лазурная, но вряд ли Чонгук когда-либо сможет доподлинно об этом узнать. Ему остается лишь догадываться и молчать о том, как же это красиво. Сердце моря — это центр всего их мира, и оттого и особенно горько глядеть в него и видеть не ушедшие эпохи, сражения, историю, не лица ответственных за их существование богов, а только отражение уставших глаз Тэхёна, так же угрюмо вглядывающихся в колыхающуюся оболочку сердца. И правда центр всего мира. Тэхён хмурится, вздохнув, и переводит взгляд на Чонгука. В выражении его лица есть что-то обреченное и безысходное. Будто он тоже увидел то, что совсем не хотел бы, но молчит и просто с безмолвной нежностью проводит рукой по поверхности сердца моря, заставляя ее задрожать. От его прикосновения рассеивается лазурный морок и ясно становится видно полыхающее пламя внутри плотной водной сферы. Выходит, все-таки не соврал. И какая легенда верная? Об Агами? Или Тэхау? Что им нужно делать? Помочь Акуму? Какой бог виноват в том, что мир рушится? Чонгук тоже тянет к сердцу руку, и вода мягко расходится, буквально всасывая внутрь. Так Тэхёну просто нужно коснуться пламени? Все так просто? — Ну? — Чонгук оборачивается, выгнув бровь: — Чего стоишь? У него глаза сверкают. Красиво сверкают, а еще так же сверкает на груди еремеевит. Пламя разгорается сильнее. — Отойди, — Тэхён давит ладонью на плечо и тут же одергивает ее, увидев, как болезненно сморщился Чонгук. — Ты мешаешь. Да без проблем. Чонгук делает шаг назад, чуть сощурившись. Следит за тем, как Тэхён шагает ближе к источнику всех бед, напрягшись в плечах и спрятав ладони в карманах брюк. Эти карманы надуваются от того, как плотно сжаты в них в кулаки ладони, губы смыкаются в тонкую бледную полоску. Боится. Что, если сгорит? Что, если все-таки любившим касаться нельзя, а Тэхён говорил правду, но соврал именно тогда, когда говорил о собственных чувствах? Чонгук цепляется ладонью за его плечо, невольно останавливая. Корить себя за собственный поступок не приходится — Тэхён разворачивается к нему лицом, сверкнув отблесками лазури в глазах, освобождает свои кулаки от карманов, небрежно и торопливо бросает что-то к ногам Чонгука. Вырывается, отступив на пару шагов назад. Чонгук рефлекторно опускает взгляд вниз, услышав тихое, едва заметное шипение и шорохи непонятного происхождения, и с хмуростью и недоумением наблюдает, как песок закручивается вокруг его стоп и застывает камнем. — Что ты?.. Тэхён отводит взгляд, легко пожав плечами: — Я говорил, что мне стоит пойти одному. — Объяснись, — Чонгук пытается сделать шаг вперед. Ближе. Тэхён всегда становится мягче и сговорчивее, если сократить между ними дистанцию. Шагнуть не получается: стопы упираются в плотный камень и вынужденно остаются на месте, когда тело уже стремится вперед за бедствием, отчего капитан неловко взмахивает руками, падает на колени. Мелкий песок неприятно втирается в кожу через ткань, стесывает до ссадин ладони. С губ срывается шипение. — Не хочу, — спокойно отвечает Тэхён, отступив на пару шагов назад от Чонгука. В глаза даже не смотрит, предпочитая разглядывать переливы сердца моря и хмуриться. Незнакомая хмурость, злая. Чонгук его таким никогда не видел, оттого и вскидывает голову, сощурившись. Как ни старается, все равно не может поймать взгляд Тэхёна. — Чего не хочешь? — Объясняться не хочу, — Тэхён со вздохом тянет руку к пламени, разглядывая как яркие огненные язычки колышутся, рассыпая крупицами искры и обжигая плотную оболочку сердца моря изнутри. — Слишком рано пришли, — цокает языком. Рано для чего?.. Чонгук дергает ногой в попытке освободиться и шипит о того, как больно врезаются края застывшего камнем песка в сапоги, вдавливая их кожу. Больнее, впрочем, почему-то вовсе не от этого. Тэхён досадливо отдергивает руку от пламени и молча отходит в противоположном направлении от Чонгука. Опускается на песок, игнорируя пристальный взгляд Чонгука, и обращает все свое внимание на сердце моря и колыхающееся пламя внутри, постукивая кончиком указательного пальца по подогнутому колену. — Тэхён… — Помолчи, — угрожающе щурится, скосив взгляд на Чонгука. — Я не хочу ни разговаривать с тобой, ни объяснять тебе ничего. Ты все равно не поймешь. Чонгук недолго, но тревожно вглядывается в его лицо. У Тэхёна всегда плохо получалось прятать свои эмоции — так, по крайней мере, казалось, и сейчас он кажется совсем нечитаемым. Все еще совершенно незнакомым: холод в ясных радужках, поджатая линия бледных губ, заострившиеся скулы. Он будто весь заострился, как сабля. Вот-вот и проткнет. Чонгук уже чувствует, как ему больно покалывают сердце, когда невольно думает, что его все же обвели вокруг пальца. — Ты соврал, — голос садится, — да? Бедствие хмыкает, склонив голову к плечу. В глазах неприкрытая снисходительность, которую часто можно было увидеть тогда, когда он брал в руки саблю или принимался умничать, но никогда от этой снисходительности не было так страшно, как сейчас. — Чонгук, — голос у него елейно нежный, — я никогда не говорил тебе правду. Ни разу. Звучит так, будто Чонгук не должен удивляться. Он и не удивляется — только опускает уголки губ, беспомощно выдохнув. В грудь впивается явно что-то острое, подозрительно похожее на зубья пернатых домов, и с каждым вдохом вонзается все глубже, глубже, глубже. Хочется прижать к нему руку и успокоить. Даже сказать нечего. Голова холодная, а уши горят. — Точнее, — Тэхён чистосердечно прикладывает ладонь к груди, слабо улыбнувшись, — никогда не говорил всю правду. Но, — вытягивает перед собой указательный палец, — по большей мере я врал. С самой нашей первой встречи, представляешь? — и спрашивает так, будто безумно этим гордится. Хочется встряхнуть его за плечи. Наорать? Что-нибудь сделать. Всегда врал? Даже когда говорил о матери? О своих глупых ананасах, о корабле? Каждый раз врал? Ноги не хотят освобождаться. Чонгук опускает усталый и сдавшийся взгляд на них: — Что это? — Не знаю. Просто попросил что-нибудь недорогое, что поможет обездвижить. — Откуда? Тэхён тихо смеется. — Да ты же сам мне денег дал. Сто гин, глупый-ним. Я даже удивился, что ты потом не потребовал с меня отчет, на что я там потратился, — дует губы, — а я придумал легенду о том, как меня обокрали. Репетировал стоял, тц, — обнимает колени, водрузив на них подбородок, — даже обидно, — бормочет. Выглядит и правда обиженным. Чонгук сглатывает что-то неясное и липкое в горле, подозрительно горькое. Такими же горькими были слезы у Тэхёна на Хорде. Тогда тоже врал? — Обидно, что не пришлось мне врать? — Обидно, что ты настолько доверчивый. Доверчивый? Даже странно слышать это от Тэхёна. Чонгук какой угодно, но не доверчивый. И все же Тэхёну как-то умудрился довериться. Наверное, поэтому обидно. До слез обидно, но их пока как-то нет. Лишь звенит в голове и в горле все никак не сглатывается ком. Ничего не понятно. Что происходит? — Ты сказал, что я не пойму, — Чонгук ерзает, стараясь сесть так, чтобы застывший песок не сдавливал лодыжки, и оттряхивает ладони. Впивается пытливым взглядом в лицо Тэхёна, — но я попытаюсь. Расскажи мне. Тэхён, пожалуйста. Я постараюсь… тебя понять. Вакуумная тишина прерывается рваными сполохами и треском рвущегося к Тэхёну пламени да далеким шумом волн на самой поверхности моря. Воздух соленый, спертый и совсем не хочет заталкиваться в грудь, оттого и, наверное, Тэхён так шумно дышит, изо всех сил стараясь забить солью легкие, лишь бы не говорить. А смотрит так обиженно, как будто Чонгук всю его семью у него на глазах убил, не меньше. Он даже хмурится, пытаясь вспомнить, не было ли ничего такого, но… нет. Они вообще впервые только на Обезглавленном встретились. — Как? — Тэхён скептично выгибает бровь, неверяще усмехнувшись. — Как ты вообще себе это представляешь? Как