Море пророчит бурю, карты — любовь

Видимо, когда последний доспех пробит и в бреши светит голое сердце, только и можно закрыться что наглой ухмылкой.

Генри Лайон Олди

Тэхёна рядом — нет. Его нет в постели, нет в принципе в комнате, нет его одежды, сапог, даже фруктов, что Чонгук для него притащил, нет. От последнего хочется истерично рассмеяться. Все забрал, даже фрукты. Ушел. Куда он ушел? Чонгук, наверное, сильнее в жизни паниковал, только когда кинул Тэхёна в Морского Палача. Голова кружится, пока руки бездумно пытаются продеться в рукава рубахи, кружится, пока натягиваются сапоги, кружится, пока под ногами летят ступеньки, кружится, когда улыбается хозяйка трактира и сообщает, что спутник Чонгука ушел еще часа два назад. Да за два часа можно было десять раз найти корабль и уплыть! Нет. Нет-нет. Он не мог. Во рту кисло и противно, потому что мысли гадкие. Чонгук обещал себе, что не будет Тэхёна в чем-либо подозревать, но как же чертовски сложно не подозревать, когда он из раза в раз делает все, чтобы подорвать доверие капитана. А может, на «Фаэтон» вернулся? Куда он ушел? Сбежал? Нет-нет. Он не мог. Не мог же? Проблема в том, что мог, и Чонгук, как бы ни отталкивал от себя эту мысль, не может от нее избавиться. Ким Тэхён мог. О, он бы, возможно, и мир уничтожить мог бы, буквально оружие массового поражения. Чонгук с ним с ума сойдет. Или уже сошел. Порт с ночи, кажется, еще больше ушел под воду. «Фаэтон» качается на волнах, почти уже готовый к отплытию, одних только Чонгука и Тэхёна ждут, а Тэхён сбежал. Есть ли смысл вообще пытаться его найти? Был ли смысл в том, что Чонгук ему доверился? Как сказать команде, что их последняя надежда на спасение мира сбежала? Как быть самому Чонгуку? Почему так гадко на душе? — Что с лицом, капитан? — Чимин встречает его у самого трапа. — Ну и соня же ты. Мир спасать не собираешься, что ли? Во рту пересыхает от мысли, что ему надо… надо сказать. Он так облажался. — Чимин- — Мы тут тебя одного ждем вообще-то! — Что? Голос садится. В смысле одного? Взгляд растерянно скользит по палубе: рея, новенькая, сияет в лучах солнца, важно болтаются сложенные паруса, Тито ругается на то, что они успели сожрать фрукты еще до выхода в море, Хосок возится с якорем, Кацу безмятежно пялится в горизонт, Тэхён что-то объясняет Джэхёну, расчерчивая пальцем карту. Тэхён. У Чонгука едва не подкашиваются ноги в это мгновение. — Капитан?.. Не сбежал. Не сбежал, о боги, просто на корабль вернулся. Какого хрена он вообще не дождался Чонгука? Когда он подлетает к Тэхёну, то думает, что просто убьет его от гнева и радости одновременно. Серьезно, никому в жизни не удавалось просто одним своим отсутствием вводить Чонгука в такой стресс! — Чонгук? — а он еще так невинно поднимает взгляд, посмотрите на него! Прям цветочек! Только по радужке пляшут смешинки, конечно, понимает, что своей выходкой заставил капитана постареть сразу лет на десять! — Какого хрена, — цедит сквозь зубы Чонгук. До того злобно цедит, что даже Джэхён напрягается, а Тэхён — ни капельки, только еще шире улыбается, — ты свалил? — Я есть захотел! — возмущается бедствие, всплеснув руками. — А одними фруктами, что ты притащил, не наешься! — Надо было разбудить меня! — Зачем? — резонный вопрос. Действительно, зачем? Может, чтобы Чонгук потом не ловил инфаркт от того, что Тэхён его кинул с утра пораньше одного в комнате? — Ты так сладко спал, — Тэхён улыбается одними уголками губ. — Вы в одной комнате ночевали?.. — растерянно интересуется Джэхён. У Чонгука опускаются плечи. — Да! Ты представляешь, он даже не удосужился проверить деньги! Взял всего пятнадцать… Да и хрен с ним. Главное, что живой, накормленный, на корабле, а не Марэ знает где кормит рыб своим телом или рассекает моря на чужом судне, радуясь, что сумел обвести капитана вокруг