Море пророчит бурю, карты — любовь

Правильного выбора в реальности не существует — есть только сделанный выбор и его последствия.

Эльчин Сафарли

Самое странное после того, как уже успел увериться в том, что точно умер, это приходить в себя. Совсем медленно, слабо ощущая, как по очереди просыпаются все органы чувств. Рубаха мокрая, и по ней ползет прохладный ветер, пуская мурашки, на ладонях играются, пригреваясь, лучи солнца, они же настойчиво стучатся в плотно сомкнутые веки. На губах подсохшая соль, оттого они кажутся стянутыми, сморщенными, кожа липкая, в ушах шумит мерный плеск волн. Под лопатками что-то очень твердое, неприятное, пахнет так свежо-свежо, морем. Немного ветром, солнцем, и Чонгук наконец-то распахивает глаза. Почти слепнет от того, как яростно смотрит на него Сол с неба. Ни облачка. Он… жив? — Капитан! Зрение отчего-то совсем не хочет фокусироваться. Приходится проморгаться. Привстать на локте. Очертания корабля угадываются в засветах, и Чонгук снова досадно жмурится, пытаясь собраться. Где он вообще? — Капитан, ты в порядке?! — настойчиво кричит с борта Чимин, и хочется попросить его заткнуться. В висках гудит. — Капитан, только не свалитесь! Мы сейчас на шлюпке подплывем! Под лопатками оказывается массивный обломок чего-то деревянного. Корабль? Явно не «Фаэтон». Возможно, чей-то чужой корабль. Что это вообще? Кусок борта? Непонятно. Рядом Тэхён. С губ рвется испуганный вздох. Лежит бледный, тоже мокрый с ног до головы, измученный. Чонгук не слышит ничего вокруг, когда судорожно припадает ухом к его груди. Бум-бум-бум Дышать становится легче. А Тэхён дышит незаметно, совсем тихо. Веки плотно сомкнуты, губы бледные, на щеке следы подсохшей соли, волосы облепили лоб. — Капитан, сам перелезть сможешь?! Совсем рядом плеск воды. Так быстро подплыли? Чонгук растерянно оборачивается. Сталкивается с взволнованными глазами Чимина, недолго щурится на его протянутую ладонь. — Смогу, — голос сипит. Тэхёна перетаскивать сложнее. Он расплывается в руках как вода, жутко тяжелый. Кацу взволнованно косит на него взгляд, тоже, кажется, хочет прикоснуться. Чонгук снова припадает ухом к груди. Бум-бум-бум И правда почти музыка. — Он сейчас о шлюпку головой ударится, — Чимин как будто поддевает, но совершенно беззлобно — больше взволнованно. Чонгук подставляет Тэхёну под голову предплечье, чтобы не свисала, и снова припадает ухом к груди. Бум-бум-бум Как же хорошо. Он, кажется, не слышит, как облегченно выдыхает. Еще сложнее затаскивать его на корабль. Юнги предлагает использовать лед, и Чонгук на это недоуменно хмурится. — Ты можешь колдовать? — напряженно следит за тем, как ледяные змеи аккуратно, бережно обхватывают тело Тэхёна и перетаскивают на палубу. Надо отнести в каюту. — Ну да, — Юнги тоже хмурится. — С чего бы мне не мочь? — И как? — Чонгук косится на снежинки на ладонях Юнги, как будто те смогли бы дать ему ответы на все вопросы. — Нормально колдуется? — Ну… — еще больше хмурится Юнги, — тяжелее обычного. Как будто маны в воздухе резко стало меньше. Ты к чему спрашиваешь? Ну… потому что они потушили факел, что дарил всему миру магию? Не приснилось же это Чонгуку, в конце концов? — Что у вас тут вообще происходило? — решает сменить тему. Рано, наверное, рассказывать им обо всех этих ужасах. Может, магия и вовсе не пропадет, да?.. Глупая, наверное, надежда. — Так это мы должны у вас спрашивать, — Хосок возмущенно хлопает Чонгука по плечу. Пульсирующая боль некстати напоминает о травме. — Вы как вниз рухнули, так и пропали. Почти два часа вас не было. Потом трясти начало ужасно, начался такой шторм, что мы уже думали, что ко дну пойдем. — У нас аж три пробоины! — Кацу говорит так, будто безумно гордится этим фактом. Чонгук хмурится. — Но мы их заделали, — добавляет тише. Оправдывается. Тэхён кажется даже каким-то непомерно тяжелым. Может, просто капитан слишком устал? И ушибы все как раз дают о себе знать, очень вовремя. В