ты сможешь понять то, что я вас всех ненавижу? Мир этот ненавижу, — выплевывает. — Пусть он сгинет, мне не жалко. Ненавижу, слышишь? Сможешь это понять, м? Чонгук каменеет. — Что?.. С тихим свистом покидают голову мысли. Сгорают. Тэхён опирается на ладони за спиной, запрокинув голову назад, и молча пилит взглядом точку у самой поверхности моря. — Я ничего не понимаю, — Чонгук пытается… говорить ласково, тихо. Бедствие всегда меньше всего кусалось, когда именно так: откровенно, с душой навыворот. Хочется, чтобы сработало и сейчас. — И не хочу делать выводов раньше времени, но ты мне просто не даешь другого выбора. — Ну еще бы ты понимал, — Тэхён безразлично машет на него ладонью, снисходительно хмыкнув. — Тебе с таким никогда не доводилось сталкиваться. И богов ты не застал. Сколько тебе там? Двадцать шесть?.. — сводит брови к переносице, замолкнув. Потом кивает себе: — А мне шестьсот пять. Тудум Как кувалдой по голове. Душа разлетается черепками по песку и смешивается. Чонгук остается оболочкой разглядывать ослепительно лазурное сердце моря. Центр мира. — Ты говорил… — Я перестал расти в двадцать, Чонгук, — Тэхён прекрасно угадывает направление его мыслей. Усмехается. Усмешка у него какая-то совсем жестокая, острая. Такие Тэхён, даже когда очень злился, не бросал, а что сейчас? Кто он вообще такой? Чонгук так часто его спрашивал именно это, и только сейчас задумывается о том, что интуиция ему просто сразу кричала и вопила, что он слишком многое упускает из виду. Человек? Тэхён каждый раз говорил, что именно человек, но это ведь невозможно, чтобы человек жил сотни лет и совсем не старел. — Ты бог?.. — Я человек, сколько можно повторять уже? — Тэхён закатывает глаза. — Но моя мать была богиней. Агами. Чонгук цепляется за эти слова, как за тростинку, будто бы она поможет ему выплыть: — Богиня любви? Пламя будто даже реагирует на эти слова, вспыхивая сильнее, и каждый его язычок тянется к Тэхёну для жарких объятий. Сам он глядит на них растерянно не больше секунды, потом — снова на Чонгука: — Нет никакой богини любви, — медленно качает головой. — Я выдумал эту легенду и просто рассказывал ее людям, чтобы все пытались найти еремеевит или украсть его из императорской казны. Хочешь, легенду расскажу? Сколько можно этих легенд? Чонгук даже не сможет назвать точное число, сколько их он вообще услышал. Их столько ходит по миру, да жизнь каждого человека в целом в какой-то мере легенда, и каждый старается рассказать ее особенно интересно, чтобы она обязательно показалась исключительной. Всегда особенно грустным казалось то, что настоящие легенды о себе не рассказывают, а мир о них и не знает. Эти легенды погибают в волнах и остаются в памяти тех, кто знал их лично, но никогда не поведают о них другим. Не сумеют. Порой просто потому, что не хватит слов, чтобы описать. Тэхён к таким относится: Чонгук, даже если бы очень постарался, никогда не смог бы уместить в одних словах всего его. А сейчас даже не уверен в том, что он в целом его знает. Горько. И правда как шоколад. Легенду хочет рассказать? А будет ли эта легенда правдивой? Хотя бы в этот раз. — Да, — и, наверное, это впервые, когда Чонгук действительно хочет и готовится слушать. Тэхён ерзает на песке, будто удобнее усаживается. На губах расползается улыбка, но выглядит она странно и неестественно. Как приклеенная. Неприятная. — Когда Гигна создала ваш мир и погибла, Агами спустилась к людям, потому что безумно тосковала по своей подруге. Много лет скиталась среди людей сначала в облике птицы, потом — человека, а когда встретила моего отца, влюбилась, — Тэхён раздраженно ведет плечом, будто ему впервые совсем не хочется рассказывать свои сказки. — Потом у нее родился я, — тычет пальцем себе в грудь. — И в качестве благодарности этому миру за то, что он даровал ей возможность родить дитя, Агами решила преподнести дар людям. Магию, — внимательно смотрит на Чонгука. — Но ее предали. Имя предателя назвать или сам догадаешься? Кто? Чонгук хмурится совсем непонимающе. Откуда ему знать, кто предал Агами, он же не жил пятьсот лет назад, куда ему до богов и Тэхёна, их проблем, магии и- Магии… От догадки по коже бежит дрожь. Да не может быть. — Лион, — шепотом. Первый император. Герой. Символ целой империи. Тэхён согласно мычит, кивнув. — Ваш обожаемый император убил мою мать и присвоил себе дар, который она хотела преподнести людям. А теперь никто даже имени ее не знает, не знает, что она сделала для людей, зато целая империя, — взбудораженно взмахивает руками, — называется в честь ублюдка, который предал ее. Замолкает. Цепляет веревочку с еремеевитом, рассматривает его сияние, и тот красиво бликует в глазах и на скулах. Потом жмурится. Как будто слезы сдерживает. Чонгук ненавидит мысль о том, что ему просто… грустно. За Тэхёна грустно в этот момент, а он ведь сказал, что мир хочет уничтожить. Голова идет кругом. Если честно, просто пытается уложить в голове. Что он сказал? Мать, которая преподнесла людям дар? Агами? Богиня? Мать Тэхёна — богиня? Какой дар? Магию? Что за бред вообще?.. Ком все-таки сглатывается. Тяжело сглатывается, и так же тяжело колотится в груди сердце. Тэхён… обманывал. Ни разу правду не сказал, а теперь вываливает ее всю, и впору в ней просто захлебнуться. И Чонгук захлебывается, а Тэхён продолжает. Будто это больше ему нужно, а не капитану. Давно на сердце носил потому что. — Моя мать создала искру, — Тэхён кивает на сердце моря, подразумевая пламя внутри, — и каждый, кто взял бы ее в руки, обрел бы невероятную силу. Хотела бросить ее в море, чтобы она соединилась с сердцем, разгорелась настоящим пламенем и разнесла магию по всем материкам. Тогда и встретила Лиона. Он просто… тогда остановился проездом в Пернатом- — Где? — Чонгук вздрагивает. — В Пернатом, — повторяет Тэхён, сощурившись. — Знакомый город, да? Я тоже там родился, и отец мой оттуда родом. А Лион просто мимо проезжал, — цедит сквозь зубы, — сдружился с моими родителями, а потом мама поделилась своей задумкой с ним. Дальше слушать страшно. Ужасно страшно и даже больно, хотя Чонгук может только догадываться, что произошло. — Он выкрал искру ночью, пока все спали. Собрал людей. Они напали на Агами. Хотели убить ее, представляешь? — Тэхён осуждающе качает головой, досадливо приложив ладонь ко лбу. — Богиню. Идиоты. А когда Лион понял, что даже с искрой не может ее побороть, нацелился на меня. Мне едва только месяц исполнился. А боги… они не имеют права вмешиваться в течение жизни и смерти. Моя мама не могла убить его, а он мог убить меня. И Лион воспользовался этим, чтобы она вмешалась. А мама… — пауза. — Агами не стала убивать его, но спасла меня, — лазурь в его глазах загорается ярче немым подтверждением. — Я могу видеть все. Человеческие намерения, чувства, океаны, небо за тысячи километров, вершины гор. Меня нельзя убить, я… даже не старею. Умереть не могу, жить тоже… — Тэхён вздрагивает голосом, — не могу. Приходится зажмуриться. Чонгук чувствует, как обжигает глаза слезами, и даже удивляется тому, что так ясно может ощущать боль другого человека. Как будто это у него радужки волшебные, а не у Тэхёна. А Тэхён не плачет — добивает: — И за то, что она дала этот дар мне, вечно справедливый Акум обратил ее в камень. Участь всех богов, и неважно, вред они несли или благо. Гигна обратилась камнем за создание человеческого мира, Агами — за спасение жизни сына. А люди в камни не обращаются, оттого и продолжают предавать, губить и ранить друг друга. И не только в темных переулках Пернатого. — Да какая же это справедливость? — горько спрашивает Тэхён. А ее, возможно, просто нет. Сколько бы столетий ни прошло, всегда будут безнаказанные виновные, всегда будут наказанные невиновные, это просто… правда жизни. Даже