пальца. А он все равно сумел. — Готовьтесь к отплытию! Тэхён остается за спиной, умело делающий вид, что ничего не произошло. Вот вообще ничего, особенно ночью, но в этом у него прям талант. Когда надо, он лучше любого актера сыграет роль «я не я, корова не моя», а сейчас даже как-то особенно старается: хмуро следит за тем, как поднимают якорь, как расправляют грудь паруса. Когда «Фаэтон» выходит из порта, Тэхён так тяжело и одновременно облегченно выдыхает, что Чонгук не выдерживает: ловит его за локоть, оттаскивает от любопытных взглядов команды. — Что с тобой происходит? — недовольно и нетерпеливо спрашивает. Бедствие на это прикрывает глаза, так блаженно улыбаясь, будто прям смакует слова Чонгука. Как самую вкусную конфету, им такие Тито редко раздает, оттого и они всегда на вес золота. — А что со мной происходит? — Не знаю? — Чонгук выгибает брови. — Что это было утром? Чего ты сейчас такой взволнованный? Почему плакал вчера? Из-за матери?.. Или есть что-то страшнее, о чем Тэхён даже говорить не осмеливается? — Я не плакал, — надо же, из всех вопросов выбрал тот, который задевает его собственное достоинство. — Есть разница между плачем действительно, глупый-ним, и слезящимися глазами. От удовольствия, если тебе угодно. Его голос неприятно полосует сердце. — Надо же, — Чонгук неверяще усмехается, — ты признаешь, что тебе со мной было хорошо. Наверное, от этого с утра как ошпаренный на корабль побежал? Тэхён наигранно удивленно хлопает глазами: — О, так это тебя задело? — и не сдерживает шкодливой улыбки. — Прости, — гладит ладонью по груди, и Чонгук едва сдерживается, чтобы не скрутить эти руки, а потом… а потом что-нибудь сделать. С учетом того, что Тэхён неубиваемый, получится, наверное, разве что только поцеловать. — Никогда не знал любви, не знаю и не узнаю, поэтому по неопытности и неосторожности могу задеть ваши безумно глубокие и капитанские чувства. Ауч. А вот это уже действительно неприятно. Не то чтобы Чонгук прям ждал чего-то совершенно противоположного: от Тэхёна так-то лучше совсем ничего не ждать, если потом не хочешь разочаровываться, но это даже для него чересчур. — Ну вот и куда тебя сейчас несет? — Чонгук беспомощно вглядывается в глаза Тэхёна. — Ты от меня защититься пытаешься? — А утром я действительно просто проголодался, — Тэхён просто пропускает мимо ушей все вопросы. Впрочем, как и всегда. Отстраняется, даже подмигивает, блестя озорной улыбкой: — Не воспринимай на свой счет, грустный-ним. Правда грустный? Это таким он в глазах Тэхёна выглядит сейчас? Чонгук себя таким не ощущает. Скорее недоуменным? Что происходит? Как будто за ночь Тэхёна отшвырнуло на месяца полтора назад во времени, вот и ежится, иголки выпускает, почти рычит. На Чонгука рычит. Это даже не столько обидно, сколько просто удивительно. Почему? Почему он так себя ведет? — И, как бы мне ни хотелось об этом вспоминать, но ты действительно сейчас хочешь выяснять отношения? Мы как бы к сердцу моря подплываем. Я думал, — Тэхён широко улыбается, — ты хочешь спасти мир. Есть в этой улыбке что-то страшное. Даже дрожь идет по коже. — А ты хочешь? — Чонгук спрашивает серьезно. Снова заглядывает в глаза, пытается если не в словах, то хотя бы в них найти хотя бы долю правды. Они у Тэхёна сияют сегодня как-то даже особенно ярко, такой насыщенный лазурный цвет, что впору ослепнуть. — А чем я, по-твоему, занимаюсь? — бедствие хмыкает. — План пытаюсь придумать, а ты отвлекаешь меня на какие-то бессмысленные разговоры. Вот как? Чонгук даже не пытается больше спорить. Больно ли это? Ужасно. Его слова отдают каким-то неприятным, царапающим скрежетом прямо в груди. Чимин всегда шутил, что у Чонгука сердце стальное, оттого и он никогда не засматривается на разноцветные хороводы девичьих юбок на фестивалях. А Чонгуку, возможно, просто не юбка нужна