ногах такая слабость, что тело ведет в сторону, отчего Чимин испуганно подскакивает, укладывая руки на плечи. — Может, я понесу? — Нет. Мало ли, вдруг бедствие рассыплется, если его сейчас еще кто-то коснется? — Дальше что? — Чонгук грузно выдыхает. — Море сошло с ума. Пробоины. Вэй торопливо распахивает перед ним люк на нижнюю палубу. Потом непонимающе хмурится, когда капитан проходит мимо. Зато понимающе ухмыляется Юнги. В капитанскую каюту дверь отворяет уже Тито. И еще и в лицо Тэхёну успевает заглянуть. О, это он еще не знает, что его любимые драгоценные глазки уже не те. Расстроится, наверное, ужасно. — Потом все прекратилось, и воронка в море начала рассасываться. Мы подплыли к краю, зацепились якорем. Юнги попытался вас вытащить вслепую через оставшуюся щель, — Чимин звучит устало. — Потом в какой-то момент вода просто, видимо, хлынула в свободное пространство, и нас сильно тряхануло, пришлось уплывать. Мы только успели всплакнуть, как вас буквально вытолкнуло на поверхность, — хмурится, потирая лоб, — что-то лазурное. По цвету на глаза Тэхёна похоже. Мы подумали, что это, ну, способность его или что-то вроде того. Вы упали на обломок корабля. Он мимо проплывал как раз, когда шторм начался, и на наших глазах потонул. Мы сами чудом спаслись. Лазурный свет? Дар Тэхёна? Но он же — Чонгук осторожно спускает его на кровать, тревожно заглядывая в его лицо — пропал. И магия пропала. Они чуть мир не уничтожили. Точнее Тэхён, да. Хотя Чонгук все равно знатно этому поспособствовал. — Он же мокрый, — Джэхён говорит полушепотом, — может, хотя бы переодеть его? — Переодену, — Чонгук согласно качает головой. Потом оборачивается к нервно столпившейся вокруг кровати команде. Переживают, блин. Нашли за кого переживать. Этот засранец их всех чуть не прикончил. Дверца шкафа скрипит как будто бы даже слишком сильно. Возможно, все дело в том, что в висках все еще пульсирует, болезненно так пульсирует. Чонгук на мгновение замирает с рубашкой в руке, обреченно сжав переносицу пальцами. Хочется просто лечь поспать. — Так что произошло? — Выйдите. — Ну капитан! — Выйдите, я сказал, — тоном, не терпящим возражений, — переоденусь, переодену Тэхёна, и тогда поговорим. Из комнаты все выходят гуськом и на цыпочках. Кажется, уловили нотки раздражения в голосе. Даже стыдно немного. Они же не виноваты. Чонгук с недовольством отлепляет от кожи мокрую рубашку, тут же отбрасывая ее на стул. Вспоминается трактир. Тэхён тогда все в шкафчик аккуратно сложил. Сейчас эта деталь почему-то кажется абсурдной. В сапогах хлюпает. Воду на пол лучше не выливать. Чонгук отставляет их в сторону. Потом надо просушить. Брюки стаскиваются тяжелее всего. Еще тяжелее переодевать Тэхёна. Тяжелее не потому, что он без сознания и буквально растекается в руках, а просто. Даже смотреть на него тяжело. Не от злости. Просто тяжело. Сердце неприятно ноет в груди. Приходится прерваться. Просто немного отдохнуть. Кожа на плечах под губами соленая, липкая от моря, Тэхён, когда проснется, точно будет ворчать. Главное, чтобы проснулся. Главное, что дышит. Чонгук дает себе тридцать секунд на отдохнуть, на переварить. Руки стискивают скорее против воли, потому что прирученные уже, у Тэхёна голова опрокидывается назад, и лоб тоже соленый. Чонгук жмется к нему губами и крепко жмурится. В груди стучит сердце. Снова хочется приложиться к нему ухом, а вдруг показалось? Бум-бум-бум Не показалось. — Долго еще? — нетерпеливое из-за двери. Рю? Вот же неймется ему. Приходится ускориться. Штаны с Тэхёна снимаются еще тяжелее. Почему он вообще так долго без сознания? Все ли с ним хорошо? Примерно те же мысли буквально написаны на лице у каждого, стоит только всем снова завалиться в комнату. Тихо завалиться. Такое ощущение, что, если превысить уровень громкости, мир все-таки рухнет. А они и так еле-еле его спасли. — Магии скоро не станет. — Чего?! Чонгук морщится. Рю досадно поджимает губы, тут же прикрыв