среди богов. Можно не убить, но стать преступником, а можно убить и стать самым уважаемым в мире человеком. Никто не считает воинов монстрами, но монстрами всегда называют пиратов. Все зависит от намерений: кто-то спасает, но это спасение стоит ему жизни, а кто-то нападает и этим нападением прокладывает себе дорогу в славу. Просто… так бывает. А бывает такое, что рано или поздно настигает кара, как бы от нее не бежал. Чонгук не говорит вслух просто потому, что Тэхёну вряд ли покажется это достаточным наказанием, но разве та жуткая болезнь, что буквально иссушила первого императора, не кара? Народ жалеет его, да, но умирал ведь он в ужасных муках. Возможно, иногда даже этого недостаточно, чтобы отпустить. И сложно, наверное, отпустить, когда живешь сотни лет и изо дня в день слышишь, как в каждом уголочке империи восхваляют того, кто предал и погубил дорогого сердцу человека. Еще сложнее, когда живешь буквально вечность. — Тэхён, — осторожно начинает Чонгук, силясь поймать вечно убегающий взгляд Тэхёна, — прошло шестьсот лет- — Мне плевать, — тот моментально перебивает, пресекает попытку поговорить. — Я ненавижу этот мир, ясно? Ненавижу, — шепчет, спрятав лицо в ладони. — Я столько лет искал этот гребаный еремеевит не для того, чтобы ты просто сейчас сказал мне всех простить. Я не прощу, — поднимает голову и глядит так яростно, что по коже бежит дрожь. Будто и правда не простит. Тогда о чем он говорил, когда просил остановить его? Судорожный шепот Тэхёна звенит в ушах воспоминанием, и Чонгук трясет головой, изо всех сил желая забыть его. Думать о том, что он так свое бедствие совсем не понял, даже хуже, чем слушать и видеть его сейчас. Наверное, оттого оно и обернулось бедствием настоящим. Для всего мира. — При чем тут еремеевит?.. — Ах, да, — Тэхён вздрагивает, прижав кулак со своей драгоценностью к груди, — самое важное-то я не рассказал, прости, — зачем-то вскакивает на ноги, к сердцу моря мчится, скорее мечется, тянет руки. Пламя колышется и ластится к ним. Становится жарко. — Я никогда не видел мать. Все, что мне от нее осталось, это этот камень, — касается кончиком пальца болтающегося на веревочке еремеевита, — слеза Агами. Лион забрал ее в качестве трофея и сделал из нее украшение, — Тэхён растягивает губы в улыбке, обернувшись на Чонгука. — Ублю-юдок, — сладко тянет. — Я с девятнадцати лет еремеевит выслеживал, представляешь? Несколько раз служил во дворце, один раз даже пробрался в хранилище и попробовал забрать, но я только коснуться его и смог, а потом ворвалась стража. Кто-то донес на меня, увидел, не знаю, — сбивается в какие-то совсем ненужные подробности, торопливо вышагивая взад вперед перед сердцем моря. — А у меня тогда еще подделки не было, чтобы его проглотить. И еремеевит перевезли. Пару раз его преподносили в качестве даров то Монтосе, то Биабании, а потом он возвращался обратно, но мне никогда не удавалось его выследить. Сам потому что виноват… — чуть тормозит, переводя дух. Задыхается, а не дышит. Захлебывается, а не говорит. — Было время, когда из-за моей выдуманной легенды на него велась настоящая охота. Только когда Намджун к власти пришел и решил перевезти его, удалось выкрасть, — Тэхён, замолчав, весь застывает, всматриваясь в пламя. — Жалко, конечно, — но говорит это совсем не сожалея, а скорее отстраненно, выдавлено и неестественно, — он кажется неплохим, но… Снова оборачивается на Чонгука, чуть прищурившись. Будто раздумывает. А ему ведь не о чем раздумывать, и так уже все давно решил. — Впрочем, плевать, — машет ладонью, — все равно все умрут. Страшно, когда об этом говорит Тэхён. Единственная надежда на спасение мира? Чонгук видит в этом жестокую насмешку. Какая же это надежда? Столько всего рассказал, а ведь самое важное так и остается тайной. Чонгук всматривается в мечущуюся фигуру Тэхёна, молча ожидая продолжения, но тот молчит и так бледно хмурится, будто ему хочется много еще чего рассказать и ему приходится изо всех сил сдерживать себя: кусает губы, сжимает разжимает кулаки. Взбудораженный и расстроенный. Совсем не злой. Это только сейчас не злой, а что будет потом? Как он причастен к тому, что мир рушится? — Что происходит с морем? Это твоя вина? Метания останавливаются. Тэхён сглатывает, рассматривая песок под ногами, будто раздумывает. Расслабляется линия плеч, выравнивается дыхание. Когда он вскидывает взгляд, в глазах не остается ни тени тревоги — холодный расчет и гордость, выраженная во вскинутом подбородке и довольном блеске глаз. — Да, моя. Это еще один подарок от матери. Всякий раз, когда моей жизни угрожала опасность, ее голос буквально звенел в моей голове, — Тэхён с силой сжимает руки в кулаки, дергано отвернувшись. То ли на Чонгука не хочет смотреть, то ли на сердце моря, — «Если мир станет тебе ненавистен, возьми мою слезу». Каждый раз. Это были ее последние слова перед тем, как она полностью окаменела. Слушать это невыносимо. Думать о том, что Тэхён, когда был в лапах Морского Палача, тоже… Чонгук судорожно выдыхает. Говорил, что ему никогда не было так больно, как в тот день… И от мысли об этом снова дурацкие слезы разливаются по радужке. Еще хуже становится только от того, что сам Чонгук его тогда и толкнул. Всегда толкал, когда Тэхён и правда больше всего нуждался только в том, чтобы его поняли и обняли. Утешили. Он же даже скорбеть не мог — один на весь мир, против него. Больно. Чонгук цепляется за слова, собственные мысли, путанные объяснения Тэхёна, но все равно не может вытянуть себя из пучины собственных переживаний не о том. Слова Тэхёна вроде складываются в картинку, но все еще рассыпаются просто всполохом эмоций и выжигают все доверие к нему. И все равно ведь хочется верить, хоть и совсем все-таки нельзя. Раньше Чонгук уговаривал себя довериться, теперь — наоборот. Забавно. — С чего ты взял, что так уничтожишь мир? А хочется спросить у него что-нибудь другое, как всегда, когда надо говорить о важном. Тэхён ему тогда сам об ананасах рассказывал, о шоколаде, о своей команде и беззаботных деньках пиратской жизни, никогда о том, как он яростно желает, чтобы мир сгинул. Самое важное всегда надо из него тянуть, иначе замолкнет насовсем. А ведь раньше казалось, что он жутко болтливый. Тэхён перекатывается с пятки на носок, обернувшись. Непонятно, что конкретно он рассматривает: Чонгука, воду за его спиной или все-таки сердце моря. Взгляд совсем нечитаемый, как будто мыслями далеко не тут. Возможно, в тех самых первых днях, когда он, захлебнувшись в своей скорби и тоске, задумал уничтожить мир. — Я просто надеялся. Стоило мне просто коснуться его еще в первый раз, море сразу вышло из берегов, — разводит руки в стороны, — видишь, — машет ладонью на пламя, — я только догадывался, но… как только слеза Агами попадает в мои руки, пламя действительно начинает сходить с ума, медленно сжигая сердце моря. И чем ближе к нему я и камень, тем быстрее… оно испаряется. Оттого и притягивает сильнее материки. Боится отпустить, — проводит ладонью по поверхности сердца моря, и то волнуется и идет рябью, будто в попытке убежать. — Я мог бы даже просто остаться на Обезглавленном, и все равно мир рухнул бы. Ты лишь ускорил процесс. Еще немного, и оно просто уничтожит сердце моря. Мы все, — глядит на Чонгука с настоящим, безумным торжеством на лице, — просто упадем с ладони Гигны. Тишина. Только море плещется воронкой, стягиваясь к поверхности, шумит, да все ярче и ярче разгорается пламя, а Чонгук… жмурится. В груди промерзает сердце. Даже не сердце, наверное, а просто внутренности. Нога все никак не хочет освобождаться. Просто… невероятно. Странное такое ощущение. Отчаяние, наверное? Безысходность. Безысходность просто от одной мысли, что на самом деле в жизни действительно все так и происходит: люди всегда уходят, кто-то молча, просто на дно, кто-то — воткнув нож в спину. Тэхён его еще и провернул. С детства так было, возможно, это просто его карма такая? За что-то, вероятно, ужасное, какой-то совершенный предками Чонгука грех, за который он теперь так расплачивается. У него на самом деле никогда никого не было. Даже Тэхёна. Его — особенно. Наверное, поэтому так холодно в груди. И у Тэхёна никого не было. Их друг у друга — тоже. Тэхён был прав, Чонгук его не поймет. Никогда не поймет и не захочет понимать. Йерин сказала понять его сердце, но он не может. И не хочет. Уничтожить мир? А он что, Бог, чтобы решать за всех? Даже боги не имеют на это права, а Тэхён имеет? А не много ли он на себя берет? Как же просто не хочется это испытывать. Не хочется, чтобы было больно, не хочется его понимать. Даже утешать не хочется, когда он снова раздирает грудную клетку похлеще, чем зубья домов. И правда лучше жить в одиночестве, либо среди дерьма, чтобы не испытывать горечь и никогда не болеть. Душой не болеть, а остальное неважно даже. — О, по взгляду вижу, что ты сейчас попытаешься меня остановить, — а Тэхён шагает ближе, склоняется прямо над лицом, так любопытно заглядывая в глаза, что хочется просто… плюнуть. Как же он все-таки достал. — Ну попробуй. Плюхается на землю прям напротив, скрещивает ноги, уперев локти в колени, кладет подбородок на ладони. Реально слушать собирается и улыбается до того довольно, что злость берет. Чонгук с трудом перебарывает в себе порыв расплакаться от обиды. Не маленький же уже. Его детство осталось в старых улочках Пернатого, там же и все его мечты, и надежды, и вера. Другая часть веры ушла на дно со стариком Чжоу, а третья осталась на «Фаэтоне», не догадываясь, что скоро тоже отправится вслед за всеми украшениями, что крал и выкидывал в море Тэхён. Его улыбка особенно злит. Так это все просто было лицемерием? Правда? — Чему ты так радуешься? — вымученно спрашивает Чонгук, вскинув усталый взгляд. — Тому, что тебе весь мир удалось обвести вокруг пальца? Ходишь обиженный, злишься, а сам чем лучше? Чем ты лучше Лиона? Видно, как сильно не нравятся Тэхёну слова Чонгука: в сощуренных глазах чернильной темнотой зрачков расползается злость, даже ярость, губы изгибаются в презрительной усмешке. Как выглядел Лион, когда предавал Агами? Так же? Что чувствовала она? — Не пытайся давить мне на совесть, у меня ее нет, — угрожающе то ли шипит, то ли шепчет Тэхён, склонившись ближе к лицу Чонгука. — Открою тебе секрет: я ничем не лучше. Я пират, забыл? — страшно округляет глаза. — Таких, как я, лишают головы. Нельзя жалеть преступников. Об этом даже сам Тэхён говорил, и становится досадно от того, что он и тогда прекрасно понимал все, что чувствует Чонгук. Всегда понимал, радужки же волшебные. И сейчас видит весь этот беспорядок чувств в душе: вглядывается куда-то в область сердца, сосредоточенно нахмурившись, под кожей проступают желваки от того, как плотно он стискивает зубы, напрягшись. Есть ли смысл вообще что-то говорить ему, если Чонгук перед ним и так как на ладони? Всегда был. — Если нет совести, то чего ты тогда боялся? — Чонгук низко опускает голову, досадно рассмеявшись из-за собственной глупости. И правда, как он мог довериться пирату? И сердце свое доверить. — Зачем тогда цеплялся ко мне? Отсиделся бы в кубрике вплоть до прибытия к сердцу моря, в чем проблема? Стыдно было? Тэхён вздрагивает, выныривая из своих мыслей, и взгляд его, растерянный, гуляет по лицу Чонгука, замирая там, где когда-то проступали очертания гнева Тэхёна. И у Чонгука никакие не получится оставить. Рука не поднимется. — Ничего мне не было сты- — Ага, — нетерпеливо перебивает Чонгук, горько усмехнувшись, — и по вечерам приходил вовсе не потому, что тебе не было стыдно. «Останови меня» — твои слова. Страшно было, да? Или не страшно. Что это была за эмоция? Он так горько плакал на Хорде, что у Чонгука сердце разбивалось, собиралось, разбивалось по бесконечному кругу. Иногда не нужен дар, чтобы увидеть простую истину, но у Тэхёна, вероятно, из-за своих волшебных радужек полный разлад с самим собой и собственными чувствами. Что же это была за эмоция, кроме как не страх? — Это не так, — хмуро отвечает Тэхён, скребя пальцами по песку и собирая его в кулаки. — Ну конечно, — Чонгук понимающе кивает. — Дай угадаю: тебе нравилось мое особое к тебе отношение, и ты совсем не хотел, чтобы оно менялось. Хоть кто-то не думал о тебе, гадком пирате, плохо и доверял? — Ты мне не доверял, — спокойно парирует Тэхён. — Да что ты говоришь? Это даже звучит смешно. Не доверял? Да Чонгук все, что делал, это пытался закрывать глаза на очевидную ложь этого бедствия. — Ты мне не доверял, — упрямо настаивает Тэхён. И он кого в этом убедить пытается? Себя? — Тебе будет легче так думать, да? — понимающе улыбается Чонгук, покачав головой. — Могу тебя поздравить: у тебя получается обманывать себя так же, как и людей вокруг. Скоро мир будет уничтожен, и мы с тобой с первых рядов будем это наблюдать. Вместе, — дурацкое слово. От него так болезненно тянет сердце, будто бы и вовсе не замерзало в груди. — И ты последние секунды своего триумфа проведешь с человеком, который тебя ненавидит. Тэхён вздрагивает. — Замолчи, — огрызается. — И не подумаю, — огрызается в ответ Чонгук. — Я не дам тебе с триумфом глядеть на плоды твоего обмана. Ненавижу, — повторяется, — я так тебя ненавижу, что- — Не смей так говорить, — отрывисто то ли приказывает, то ли просит Тэхён. Будто у него тоже нет сил на это все смотреть. И о каком триумфе тогда идет речь? Он ведь совсем не выглядит счастливым. — Как? Правду? Не нравится слушать? А ты послушай! — Чонгук распаляется. — Я тебя ненавижу. За то, что ты меня обманывал, за то, что я тебе поверил, что ребята ждут тебя и меня вместе и до последних секунд будут думать, какой ты хороший и замечательный, за то, что Намджун полагается на тебя, несмотря на всю твою ложь. За то, что даже сейчас ты продолжаешь меня ранить, как бы я ни старался понять тебя! Я не хочу тебя понимать, слышишь?! — повышает голос. — Ты мне противен! Если бы у меня была возможность, я бы забрал еремеевит, а тебя отправил бы на Обезглавленный! Ты бы не умер, — горько, — но сварился бы там в своей ненависти. Тэхён подается вперед, зло нахмурившись, тоже распаляется. Обидно ему, наверное, это слушать, да? Пусть слушает, ему больше никто такое не скажет, а Чонгук не допустит того, чтобы последние секунды их жизни этот придурок плясал от счастья. Его сердце в груди так сильно колотится, что у самого в ушах шумит кровь, глаза яростные, обиженные, сияют лазурью, пальцы впиваются в плечи до боли, напоминая о старых ушибах. А ведь он переживал, на колени к себе переложил, ждал, когда Чонгук придет в себя. И для чего это все было тогда? Сам себе противоречит, дурак. — Ну так что ты сейчас не отберешь?! — Тэхён, забывшись в своей злости, встряхивает Чонгука. — Руки у тебя свободны! Забирай, что ты сидишь?! Забирай! Как будто просит. Опять просит. Чонгук морщится от боли, зашипев, и не успевает сообразить, а Тэхён уже отпускает его плечи, вскинув руки как ошпаренный, и замирает, тяжело дыша. И кто будет так делать? Боится причинять боль, но как уничтожать мир, так это мы первые. — Тише, — самое противное, наверное, лишь то, что ладони, вопреки злости, тянутся к лицу, покорные и прирученные, оглаживают щеки. Может, это просто дар Тэхёна так работает? Голос смягчается тоже против воли, и от этого хочется досадно взвыть и разорвать бедствие на кусочки. Чонгук хмуро заглядывает в его глаза, стирая мазок песка со скулы подушечкой большого пальца. Забрать еремеевит? Да Тэхён же его без особых усилий обратно отберет. Даже сбежать никакой возможности нет. — Определись уже чего ты хочешь: мир