была — шуба, меховой подол, лазурный взгляд, и потом пасть от взмаха ресниц. Наверное, оттого и сердце так скрежещет. Неприятно все-таки. Ну и ладно. Обиженное «ну и ладно». Это действительно… не самая важная проблема. Они поговорят потом. Потом, когда уже ничего не будет угрожать жизням всех людей в мире, их — тем более. Вот тогда они поговорят. Тэхёна, к сожалению, избить не получится, а сейчас прям очень хочется от досады, аж грустно. И зачем ему этот дар, если он настолько хорошо владеет оружием и просто своим телом, что ни одна живая, ни мертвая душа не может к нему приблизиться? А Чонгук, надо же, все-таки смог. Возможно, его поэтому сейчас так отчаянно пытаются выскрести. Может, потому что единственный, кто вообще смог. Может, до сердца его все-таки нужна карта, просто капитан нашел лазейку, которую еще никому не удавалось обнаружить. Даже Тэхён, вероятно, об этой лазейке не знал. — Если там воронка, — он стоит у штурвала, разглядывая горизонт. В воду всматривается, щурится, — надо будет подплывать на шлюпке. Остановитесь подальше, но на всякий случай готовьте ветер в бутылочке. И якорь… вы поменяли якорь? Как будто не Чонгук тут капитан. — Поменяли-поменяли, капитан. А это уже прям предательство. Кацу на выразительно выгнутую бровь заливается смехом и машет ладонями, мол, прости-прости, просто шутка. Но такие шутки не смешные. Чонгук сам не чувствует себя своим на своем же корабле. Зато Тэхён как рыба в воде. Поймать бы на крючок, да тот вечно срывается: наживку съест, а потом важно виляет хвостом. Уплывает. Чонгук буквально чувствует, как Тэхён утекает сквозь пальцы. Почему? Почему-почему-почему? Что он сделал не так? Как-то ранил? Обидел? Как? — Якорь бросайте только тогда, когда поймете, что вышли из течения. Юнги, даже не пытайся заморозить воронку. Вода течением переломает весь лед, и ты просто зря силы потратишь. — Но это может чуть замедлить корабль и выиграть время для маневра, — справедливо подмечает Юнги. Тэхён склоняет голову к груди, задумчиво пожевывая губы. — Ладно, ты прав, — вздыхает в итоге. — Но только прям в крайнем случае. Я не уверен, что там не будет очередной кучи гридов, и твои силы могут понадобиться во время боя. — А мы? — Чонгук не выдерживает. — А что мы? — Тэхён к нему даже не поворачивается. Обижен? Нет? Почему он такой? Хочется взять его в ладони, но он ведь брыкаться начнет — по лицу видно. Чонгук все равно кладет ладонь на плечо, мягко сжимая. Просто посмотри на меня. — Как мы спустимся к сердцу моря? Если там воронка, — буквально заставляет себя говорить. — Подплывем на шлюпке и позволим ей затянуть нас в течение, — Тэхён небрежно пожимает плечами, ненавязчиво сбрасывая ладонь Чонгука, — она не разобьется, пока в ней я. Почему? Прекрати быть таким. Пальцы горят, когда сжимаются в кулак. Чонгук пытается совладать с собственным сердцем и мыслями, жмурясь на мгновение. Это не должно быть так больно. Не должно быть, но все-таки чертовски больно. — А вытаскивать вас как? — вклинивается в мысли Чимин, скользнув по Чонгуку взволнованным взглядом. И правильно. Надо… надо о другом думать. Не об этих психологических ужасах, что устраивает с утра пораньше Тэхён. Чонгук заставляет себя собраться. Тем более что вопрос действительно хороший, даже Тэхён задумывается: снова жует губы, разглядывая свои ладони. Хмурится. — Не знаю. Удивительно, что вообще есть что-то, на что у него банально нет ответа. Не потому, что не хочет отвечать, а потому, что не знает. И все. Они, видимо, просто останутся на дне. Чонгук вздыхает. — Если что, уплывайте без нас, — тяжелое решение. — Капитан! — Ты что такое- — Тихо, — Чонгук вскидывает ладонь, заставляя всех моментально захлопнуть рты. — Если поймете, что нет ни одной возможности подплыть к воронке и достать нас — уплывайте. Вы меня поняли? Это приказ. Даже