их ладонью. — Что там у вас вообще произошло? — Юнги спрашивает гораздо спокойнее. Но все равно видно, что напрягается. Еще бы он не напрягся. — Скажем так, — капитан толкает язык в щеку, замолчав. Шумно вздыхает: — Все немного пошло не по плану, и нам… пришлось действовать по ситуации. Никто не умрет, конца света не будет, — заранее успокаивает, — но магия исчезнет. Пришлось потушить ее источник. Он разрушал мир. — Какой еще на хрен источник? — недоуменно спрашивает Чимин, судя по взглядам остальных, озвучив всеобщую мысль. — Который первый император поместил в сердце моря, чтобы магией могли владеть все. — Ничего не понимаю, — Кацу несчастно выгибает брови, вклиниваясь в разговор. Честно говоря, Чонгук тоже. — Забудьте, — машет ладонью, — сейчас все хорошо, и это главное. Магии больше не будет, — переводит взгляд на Юнги: — Мне жаль. Тот безразлично пожимает плечами: — Главное, что все живы. Связать тебя с императором? Пока могу, — выгибает брови. — Давай. Остальным приходится выйти. Делают они это с явной неохотой, все молча, но с волнением косятся на Тэхёна, а Чонгук, наоборот, старается на него не смотреть. Хочется покричать в одиночестве. В голове каша. Странно ощущать себя живым, когда уже приготовился умереть. Странно вспоминать все, что произошло. Как будто не час, а столетие назад было. Юнги хмурится, когда пытается наколдовать на блюдце лицо Намджуна. Точнее, связаться с ним, да. Получается не с первого раза. — Ты растерянный, — как бы между делом подмечает. — Что-то случилось? Ну, если забыть тот факт, что Тэхён оказался бессмертным сыном богини и человека, который прожил шестьсот пять лет, большую часть из которых мечтал уничтожить мир и, собственно, почти уничтожил его, но в последний момент передумал, лишился своего дара и теперь лежит без сознания на кровати Чонгука, то в целом... ничего? — Не могу переварить случившееся, — честно признается Чонгук. — Почему за лед не схватились, чтобы выбраться? — Нога застряла. Тэхён пытался освободить. Юнги косит на него странный взгляд. Прищуренный такой, подозрительный, Чонгук на него морщит нос. — Как застряла? Ясно, к чему он клонит. Это даже забавно. Сказать о том, что Тэхён их тут чуть всех не убил? И Чонгука чуть не убил. И магия пропала только лишь из-за него. Хотя странно винить Тэхёна в том, что он сделал не нарочно. Да и чтобы избавиться от его дара, пламя надо было потушить. Как будто безвыходная ситуация. — Богине не понравилось, что мы вторглись в ее владения. — Врешь? Чонгук пожимает плечами, отвернувшись. — Главное, что мы живы, — напоминает, — оба. Просто Тэхён… немного запутался. Сейчас все хорошо. — Ясно, — Юнги со вздохом отстраняется от блюдца, — вроде все. Но я не знаю, насколько хватит. Постарайся не тормозить и говорить лаконично. — Хорошо. Потом за ним хлопает дверь, а Намджун смотрит с поверхности воды настолько серьезно, что Чонгук на мгновение чувствует себя одиннадцатилетним мальчишкой, которому снова не удалось нормально соскрести соль с палубы. И внезапно понимает, что… совсем не знает, что сказать. — Чонгук? — Приветствую, ваше величество, — спохватывается. Склоняет голову. — Не до официоза сейчас. Ближе к делу. Что происходит? Видимо, в Лионии уже заметили, что с магией что-то не так. — Предлагаю поговорить, когда мы уже прибудем обратно. Там… долгая история, не уверен, что хватит времени. — Хорошо, — Намджун кивает, — говори по существу. Сообщать страшно. Страшно даже представить, какой резонанс вызовет исчезновение магии во всем мире, какое давление будет оказано на Намджуна, на Лионию. Тэхён, наверное, даже не думал о последствиях. Хотя какие там последствия? Он просто все уничтожить хотел, никаких последствий. Пустое грустное ни-че-го. Зато как боялся последствий между ними! Прям так от них убегал, что аж спотыкался и каждый раз своими губами на губы Чонгука падал! Надо думать о делах насущных. Это… мелочи. Чонгук заставляет себя сфокусироваться