хочешь уничтожить или чтобы я тебя остановил? Бедствие молчит, шумно и сбито дыша. Слабо обхватывает руки Чонгука за запястье, будто даже растерянно опускает взгляд, упрямо отказываясь отвечать, с какой бы надеждой Чонгук ни пытался заглянуть в его глаза. — О чем ты тогда меня просил? — совсем шепотом. — Я ничего не просил. Врет же. — Тогда, жди, когда все погибнут, — тихо заключает Чонгук, обреченно опустив руки вдоль тела. Становится холодно в кончиках пальцев. — Я тоже умру на твоих глазах, этого ты хотел? — и снова хочется позорно разреветься от обиды и злости. — Если решился на такое, не жди от меня одобрения. Уничтожай. — пауза. — Хотел бы я тебя никогда не знать. Будто добивает. То ли себя, то ли Тэхёна. Слова едкие, самому душу разъедают, а у Тэхёна снова пелена слез на глазах, и, как бы он ни пытался их сдержать, они выкатываются крупными каплями, разбиваются о песок, разве что в драгоценные камни не обращаются. Ужасная картина. Разве будет так плакать человек, который хочет уничтожить мир? — И чего ты плачешь? — Чонгук судорожно выдыхает. — Больно? Подумай о том, что то же самое чувствовала твоя мать, когда ее предали. И я… — крепко жмурится, — и мне тоже больно… Ненавижу тебя. Лучше бы ты позволил мне утонуть. Ненавижу то, что так и не смог понять тебя. Тэхён молчит. Шмыгает носом, собирая ладонями песок. Тот высыпается сквозь пальцы, и становится даже забавно. Тэхён тоже всегда так высыпался, сколько бы Чонгук ни пытался его собрать. Сколько бы ни пытался понять. И сейчас не понимает. Точнее, понимает и одновременно совсем нет. Противоречивое чувство. Злодеев нельзя жалеть, какая бы печальная история у них ни была, а Чонгуку… все равно жалко. До слез жалко. И больно. За себя, за команду, за всех невиновных, кому суждено умереть просто потому, что Тэхён хочет отомстить. Разве это правильно? Правильно то, что хочется его утешить? Из-за своих же слов утешить. Потому что плачет, понурив голову, плечи, всего себя, потому что прижимает ладонь к груди, как будто у него тоже там болит. Потому что дрожит. Больше всех на свете хотел, чтобы его кто-нибудь остановил, цеплялся, буквально кричал о том, как ему больно. Чонгук ошибочно считал это за попытки поиграть на нервах, когда Тэхён просто сам по себе всегда был буквально оголенным нервом. Боялся… просто ужасно, наверное. Глупый. — И правда совесть, — и голос у него дрожит, пока он медленно встает на ноги. — Йерин не соврала, когда сказала, что я сам себе яму выкопал, когда спас тебя. Чего?.. — Что ты несешь? — Чонгук непонимающе хмурится. — Причем тут вообще Йерин? В смысле «спас»? — Тэхён отшатывается назад, пусто уставившись в песок, когда Чонгук бессмысленно дергается вперед, пытаясь схватить бедствие хотя бы за руку. — Договаривай! Хотя уже нет никакой уверенности в том, что правда нужна. Чонгук бы, наверное, все-таки предпочел ничего не знать, действительно остаться на корабле и умереть там со своей командой. С людьми, которые никогда его не предавали. А Тэхён только и делал, что лгал. Всегда лгал, с самой их первой встречи. Тэхён отворачивается, обняв себя руками, горбится. Вся его фигура буквально кричит о том, как ему страшно, и Чонгук сам пугается, когда судорожно пытается сообразить, что еще мог от него скрыть Тэхён, раз настолько трясется. Как будто бы есть что-то хуже, что он может сказать, чем то, что все это время мир, который они так все хотели спасти, рушится из-за него. — Когда я родился, мать дала мне два имени, — а потом дергано оборачивается. Речь у него такая же дерганая, как и все его движения в принципе, сбивчивая, обрывистая. Будто давит из себя слова, изо всех сил избегая пытливого взгляда Чонгука. — «Тэхён» — для людей, — кусает губу, быстро-быстро захлопав ресницами, слезы смаргивает. — А для богов — Фаэтон. Удивительно, как одними только словами можно разрушить мир, не разрушая его в буквальном смысле. У Тэхёна, Фаэтона — неважно — и правда это получается. Земля вроде стоит под ногами ровно, никуда убегать не собирается, а у Чонгука все равно как будто уходит, голова кружится. Он бы, наверное, упал, если бы уже не привалился всем телом к песку. Это даже хуже, чем просто разочарование. Будто все, чем Чонгук жил до этого, просто… и правда разрушили. Распинали ногами, словами, в груди такая пустота, что даже холодно. Лишь потому что тот, кто был примером всю жизнь, чьи слова были высечены на сердце, оказался совершенно того недостоин. Ничего не достоин, тем более того, чтобы Чонгук так из-за него страдал сейчас. А он ведь и море только из-за Фаэтона полюбил. Всю жизнь надеялся встретить… и просто поблагодарить. И Тэхёну о нем рассказывал. Забавно ему, наверное, было слушать о себе. Чонгука передергивает от отвращения. — Ты был прав, — сглатывает отчего-то горькую слюну, отведя взгляд в сторону, — ты совсем не достоин благодарности. Пламя трещит, будто гневается на эти слова, а Чонгук жмурится. Крепко жмурится. Когда там уже все разрушится? Он, кажется, больше не может это выносить. Голова будто вот-вот взорвется. — Я говорил, — Тэхён отрывисто стирает слезы, — ты сам за мной увязался. Стоял в этом переулке, — зарывается пальцами в волосы, — глаза как бусины, цеплялся еще, плакал. Я убить тебя хотел, когда ты на меня только налетел, а ты… — Так что ж не убил? Как будто не свой голос. Чужой. Хочется вылететь из тела и оставить оболочку тут, а самому спрятаться там, где никто не достанет и больше никогда не ранит. Совсем никогда. — Зачем ты все это время меня спасал? — молчать, как и спрятаться, не получается. — Дал бы мне еще у китов утонуть или в волне, или гридам — перерезать мне глотку. Зачем ты меня спасал, скажи? Нет сил больше это все выносить. Чонгук крепко жмурится, чувствуя как слезы уже совсем не получается сдерживать. Они все накатывали, накатывали, а теперь покатились. Пусть не катятся. Это последнее, что он вообще должен делать, когда его предали дважды, вынули все хорошее из души, потоптались и осквернили. Точно не плакать — кричать, бить, злиться, но точно не… Еще больше душит, когда Тэхён торопливо опускается рядом на колени, протянув руки к щекам. Или к слезам. Не касается — только кусает свои губы и молча всматривается в лицо мокрыми глазами. Чонгук не уверен в том, что его не вывернуло бы наизнанку, если бы Тэхён все-таки коснулся. И правда тошнит. — Уйди, — Чонгук сипит, мотнув головой в попытке уйти от касания, — Не хочу тебя видеть. Не хочу слышать. Мне больно. Как будто отрывают по волокну от сердца, медленно и растягивая удовольствие. Чонгук даже не знал, что бывает так невыносимо. Тэхён отводит взгляд на пламя свое. Наверное, ждет, когда то уже выйдет из берегов и сожжет сердце. У Чонгука от всего него один пепел остался. — Я тебя тогда благословением считал, — хриплым голосом, — корабль в честь тебя назвал, а потом на нем же сюда привез. И еремеевит тебе в ладони вручил, — страшное осознание. Дышать становится совсем трудно от этой мысли. — Это я виноват. Тэхён молчит. Совсем ничего не говорит и даже не смотрит. Стыдно? Вряд ли ему вообще такое слово знакомо, Ким Тэхён все-таки не знает, что такое стыд. Фаэтон — самое большое разочарование в жизни. Возможно, Чонгуку действительно просто нужно было тогда погибнуть в этих переулках. — Потому что Совесть, — Тэхён дает единственный внятный ответ, — поэтому и спасал. Другой у меня нет. Что за глупость он вообще сейчас сказал? Бессовестный говорит о том, что другой совести у него нет. Да он же сам себе противоречит. Чонгук фыркает, отрывисто вытирая слезы. Он ошибочно думал, что Тэхён не использует все те слабости, которые Чонгук невольно показал, а на деле оказалось, что он все еще это время просто замахивался посильнее. Удар получился на славу. В разлившейся тишине особенно слышно, как