волны перестают шуметь в это мгновение. Только чайки кричат где-то вдалеке, но до того тревожно, что хочется съежиться. — Ну и че ты портишь всем настроение? — Тэхён склоняет голову вбок в своей самой невыносимой манере. — Тоже мне капитан. Не слушайте его. Надо же, заговорил. Радостно от этого совсем не становится. — Я мог бы сделать вам лестницу изо льда, — Юнги хмурится, явно недовольный словами Чонгука, — хотя вы пальцы отморозите или сорветесь еще. Плохая идея, — задумывается. — Могу просто достать. Мне должно хватить сил. Но будет холодно. — И можете попробовать зацепиться якорем и поддерживать напор воздуха в парусах при помощи бутылочек с ветром, но нет никакой гарантии, что цепь выдержит, — предлагает альтернативу Чонгук, смягчившись от жалостливых взглядов команды. Тэхёна, видимо, вообще лучше игнорировать сегодня. Чонгук уже сотни раз понял, что бедствие сегодня в каком-то особенно раздражающем настроении. А команда теперь вообще без настроения: все понуро кивают, разбредаются по своим делам, хотя больше, кажется, просто делают вид, что работают, а сами лишь хмуро валяют дурака. Кацу ворчит на Вэя, что он снова собирает бочки, которые сейчас вообще не нужны, Гай давится сигаретным дымом, когда спешит на защиту Вэя. — Ну хочет он руки занять, что ты пристал к нему?! У Джэхёна тень на лице с самого утра, а сейчас — темень, хотя солнце шпарит так, что Хосок порывается раздеться. Передумывает, когда Юнги смеряет его настолько ледяным взглядом, что он, кажется, моментально остужается. Чимин с Рю лениво натягивают ванты, а капитан… а капитан пялится на Тэхёна. Пока Тэхён пялится в море. Он пялится в него вплоть до самой ночи, провожает закатные лучи солнца и периодически до того тяжело вздыхает, что Чонгук снова порывается с ним поговорить, а потом каждый раз передумывает. Наговорился уже, душа до сих пор кровоточит. Сердце моря все ближе, сна ни в одном глазу, к утру они как раз приплывут, и Чонгука радует лишь, что, в случае чего, Тэхён неубиваемый. Если они тут все утонут, то хотя бы он сможет добраться до сердца и спасти мир. И спастись. Все. Сил нет больше об этом думать. Чонгук устал. До того устал, что уходит в свою каюту раньше всех, но потом долго лежит и пялится в потолок. К шуму прислушивается: Чимин не тащит свою бренчалку, а просто тихо переговаривается с Джэхёном, кажется, пытается развлечь беднягу, бубнеж Гая и Юнги примешивается к ним совсем фоном, слов не разобрать. Кажется, волнуются, воронку обсуждают, а потом Тэхён успокаивает, сказав, что все будет нормально. Потом его же босые ноги практически бесшумно ступают по палубе. Туда-сюда, туда-сюда, будто мечется. Возможно, пытается найти выход с корабля, а выход с него только один: сразу в воду. Чонгук не удивится, если услышит всплеск. Но он слышит только тихое топ-топ-топ босых ног. Он и даже почти засыпает, убаюканный этим звуком, когда вдруг понимает, что на палубе стоит тишина. Только за дверью кто-то мнется, снова приглушенное топ-топ, потом тихо опускается ручка, скрипят петли. Бедствие застывает на пороге. Чонгук молчит. Долго молчит на самом деле. Ждет чего-то. Чуда, наверное. Но чуда не происходит: Тэхён продолжает молча стоять на пороге и еще и наверняка пялится. Это даже страшно вообще-то. — Долго стоять будешь? — Чонгук устало приподнимает веки, перевернувшись на бок, и сонно глядит на темную фигуру Тэхёна в косых лучах лунного света: — Либо говори, что хотел, либо молчи за дверью, спать мешаешь, — сил уже на него никаких нет. То плюет в самую душу с утра пораньше, то приходит в дверь скребется, стоит как провинившийся и нашкодивший ребенок. С ноги на ногу переминается. Отвечает ли он Чонгуку? О, конечно же нет. Слишком много чести. От этого даже хочется вскочить с кровати, а потом выгнать пинками под зад. Чонгук так-то и практически