на диалоге: — Магии больше не будет. Намджун ошарашенно округляет глаза. В них можно увидеть тысячи промелькнувших страшных сценариев, начиная от народного бунта, заканчивая мировой войной, оттого и совсем не удивляет то, что следом он хмурится: — Почему? — Источник магии разрушал сердце моря, — Чонгук кусает губу, задумавшись. Насколько стоит… углубляться? — Если бы разрушил окончательно, материки свалились бы с ладони Гигны. Пришлось его потушить. — Ты же говорил, что там пламя любви, — Намджун недоверчиво выгибает бровь. — Поэтому я и предложил поговорить лично. Долгая история. — Ким Тэхён соврал? — Да, — неохотно признается Чонгук, — соврал. Но это… сложно. Если бы не он, мы бы все сейчас лежали в царстве мертвых. Он спас мир. Вода идет рябью. — Я плохо тебя слышу, что ты сказал? Что сделал Ким Тэхён? — Мир спас. — Что? — Мир… — Намджун расплывается по воде, идет разводами, что-то говорит, но его едва слышно, — спас… Потухает. В блюдце просто вода. Кажется… все. Чонгук со вздохом откидывается на спинку стула, спрятав лицо в ладонях. Юнги заглядывает в каюту спустя секунд десять. — Ну все, — хмыкает, но хмык этот какой-то обреченный, — теперь я на корабле бесполезен. От этого Чонгук чувствует себя еще паршивее. — Не говори глупостей. — Просто хотел подраматизировать, — Юнги непринужденно пожимает плечами. Потом косит взгляд на Тэхёна на кровати, махнув на него ладонью: — Ты бы тоже отдохнул. — Да, — Чонгук и не спорит. Ему и правда стоит. Корабль уже набрал скорость, мчится обратно, завтра их ждет очередная остановка на Хорде, надо снова чинить пробоины, а потом совсем долгий путь домой. До столицы путь, а там разговор с императором, много новых проблем, разборки с Тэхёном… Тот спит как младенец, даже не подозревает, какой сейчас во всем мире из-за него переполох. Даже обидно. И почему все разгребать теперь Чонгуку? Ну и Намджуну. Намджуну вообще больше всех достанется. А Тэхён спит: блаженно выдыхает, морщится чему-то, стоит улечься рядом, едва ли не сваливается с кровати. Чонгук ловит его за плечо, осторожно прижимая к своей груди. Прячет нос в волосах. Все еще влажные. Бум-бум-бум — в груди. От этого кажется, что никаких проблем и вовсе нет. Сердце же бьется. Надо будет купить фруктов, когда остановятся на Хорде.

***

Щекотно. Первый порыв вообще отшатнуться. Или нахмуриться. Или еще лучше отмахнуться, но слишком быстро приходит осознание, что это пальцы. Скорее даже кончики пальцев. На щеке у Чонгука кончики пальцев. Тэхён, вероятно, проснулся. Нет, он совершенно точно проснулся, потому что Чонгук ни в одном из вариантов развития событий не может представить себе, что кто-то из команды подляжет к нему на кровать и будет разрисовывать кожу касаниями. Хотя… только если бедствие кого-то на это подговорит. Тогда да. Чонгук ловит пальцы до того, как открывает глаза, и буквально всем телом чувствует, как дернулся назад Тэхён. — Твою мать, — еще и шипит испуганно. Смешной. Стоит открыть глаза, то напротив, почти носом к носу оказывается, собственно, лицо Тэхёна, недовольное в это мгновение. И почему недовольное? Потому что мир не уничтожил? Ах, бедненький, как же он это переживет? Даже злость берет. Нет, не злость — ярость. И как посмел вообще?! Обманывал! Он, Марэ его побери, и есть Фаэтон! А теперь лезет со своими пальцами так бесстрашно, будто не пытался мир уничтожить и не обманывал, охренел совсем! Странные чувства. Вроде такое облегчение, что все закончилось. Да, не так, как планировалось изначально, но закончилось же. Тэхён жив, жив Чонгук, мир тоже, чем не повод порадоваться? И все-таки так… обидно, наверное? Если бы Тэхён не врал, столько всего можно было бы изменить. Если бы Чонгук доверял ему меньше, если бы сразу разглядел эту его яростную ненависть ко всему живому. И взаимно это было лишь потому, что и птицам, и гридам, и китам — всем хочется жить. А животные лучше всех чувствуют опасность, не то что люди. Если бы