шипит и испаряется сердце моря. Пламя уже наполнило его до краев, прорваться пытается. К Тэхёну, видимо, прорваться оттого, что он еремеевит на своей груди носит. Тот даже выдыхает облегченно, когда тихие всхлипы Чонгука затихают. Бледно вглядывается в лицо, хмуря брови, молчит. Всегда молчит тогда, когда больше всего на свете нужно, чтобы он хоть что-нибудь сказал. Можно это просто будет сном? Они проснутся… утром на Хорде, Тэхён будет рядом, снова сморозит глупость, да хоть про свою дурацкую курицу, или расскажет легенду. Чонгук даже выслушает ее, честное слово, и расскажет о том, какой ужасный видел сон, а Тэхён уже выслушает его и потом обязательно пошутит, что так все и есть. Мир уничтожить собирается именно он, но, так уж и быть, любимый-ним, ради тебя не буду. Пожалуйста. Какого бога ему надо освободить, чтобы загадать желание? Чтобы все было не так. — Почему за еремеевитом охотились гриды? — Чонгук силой заставляет себя отвлечься от грызущих мыслей. Как будто еще пара секунд тишины, и он снова не выдержит. Хочется умереть. Думать страшно. Глупо мечтать о невозможном. — Жить хотели, — бормочет в ответ Тэхён, — вот и пытались забрать. — М. Забавно это: и так уже мертвые, а жить хотели. Все жить хотят, а тут просто есть один Ким Тэхён, которому плевать на все эти жизни, который считает, что он имеет право их всех просто разом уничтожить. Вместе с собой уничтожить. Даже и сказать больше нечего. Ни Тэхёну, раз он молчит, ни Чонгуку. И не хочется. Хочется и правда все-таки лечь и не проснуться. Не видеть этого всего. Не думать о том, что Чонгук сам виноват. Он не досмотрел, он не доспросил, он совсем ведь… Тэхёна не понял. Сам же ему еремеевит отдал, а Тэхён на него так обреченно смотрел, понимал ведь, что Чонгук делает. Понимал, что корабль назван в честь него, еще в первую встречу, когда спасал, знал, что потом своими же руками и убьет. Всех убьет. И все равно ведь спасал. Глупый. Оба глупые. Как же плохо от мысли, что даже сейчас больше хочется уткнуться ему в плечо и просто забыть обо всем, что Чонгук сегодня услышал. Никогда не узнавать. Хочется, чтобы было так хорошо, как на Хорде. Нельзя так думать о человеке, который столько обманывал. Который предал. Нельзя-нельзя-нельзя, а хочется. Не получается по-другому. Тэхён Чонгука, видимо, и правда все-таки приручил. Хочется, чтобы он исчез, и хочется, чтобы никуда не уходил. Голова кружится от этих мыслей. Даже сейчас не получается думать обо всех тех, кто погибнет. Даже о себе с трудом думается, один Тэхён в голове. Пусть уйдет. Уходи, уходи. Изыди. Прочь. Чонгук за своими путанными и усталыми мыслями даже не сразу замечает, как конечности охватывает дрожь. Как эта дрожь усиливается и усиливается, пока не отдает вибрацией в затылок и не подпихивает в стопы толчком. Только тогда приходит понимание, что дрожь эта вовсе не в конечностях. Это ладонь Гигны трясется. Тоже боится, наверное. То, чего Тэхён так долго и упорно ждал, разрисовывая пальцами песок и изо всех сил не глядя на устало разглядывающего свои стопы Чонгука. Какой был толк в том, что он так сильно старался понять Тэхёна, если сам Тэхён не может понять себя? Невозможно. Йерин знала, что так будет, да? Был ли у Чонгука вообще шанс сделать все иначе? Был ли шанс исправить, понять, пожалеть, помочь справиться с обидой? Был ли шанс заслужить его доверие? Был ли шанс узнать обо всем не так? Был ли шанс, что Фаэтон так и остался бы в памяти Чонгука благословением? Как будто все-таки совсем не было. Скорее ладонь Гигны сожмется в кулак, чем Тэхён позволит кому-то посмотреть на свою душу целиком и довериться кому-то. Да и смотреть там не на что: вся изорвана в клочья. Чонгук устало поднимает голову, немигающе уставившись на сердце моря. Тэхён тоже. Сфера медленно испаряется, идет дырами, как прожженными, пока совсем крошечными, но даже думать не хочется, как эти маленькие дыры влияют на весь мир снаружи. От дрожи отдает вибрацией аж в зубах. — Знаешь, — задумчиво говорит Чонгук, — я тоже ходил к Йерин. Она тогда нагадала мне какую-то невероятную любовь, которую еще свет не видывал и прочее… — с грустным смешком. — Ненавижу думать о том, что если бы я смог понять тебя раньше, все было бы иначе, — с трудом договаривает. Почему-то слишком тяжело даются именно эти слова, когда Тэхён глядит сразу в душу, покорно принимая и пропуская через себя все слова, — хочу, чтобы это был просто сон. Чтобы все было не так. Хочу проснуться. С тобой. Отвратительная мысль. Таких быть не должно. Чонгук мотает головой, зажмурившись. Уйди, проклятый. Спираль распрямляется, будто успокаивается, перестает так яростно крутиться, оттого и схлестывается, медленно заполняя все водой. Главное, чтобы обычная воронка не образовалась, иначе ведь и «Фаэтон»… Хотя все равно все утонут. Разве что Чонгук раньше остальных. Зато Тэхёна вытолкнет на поверхность, и он своими глазами увидит, как все материки падают в царство мертвых. А он, наверное, вслед за ними. Может, не умрет, но зато встретит там свою мать. Прям как мечтал. Даже забавно. Зато он выживет. Такая тошно радостная мысль, что хочется ударить себя по голове и перестать думать о таких глупостях. Нашел чему радоваться. Мир разрушается! Мир! Тэхён — последний, о ком должен волноваться Чонгук. Он вообще не должен о нем волноваться. Сам сказал, что ненавидит, где наскрести эту ненависть теперь? Она сейчас как никогда нужна. Хочется досадно рассмеяться. Еще смешнее становится только от взгляда Тэхёна, такого яростного, будто Чонгук все-таки и правда кого-то у него там убил. Может, у него в предках есть императорская семья? От этого Тэхён его так мучит? Вскакивает на ноги, притягивает к себе за ворот, заглядывая этими своими яростными слезами в радужки. И чего опять плачет? Радоваться надо. — Я так и знал, — обреченно жмурится Тэхён, — так и знал, что ты мне жизни не дашь! Еще тогда в переулке чувствовал, что зря тебе жизнь спасаю. Что ты мне все испортишь, знал, — встряхивает, схватившись за плечи, у Чонгука аж все мысли в голове перемешиваются, а с губ рвется болезненный стон. Тот самый катализатор, который вновь вынуждает Тэхёна отступить. Все еще хочет уничтожить мир, но не хочет причинять Чонгуку боль. Такая глупость, если задумываться: ушибленное плечо — последнее, о чем должен переживать Тэхён. Оба в итоге совсем не о том думают. — Как же ты меня бесишь! Ненавижу, что эта старая ведьма оказалась права! Ненавижу, что ты заставляешь меня все это испытывать! — Что испытывать? — тихо уточняет Чонгук, грустно заглядывая в глаза Тэхёна. Бедствие замолкает. Лицо раскраснелось то ли от слез, то ли от гнева. Или, может, от жара. Красивый. Какая же абсурдная мысль. И зачем она? Он же обманул, притворялся, играл, осквернил самое светлое воспоминание детства. И мир хочет уничтожить, всех убить, и их с Чонгуком тоже, самый настоящий пират, таких только на Обезглавленном держать надо, а Чонгук зачем-то в сердце себе засунул. Как чувствовала себя Агами, когда ее предали люди? Так же, да? Наверное, да, но Тэхён вряд ли об этом думает. Чонгук вообще никогда не мог угадать, что у него в голове, а сейчас и подавно не знает — только чуть заваливается назад от неожиданности и бездумно, по привычке кладет ладони на полыхающие щеки Тэхёна. А тот целоваться лезет, вот же абсурд. Мир уничтожить пытается, так еще и поцелуй напоследок урвать, а раньше ведь боялся их как огня. И чего только боялся? Сколько ему там? Шестьсот пять? И что, правда ни разу ни с кем не целовался? Чонгук думал, что ему удалось найти путь к сердцу, а это просто тупик был, обманка, там и правда карта нужна, но Тэхён, скорее всего, сам не знает, где у него сердце, чтобы эту карту нарисовать. Если сердце у него вообще есть. Это сердце, глупое, яростно колотится