встает уже, чтобы хлопнуть дверью, и, возможно, Тэхён слышит это угрожающее шевеление на кровати, оттого и пытается это шевеление опередить: снова топает ногами, но уже до того торопливо, что капитан даже моргнуть не успевает, а бедствие уже лежит под боком, теснит к стене, обвивает рукой поперек груди. — Что ты делаешь? — вымученное. Приходится вжаться лопатками в стенку и требовательно заглянуть в его глаза, и это ошибка. Ошибка, потому что у бедствия снова соль сияет в лунном свете, и это было бы красиво, если бы не так больно и волнующе. Что происходит? — Поговорим? — невольно смягчается Чонгук. Неверная ладонь скользит по мягкой коже, стирая с лица дорожки соли и убирая прядь волос за ухо. Впрочем, это не помогает. Тэхён мотает головой, сбрасывая с себя все прикосновения, судорожно заталкивает воздух в легкие, жмется носом в шею и просто дышит, тяжело, сбито, плечи ходят ходуном. Не поговорят. Возможно, вообще не в этой жизни. Чонгук обреченно усмехается. Ну правда, сил на него никаких нет. Может, в Тэхёна по ночам просто вселяется какой-то другой человек? Добрый дух, которому нужна ласка и тепло, а по утрам ходит вот это вредное, невыносимое создание, которое только в волнах и топить. А он ведь непотопляемый. Достал. До того сильно, что Чонгук только оставляет слабый, почти незаметный поцелуй на макушке, что тут же убегает гулять мурашками по плечам Тэхёна под ладонями капитана. Жмурится. Бедствие вытягивает голову, жмется к губам, но не целует. И Чонгук не будет. Обидно. Ужасно обидно. Сам отталкивает, когда захочет, потом приходит и дышит так, будто вес целого мира на своих плечах носит, трется щекой, тоже жмурится. И что с ним происходит? Одни только вопросы. Как же Чонгук устал пытаться получить ответы. Надо попытаться уснуть. Даже если под боком лежит бедствие, даже если это бедствие подпаляет своим дыханием кожу, даже если стискивает руками поперек груди так, что легкие выдавливает, даже если так очевидно мучается. Спать. Надо спать.

***

— Там нет воронки. Это первое, что слышит Чонгук, стоит только вылезти из каюты в промерзшее утро. Очень зябко, солнце едва дребезжит на горизонте, только-только выползает на небо, и плавно покачивает корабль море. Ветер забирается противными мурашками под рубаху, и хочется залезть обратно под одеяло, но они вот-вот должны приплыть, а это значит, что пора спасать мир. Честно говоря, от этого так сильно крутит живот, что ощущение, будто вот-вот стошнит, а ведь ни крошки со вчерашнего вечера во рту не было. Тэхён, тоже бледный, с красными губами и взволнованный, не говорит «доброе утро». Он разворачивается и смотрит своими морскими блюдцами, а потом давит улыбку. Не нервную, а скорее какую-то… странную. От нее даже дрожь по коже. — Там нет воронки, — повторяется, как будто бы Чонгук не услышал с первого раза, — я вижу сердце моря на дне, но воронки там нет. Ничего нет — просто ровная морская гладь. — Не понимаю, — Чонгук вздыхает и трет ладонью лицо, пытаясь стереть с него сонливость, — тебя это радует или расстраивает? — Я не знаю, — теперь Тэхён улыбается нервно. — У меня нет абсолютно никакого желания плыть к сердцу моря, знаешь ли. Ну да, люди пока не изобрели что-нибудь, что позволило бы им дышать под водой. Такое только богам под силу, а Тэхён, хоть и неубиваемый, но вовсе не бог. — Да и у меня не получится. Как только воздуха начнет не хватать, меня просто вытолкнет на поверхность. Новость — во. Чонгук отмахивается от Тэхёна, потом зевает и идет докапываться до Тито. Сначала надо как минимум поесть, потом уже решать проблемы. Им все равно еще примерно час плыть. Тэхён ожидаемо тащится за ним. — Тебе совсем все равно? — удивляется даже. — Я предполагал такой исход, — капитан бормочет под нос. — Ты же не пророк и не всезнающий. Мало ли что там наплел? Я предпочел