в груди, Чонгук своей чувствует, а Тэхён буквально кусается, раньше только словами пытался, а теперь еще и на губы нацелился. Мало ему людской крови. Мысли в голове почти умиротворенные. Забавно, что думать о Тэхёне в целом настолько привычно, что даже сейчас, даже когда он предал, когда признался в самом страшном, за что боги не прощают, все равно… как же за него больно, как будто у Чонгука что-то может еще и за других болеть. Он настолько ясно ощущает это чувство, что каждый раз яростью вспыхивает от того, что вообще беспокоится о человеке, который этого не заслуживает. Никогда бы не заслужил. А его все-таки обвели вокруг пальца, даже не скрываясь. Чонгук сам пошел, сам захотел. Всегда за Тэхёном шел, еще с самого детства. Сам виноват. Возможно, ему и правда место здесь, у сердца моря, чтобы воочию наблюдать, как умирает мир. Он же сам оружие Тэхёну в руки вложил. Разве что только не толкнул между лопаток. Больно вспоминать, с каким ужасом Тэхён смотрел на протянутый ему еремеевит. Ладони падают в воду, Тэхён заваливается вперед от очередного толчка земли, стукается лбом о плечо Чонгука, а потом вскидывает подбородок, заглядывая в глаза, а лицо такое белое, будто вот-вот — и упадет замертво от ужаса. Бесит порыв успокоить. Бесит-бесит-бесит, пусть он отойдет вообще и не светит своими зацелованными губами. — Кажется, смотреть, как рушится мир, ты будешь все-таки один, — Чонгук слабо дергает уголком губ и, поддавшись порыву, убирает со лба Тэхёна влажную прядь волос, — я утону раньше. Не бойся. Взгляд у Тэхёна похож на тот, с которым он вечно просил Чонгука остановить или остановиться: обреченный и испуганный. Оттого и, наверное, он прячет его за ресницами, задрожав голосом: — Заткнись. — Не плачь. Это явно не то, чем должен заниматься человек, исполнивший свою мечту. Хотя Чонгук, получается, тоже исполнил. Встретил же Фаэтона. И тоже плачет. Это жуткое разочарование смешивается с не к месту нежностью, доводит до слез от безысходности. Никуда не деться от этого чувства. Хочется злиться, а больше не получается совсем. Не когда Тэхён так боится своих собственных решений. Не когда плачет. Ужасное чувство. Именно из-за них люди потом идут на предательство родины. Сколько городов пало из-за любви? Теперь падет еще и мир лишь потому, что Чонгук не стал сопротивляться, когда надо было. Сдался. Всегда не тот выбор делает. И какой из него тогда капитан, если его гораздо больше волнуют слезы в глазах Тэхёна, чем сотни чужих жизней? Кем бы он на самом деле ни был. — Ненавижу тебя, — Тэхён дергано отталкивает руки Чонгука от своего лица и торопливо встает. Глядит сверху вниз своими лазурными радужками, бегает черным зрачком по медленно, но верно поднимающейся воде, — ненавижу. Как же я тебя ненавижу, — крепко жмурится, — ненавижу, что из-за тебя хочу отказаться от всего, чем я жил шестьсот лет. Ненавижу, что из-за тебя должен делать выбор, — судорожно дышит, замерев на месте. Останови меня. Его же слова, и Чонгук прерывисто выдыхает от мысли о них, сжав руки в кулаки. Как? Переводит настолько беспомощный взгляд, что в груди что-то с треском ломается. Точно ведь не сердце же, от него там вообще ничего не осталось. И все же трескается, прям на осколки разлетается. Ужасно больно. — Тэ, — Чонгук осторожно протягивает руку. Как тебя остановить? Что тебе сказать? Пожалуйста, не уничтожай мир? Пожалуйста, я хочу жить? Пожалуйста, я… — Хочу быть с тобой, — горькое. Тэхён всхлипывает на эти слова. Выглядит таким грустным, словно ему и правда слишком тяжело отказываться от уничтожения целого мира. Наверное, оттого и заглядывает так в глаза, будто уговорить себя просит. Запутался. Действительно запутался. Чонгук не сдерживает горький смешок. Сотрясается на толчок. Отплевывается от попавшей в лицо воды, у Тэхёна на его — застыл ужас. Апогей его страха. Пальцы дергано, судорожно цепляются за еремеевит. Вдох Рывок рукой в сторону. Чонгук широко распахивает глаза. Легко рвется веревочка на шее. Быстро летит в сторону еремеевит. Выдох Тэхён выглядит так, будто сорвал со своей шеи цепь длинных и тяжелых кандалов, а не обычный кулон с оговоркой на то, что его сила может разрушить мир. И так сильно жмурится, будто передумал, если смотрел бы. Облегчение охватывает его пальцы дрожью, когда слеза Агами перестает касаться груди, и дыхание у него становится свободнее, облегченнее, а взгляд все равно яростный — Чонгук не сдерживает от этого слабой улыбки, но тоже облегченной, неверящей. Хотя Тэхён всегда во всех своих эмоциях яростный, до предела, а сейчас особенно, когда избавляется уже от своего главного бремени, когда набирает воздух полной грудью, пошатнувшись. И вскрикивает. Жмурится, прижав ладони к глазам. Оседает на песок. Тудум В голове вакуум. Сердце испуганно подскакивает к горлу, не успев толком обрадоваться. — Тэхён? — Чонгук непонимающе хмурится, дернувшись в сторону Тэхёна. Все равно ведь не выходит за него не волноваться. И смысла сопротивляться этому тоже нет. Главное теперь выбраться. Все — потом. И злость, и обиды, и ссоры, все-все потом, лишь бы все это было не слишком поздно. Что, если теперь уже не поможет ничто? Что с Тэхёном? «Если мир станет тебе ненавистен, возьми мою слезу» — говорила его мать, глупое воспоминание. Тэхён, наверное, выучил эти слова лучше, чем собственное имя, и эта фраза всплывает в мыслях и накрывает волной размышлений совсем не к месту. Зачем она это говорила? Что, если так Агами подсказывала вовсе не способ уничтожения мира, а лишь путь к смерти? В груди холодеет от этой мысли. — Тэ! — ладони скребут по песку, в попытке добраться до осевшего на землю Тэхёна. — Тэхён! Нет-нет. Если ему так плохо без еремеевита, то надо?.. Чонгук панически оглядывается в поисках этого проклятого камня, пусть какие угодно последствия будут, лишь бы он не… О боги, только пусть с ним все будет хорошо. Да где этот дурацкий еремеевит?! Куда Тэхён его швырнул?! И ноги все еще прикованы, даже не шевельнуться, а руки хлопают по дну при попытке хотя бы немного сдвинуться, уходят почти по локоть в воду, взгляд панически мечется. По осевшему в воду Тэхёну, всему ему: ладони плотно прижаты к глазам, плечи трясутся, земля тоже ходит ходуном, а сердце моря… Чонгук глотает удивленный вдох. Вот он где. Тэхён попал камнем в сердце моря. В самое пламя этим крошечным кристалликом, не больше ногтя на мизинце, а сияет так, будто там теперь целая сокровищница. Лазурный свет разливается изнутри, шипит и растворяется эта драгоценная безделушка, давно прогорела дотла разорванная веревочка, никакого шанса на достать без последствий. Слишком быстро. Нет-нет-нет. — Вот же, — Чонгук дергается с новой силой, зашипев от боли в лодыжке, — Тэхён, достань его, слышишь?! Он в сердце моря! Быстрее! Очнись! Он сейчас растворится! Нет, не может быть. Только не это. Еремеевит будто изо всех сил борется с окружившим ее со всех сторон пламенем: действительно разливается слезами, матери слезами. Агами, наверное, очень хотела сделать Тэхёна счастливым, но разве он стал бы с таким жестоким даром? Разве смог бы, когда столько всего в этом мире ежесекундно напоминает ему о самой большой трагедии в его жизни? Чонгук кусает губу, застыв и с тревогой разглядывая, как пламя… Как пламя шипит и плюется, отступает, залитое лазурным светом, слабеет, разбрасываясь искрами. Что происходит? Магия пропадает? А что будет с Тэхёном? Что будет с его даром? Что если просто рассыплется прахом без него? — Тэхён, вставай! — горло хрипнет от криков. — Встань, достань этот еремеевит, пока не поздно, слышишь?! Вставай, Тэхён! — на глаза наворачиваются слезы от ужаса. Поздно. С ворчащим шипением, затухают последние искры пламени, громко и болезненно стонет Тэхён тогда, когда слеза растворяется и пропадает с источником магии. Выпаривается. И ладонь Гигны содрогается. Сердце море восстанавливается: стягивает свои ожоги, наливается лазурью, так шумит пробегающимися по поверхности волнами, что буквально оглушает. Вода падает, тоже притягивается, воронка продолжает распускаться, море — схлопываться. Кажется, будто Чонгук даже видит очертания нитей, что тянут к материкам и удерживают их на месте. Что… с Тэхёном? Взгляд панически мечется от сердца моря к его прижатой ко дну фигуре, к линии сжатых плеч, сгорбленных, к прижатым к глазам ладоням. К болезненно искривленной линии губ и тихому стону, слетевшему с них и растворившемуся в шуме падающей воды. Но дышит. С трудом опирается второй ладонью о песок, дрожит, но дышит. Дышит-дышит-дышит. Дышит — выстрелом в голову. Живой. Чонгук прикрывает глаза, беспомощно осев в воду и запрокинув голову назад. Облегчение ощущается буквально как опьянение. Перед глазами ведет от слез. Это потому что хорошо, вовсе не от грусти, и дышать становится легче. Даже шум воды не слышно от стука сердца. Радуется, глупое. Значит, еремеевит не связан с его жизнью? Только с магией? А что будет с даром Тэхёна тогда? А если пропал? Тогда надо… Чонгук мотает головой, мысленно призывая себя собраться. Морщится от соленых брызг воды в лицо, отрывисто стирает их, снова попытавшись встать: — Уходи отсюда! — встать не получается, и ладони только в очередной раз плюхаются в воду, ударяются о дно. Быстрее начинает набираться вода. — Тэхён! Если его дар все-таки пропал, он же… Он же просто утонет тут. — Эй! — Крик откуда-то сверху. Кацу? Или… нет, кажется, Чимин? Воронка все-таки образовалась? Хрустит лед, прозрачной змеей протягиваясь до самого дна. Их даже не видно, да и слышно только едва-едва. Шумит вода. — Хватайтесь! Юнги достанет! — Тэхён, твою мать, вставай! — Чонгук раздражается, вновь дергая ногами, сам с трудом встает. Вода потоками подбивает лодыжки. — Вставай, кому говорю! Встает. От этого с губ рвется настолько облегченный вздох, что даже не верится. Ему лучше? Что с ним вообще было? Он же будет жить?.. Все закончилось? Осталось только выбраться наверх, да? Тэхён мотает головой, все еще болезненно жмурясь, и делает пару шагов вслепую, разгребая воду ногами, едва не запинается. Опирается ладонью о плечо Чонгука, поводив по воздуху в попытке нащупать его, и с трудом раскрывает глаза, тут же порываясь опуститься к ногам. Прямо в воду. Чонгук хватает его за локоть, удерживая на месте, и в молчаливом изумлении заглядывает ему в лицо. У него глаза… обычные. Черные радужки, угольные такие, как ночь, только еще чернее. Красивые. Красные от слез, соли, от того, как сильно тер, но такие красивые, что и правда дыхание спирает. Возможно, дело совсем не в цвете. Значит, дар все-таки пропал? Почему? Из-за магии? Или слезы Агами? Может, она на самом деле для этого нужна была? Чтобы потушить пламя и освободить Тэхёна? Все неважно. Глупости. Нашел о чем думать. Надо просто отправить его уже наверх, а потом… А неважно, что будет потом. — Отпусти, — Тэхён пихается локтями, не обращая внимание на ступор Чонгука, и наклоняется, потянувшись руками к ногам. Освободить пытается, кажется. Глупый. Вот же глупый. Он же не неуязвимый больше, ну куда лезет? — Забудь, — Чонгук торопливо мотает головой, — вали отсюда. — Заткнись, — раздраженно цедит сквозь зубы Тэхён. Набирает воздуха в легкие, ныряет. Да у него же не получится. Даже Чонгук это понимает, и куда он только… И зачем? — Тэхён, — Чонгук вытаскивает его из воды за волосы, тут же гневно зашипев в лицо, — ты ни хрена меня не освободишь, просто вали отсюда, идиот. — Я не для того мир спас, чтобы ты тут утонул, ясно?! — Тэхён огрызается, отталкивая от себя руки Чонгука. — Кто меня там ненавидеть будет, если ты подохнешь? А ему обязательно нужно, чтобы кто-то ненавидел. Ну куда Чонгуку Тэхёна ненавидеть? Глупости говорит. — Уходи, — ласково уговаривает Чонгук, — пожалуйста. Кому-то все равно надо будет объяснить, что тут произошло. Подумай о ребятах. Они тебя ждут. — Они нас ждут, — Тэхён поднимает голову, на мгновение оторвавшись от своего невероятно увлекательного и бесполезного занятия. — Поэтому рот закрой и жди. Я тебя тут не оставлю. Ни за что не оставлю, — бормочет. — Придется. Когда-то Чонгук ему это про жизнь сказал. Тогда казалось, что Тэхён просто дурачился, вот и выдал совсем правдивое: «Что, если нет?» — стоило спросить его, хочет ли он жить. Не хочет. И правда хотел умереть. Теперь от мысли об этом даже как-то особенно больно. — Мы либо тут вместе умрем, либо оба выживем, — Тэхён снова дрожит голосом. — Не смей даже требовать от меня, чтобы я ушел. Не смей, — всхлипывает, — о боги, как же ты меня бесишь. — Прям настолько бешу? — Чонгук слабо улыбается, скользнув ладонью по мокрой щеке и стерев подушечкой большого пальца капли воды под нижним веком. Не хочется думать, что это слезы. — Прям настолько бесишь, — отрывисто соглашается Тэхён. — До слез. — Это от ярости. И так же яростно пинает ноги Чонгуку. Под водой все равно почти не ощущается, только зря силы тратит. Наверняка просто повод нашел, а теперь дурацким спасением прикрывается. Чонгук ловит его за запястье, потянув на себя: — Все, прекращай, — серьезно вглядывается во влажные и виноватые глаза. Какие же красивые. Совсем темные. — У тебя не получится. Пожалуйста, просто хотя бы раз послушай и сделай, как я прошу. — Назло тебе не буду. Это можно продолжать бесконечно, да? Вода уже почти доходит до подбородка. Еще каких-то… сколько? Секунд тридцать, и они просто уйдут под воду. Тэхён сам, наверное, это понимает, оттого и кидает до того напуганный взгляд, что снова больно где-то в области груди. Да ладно где-то — в сердце больно, ужасно больно, Чонгук не хотел этого чувствовать. Будто кто-то живет прям там, в этой груди, и ведь не вытравишь никак. — Прости меня, — Тэхёна почти не слышно за шумом воды. Только губы шевелятся, а это слово Чонгук почему-то хорошо различает. Хотя Тэхён редко его произносил, ему больше по душе какое-нибудь «капитан-ним» или что-то более едкое. Или нежное. Наверное, поэтому от этого «прости» особенно гадко на душе. — Прости-прости-прости, — и руки у него дрожат, когда обхватывают щеки, и губы дрожат. Да он весь трясется, когда снова прижимается со своими поцелуями, перемешивает их же с извинениями. Нашел же время. Надо же дыхание задерживать, а не с поцелуями налетать. Хвататься за лед, выбираться наверх. И почему никогда, совсем никогда не слушается? Если бы хотя бы раз послушался, наверное, мир бы и правда разрушился. А он не разрушился. Стоял, стоит и будет стоять, и грядут такие изменения, что даже страшно представлять. Жаль, Чонгук их не застанет, но… в следующей жизни обязательно услышит легенды о пирате и морском страже, что вдвоем спасли аж целый мир. И никто не будет знать, что на самом деле они едва его не уничтожили. — Пожалуйста, Тэхён, — шепотом между поцелуями, — живи. Спасайся. Молю тебя. — Если ты умрешь, я снова найду способ уничтожить мир. И сделаю это, ясно? Поэтому заткнись, заткнись. Никуда я не уйду. Ни за что. Даже смешно. До слез смешно. Ну почему он всегда такой, когда надо, чтобы был мягким и послушным? Хотя Тэхён таким никогда не бывает, глупые мечты. Всегда сам себе на уме. Сам решает, когда уничтожать мир, когда спасать. Дурной. Настоящее бедствие. Вода окружает со всех сторон, и лучи солнца красиво в ней преломляются, загораясь таким ярким лазурным светом, что ослепнуть можно. Таким обычно сияли глаза Тэхёна, драгоценнее еремеевита, хотя он, наверное, назвал бы их обычными безделушками. Как же он от них страдал, да? И все равно прекрасные. Да и сейчас прекрасные, черные, как ночь, еще чернее, такие, что заблудиться можно. Невероятные. Воздуха начинает не хватать.