довериться тому, что чаще всего говорили о сердце моря, — переводит взгляд на Тэхёна: — А чаще всего до него никто не добирался. Тот опасно сужает глаза в щелочки, сложив руки на груди. — Снова намекаешь на то, что я лгу? Тито даже не влезает в своих вечных попытках защитить свою драгоценность: тоже нерасторопно расхаживает по камбузу, наливает в тарелку похлебку. Когда ставит чашку на стол, корабль едва ли не подкидывает в воздух, отчего бульон выливается. Тэхён влетает виском Чонгуку в плечо и шипит от боли. Приходится выровнять его, придержав за локоть, и заглянуть в глаза, мягко скользнув пальцами по ушибленному виску. К утру обида совсем рассосалась от того, как крепко стискивали руки поперек груди ночью. Рассосалась ли у Тэхёна? — Нет, — капитан бросает взгляд на дверь из камбуза. И вот что это было? Воронка попыталась образоваться, но не смогла из-за Тэхёна? Или им в киль стучится какое-то чудовище? — Ты сам говорил, что она там может быть. То есть предполагал. Я предположил, что ее там может не быть. Не ищи в моих словах двойное дно, успокойся и вообще поешь, — в итоге двигает тарелку к своему бедствию. — Что ты такой заведенный с утра пораньше? Мы еще не доплыли, а ты уже почти взорвался от нетерпения. Дай хоть позавтракать в тишине и спокойствии, умоляю. Тэхён хмуро хватается за заботливо протянутую Тито ложку. Чонгук терпеливо ждет, когда ему нальют похлебку. Через минут пятнадцать выползать начинают и остальные члены команды, разбуженные этим внезапным толчком. Вэй так вообще смотрит круглыми глазами на море, но видит только спокойную рябь, лучи солнца, преломляющиеся в этой ряби, и, кажется, успокаивается. — Что это было? — Гай плюхается на стул рядом с Тэхёном. — Нас пытаются потопить раньше времени? — Небольшая воронка, — бедствие мрачно заталкивает в себя ложку с похлебкой. Даже не кривится с того, что опять рыба, удивительно. — Не там, где надо. Чонгук вздыхает. Тэхён пялится на него еще более злобно. Семь пятниц на неделе у него, вот что. Капитан даже не удивляется. Доедает свой завтрак, потом плетется на палубу. Кацу там на голодный желудок снова лезет проверять якорь. — Доставайте ветер в бутылочке. Вот тогда начинается суматоха. Легкая, скорее даже слаженная, просто на «Фаэтоне» такие сумасбродные люди, что делать все в тишине и спокойствии вообще не получается. Вэй чуть не рассыпает все бутылочки, Чимин едва не лишает его из-за этого сразу всех конечностей, Тито пытается накормить всех, потому что поели в итоге только Тэхён и Чонгук, ну конечно. Им-то мир спасать, а на голодный желудок не катит. Хосок проверяет веревочную лестницу, Гай возится с якорем, Рю спустился в трюм проверить центр тяжести, а Юнги предлагает связаться с императором, и Чонгук запирается в каюте ровно на пять минут, чтобы выслушать почти отеческое наставление и пообещать вернуться в целости и сохранности. В последнем он не уверен. Но мир они точно спасут. Спасут же? Джэхён единственный, кто расслаблен настолько, будто ничего и не происходит. Держится за штурвал, кричит, что им по идее плыть еще минут десять, и потом сердце моря окажется ровно под ними. А воронки нет. Чонгук не знает, расстраивает его это или утешает. Тэхён не носится — только стоит пялится вместе с Джэхёном в воду, успокоился, кажется. Ну и хорошо, что успокоился, если бы он нервничал, Чонгук бы нервничал в два раза больше. Больше ни о чем Чонгук и не успевает подумать — Тэхён разворачивается, отчего-то особенно ярко сверкнув своими синими очами, и как будто бледнеет. Тудум — Бросайте якорь! Его крик страшный. Почти безумный, Чонгук замирает на месте, тут же напряженно переведя взгляд на море. А там ничего, ровная гладь. Какой еще якорь? — Быстро! Кацу! — Капитан? — Твою мать, вы утонуть хотите, что ли, я сказал- — Бросайте! — Тэхён на крик капитана облегченно выдыхает. Якорь гремит цепью, раскручиваясь, все замирают в неопределенном ожидании. И, честное слово, Чонгук не хотел бы знать, зачем именно пришлось так резко тормозить, потому что от волнения и без того шумит кровь в ушах. А потом видит. Вода на дне бурлит, закручивается глубоко-глубоко в спираль и так стремительно поднимается вверх, расползаясь широкой воронкой, что сомнений не остается: утянет, если попадут. Корабль резко качнуло назад. Все покатились по палубе вперемешку с бочками. В спину больно прилетел борт. — Держитесь! — Тэхён хохочет, хватаясь руками за борт, чтобы не улететь в воду. Сумасшедший. — Паруса складывайте! — Чонгуку вообще не до смеха. А море продолжает расходиться. Стремительно поднимается воронка к поверхности воды, а та рябит и дрожит, нервно плеская волны, пока «Фаэтон» по инерции отталкивается назад, но недостаточно, чтобы не бояться рухнуть на самое дно. Еще более стремительно судно окрашивается волшебным лазурным светом — доплыли до сердца моря. Говорят, хорошая примета, удачей напитывает корабль, но Чонгук глядит на едва ли не рвущиеся паруса, подсвеченные лазурью, и сомневается в том, что они пропитываются удачей. Вода омывает борт, скользит вдоль, скрипит натянутая цепь якоря, Кацу ползет на рею, и Чонгуку кажется, что он сейчас просто упадет. От этого кровь стынет в жилах. — Кацу, осторожнее! — Все в порядке, капитан! Ветер продолжает дуть с такой силой, что подталкивает в спину, Джэхён пытается вывернуть корабль вбок, Тэхён едва ли не вываливается за борт от очередного толчка, а Чонгук просто вытягивает его обратно, ухватив за локоть. Сам чуть не вываливается. — Отойди от края! — Все нормально, — а тот снова хохочет, рот рвется от радости, голос от нее звенит. — Это обратная воронка! Нас даже не затянет! — В смысле обратная? — Чонгук недоуменно выгибает бровь, покосившись на море. — В том, что она сужается к поверхности моря, — Тэхён поворачивает к капитану голову, лихорадочно блестя взглядом. — Чтобы попасть внутрь, мне надо будет просто нырнуть. Можешь не переживать за свой драгоценный «Фаэтон», взволнованный-ним. Так с ними же Тэхён на судне, тут так и так можно не бояться, что «Фаэтон» развалится. Только рухнет на дно, но зато целехонький. Возможно, Чонгук стареет еще на десяток лет свыше, пока корабль со скрипом, каким-то даже измученным стоном не замирает. И море замирает: дрожит у крошечной, будто приглашающей воронки на поверхности моря, и вода в ней и правда закручивается в обратную сторону, снизу вверх. Удивительно. На палубе воцаряется тишина. Все рассматривают свои руки, лазурную палубу и паруса. У Тэхёна красиво светится кожа небом, пока он разглядывает свой мерцающий еремеевит. Чонгук думает, что они как будто в его глаза попали. Ужасно красиво. — Все?.. — несмелое от Вэя. Нет. Это только начало. Все это понимают, оттого и переглядываются напряженно. Хосок поднимает покатившиеся бочки, Чонгук выглядывает из-за носа корабля, просто прикидывая, сколько им падать до самого дна. Там, глубоко внизу, и правда синеет сердце моря, небольшая сфера, как и описывают во всех легендах, сияет тоже, как глаза Тэхёна. — Такой золотистый, — бормочет под нос Вэй, подставив ладони, — как в сокровищницу императора попал. Чонгук недоуменно хмурится, скосив взгляд на Вэя. Золотистый?… Ах да, точно… сердце моря никогда не бывает одинаковым для всех. В отражении можно увидеть самое дорогое, в свете — то, что заставляет душу трепетать. Чонгук и правда отчего-то чувствует сладкий трепет, проводя по лазурным полозам света на борту «Фаэтона». И все равно глаза Тэхёна прекраснее. Он хлопает ими настолько восторженно, что не получается сдержать улыбку. А поводов для радости вообще нет, у них мир на пороге разрушения, надо спускаться к сердцу моря, загадывать желание. Получится ли? Тэхён вот смотрит так, будто уверен, что получится. Упирается бедрами в борт, потом, немного подумав, залезает на него. За спиной море, но, стоит только нырнуть, сразу полетит на дно, и сердце уже от одной этой картины подскакивает к горлу. Как же страшно это выглядит. — Куда ты раньше времени полез? — нервно цедит сквозь зубы Чонгук. — Надо взять бутылочки с- — Чонгук, — у него… голос странный. Какой-то прям довольный, почти нежный, что-то настолько на грани, что невозможно не нахмуриться. Когда капитан поднимает взгляд, то хмурится лишь еще больше. Взгляд у Тэхёна тоже странный, восторженный такой, искрится своей лазурью, синий-синий, синее, чем когда-либо, еще чуть-чуть — и морем разольется по палубе, а она и так вся окунулась в небо, аж в глазах рябит. А потом он целует. Коротко: просто притягивает к себе за ворот рубахи, прижимается к губам, выдыхает какое-то совсем непонятное слово прямо в поцелуй, но звучит оно облегченно. И очень страшно. Чонгук даже подумать не успевает — только широко распахнуть глаза и вдохнуть. Протянуть руку и не поймать. Тэхён его отталкивает. И себя тоже отталкивает. «Прости». Вот что это было за слово. — Тэхён! Поймать его действительно не получается. Ускользает сквозь пальцы, утекает прямо в эту бездну за спиной. Почему? Самый любимый вопрос. Почему он это делает? Почему всегда убегает? Почему отталкивает? Стоит только порадоваться, что все между ними наладилось, как он… снова убегает. Лучше шагнуть в пропасть, чем довериться? — Поймал, — совершенно равнодушно комментирует происходящее Юнги. Чонгук недоуменно оборачивается. — Что? — севшим голосом. — Поймал, говорю, этого прохвоста, — пожимает плечами. — Если он себе член отморозил, то прости. Хотя, — щурится, — я не особо хочу знать, как у вас там все в постели делается и решается, но… Капитан его не дослушивает. Руки нервно цепляются за борт, тело почти переваливается через него, а Тэхён там… внизу. Лежит, стиснутый в ледяной руке. Юнги ее прямо от корпуса корабля вывел. А глаза-то какие круглые, явно не ожидал, что все пройдет не так, как он планировал. Чонгука пробирает на нервный смех. Даже хохот. — Затаскивай его сюда, — мрачно улыбается. — Да как скажешь. А потом хрустит лед. Тэхён, когда его без особого труда затаскивают на палубу, прячет взгляд. Подрагивает от холода, обиженно поджав губы, будто ему рыбу снова на завтрак дали, а не не позволили сигануть в одиночку на дно морское. Честное слово, Чонгук найдет способ обойти этот дар и просто прибьет его. — Не прощу, — холодное. Тэхён аж ежится от этого тона, и поделом ему. Шипит от хватки на локте, но не вырывается. — Тебе не стоит туда идти, — бормочет только. — Я мог бы один. — Нет. Нет, и все. Он не пойдет туда один, и даже не потому, что Чонгук ему не доверяет. Просто не пойдет, и пусть хоть тысячу истерик тут закатит, будет выеживаться, пытаться драться. Да что угодно пусть делает. — Ты умрешь там, — обессиленным шепотом продолжает уговаривать Тэхён. — А меня нельзя убить. Как ты не понимаешь? — несчастно заглядывает в глаза. — Не иди за мной. Пожалуйста, Чонгук, не надо. — Я сказал — нет. — Пожалуйста. Чонгук дергано отворачивается, сильнее сцепив пальцы. Пусть сколько угодно уговаривает, но один Тэхён туда ни за что не пойдет. Ни в коем случае. Нет. Это слишком... опасно. Привязать его к себе, что ли? — Юнги, дай мне бутылочку с… Ну кто бы сомневался? Тэхён снова пытается его оттолкнуть. Буквально. Вырывается, дерется, бросается к борту, даже бороться уже с ним не хочется. Чонгук делает только один рывок за ним. Успевает схватить за ворот. Только Тэхён уже прыгнул. — Капитан, осторожнее! — Чонгук, нет! Короткий всплеск воды, в ладони крепко зажат ворот рубахи бедствия, а того тянет в воду, внутрь воронки, а после — свободным полетом до самого дна морского. И Чонгука утягивает за ним.