Чонгук только понял раньше… Тогда, наверное, все было бы совсем по-другому. По-другому в смысле между ними, сейчас, между грудными клетками, взглядами. Такой ужасный парадокс. Сейчас, когда паника совсем сошла на нет, а голова холодная и не позволяет чувствам брать верх, хочется придушить его на месте и одновременно просто заплакать от радости. От мысли, что Чонгук сам был готов отказаться от мира, лишь бы с Тэхёном все было хорошо, становится даже досадно. И что он вообще творил? Разве заслуживает такого отношения тот, кому плевать на людские жизни? А далеко ли от него ушел Чонгук? Его ладонь на щеке Чонгука холодная. Замерз? Говорил еще, что Чонгуку двести лет понадобится, чтобы до руки Тэхёна добраться, а что теперь? Сам к нему конечности тянет, и года не прошло даже. Всегда тянул, на самом деле. В пальцы под кожей ударяется пульс, бум-бум-бум, успокаивающий такой. Чонгука успокаивающий, а так у Тэхёна он неспокойный, даже, наоборот, испуганный. Боится? И смотрит теперь так… внимательно. Глаза черные, и это жутко непривычно. Тэхён теперь на обычного человека похож, но Чонгук-то знает, что от обычности у него только лицо, да и то красивое, что хоть падай на колени и вой от несправедливости. И зачем такой красивый с такой дурной башкой? — Не трогай меня, — выдыхает с тихой яростью. Иначе он не ручается за свои собственные кулаки. Слишком чешутся, чтобы надавать по щам для профилактики. Давно такого не было, и вот они снова тут. Тэхён и не протестует: убирает руку, огладив подушечками пальцев линию челюсти напоследок, и кладет на подушку между лицами, сглатывает. — Что теперь? — придвигается ближе, заглядывая в глаза. — Возвращаемся в Диору, — спокойно отвечает Чонгук, разглядывая противоположную стену поверх макушки Тэхёна, — я сдаю тебя в руки императору, потом ты послушно плывешь на Обезглавленный, если он не дарует тебе милость за то, что ты все-таки одумался. Там тебе сносят голову с плеч. Честно? Честно. Другое дело в том, что Чонгук просто не представляет, как он сможет позволить этому случиться. И как остановить — тоже не знает. Тэхён прикрывает глаза, улыбаясь уголками губ: — А как же твое обещание, что мне даруют свободу, если я помогу? — А ты помог? — Чонгук переводит на него усталый взгляд. — И ты сам отказался. На «Фаэтон» я тебя силой привел. Теперь молчит. Лежит жмурится, шумно дышит. Чувствует вину? У Чонгука ощущение, что вина — это последнее, что вообще может испытывать это бедствие, как бы сильно и много оно ни извинялось. Скорее стратегически отступает, чтобы потом ударить исподтишка. У него это хорошо получается. — Ясно, — Тэхён кивает, снова улыбнувшись. Выдавлено. Некрасивая улыбка, неправильная. Пусть перестанет. — Как мы выбрались? — Не знаю. Ребята сказали, что нас вытолкнуло на поверхность лазурным светом. Это либо остатки твоего дара, либо… Агами. Тэхён вздрагивает. Прячет взгляд, придвигаясь ближе и еще ближе, сползает вниз на подушке. Упирается лбом Чонгуку в грудь, тяжело выдыхает. Снова плюет на все запреты, аж за волосы оттянуть хочется. И отпинать. Чонгук жмурится, мягко укладывая ладонь на затылок. Волосы уже высохли, только на подушке остались влажные следы, но это такая мелочь. Все кажется мелочью в это мгновение, зато имеет смысл биение сердца в груди, которой Тэхён прижимается вплотную. И теперь так умиротворенно дышит, что даже смешно. Хорошо ему, наверное. Чонгуку, на самом деле, тоже хорошо. Именно сейчас хорошо, потом, наверное, будет плохо, потому что не может быть так, чтобы совсем не было последствий, не может быть, чтобы все пошло как по маслу, тем более если в это дело вмешан Ким Тэхён. С ним вообще просто не бывает. Оттого и сейчас так хорошо, что даже абсурдно: тяжело колотится сердце, а в легких будто не хватает места, и хочется надышаться напоследок, мало ли куда бедствие потом опять решит свалить? Хочется наслушаться стука в груди, скинуть уже остатки своих поцелуев, а потом отдать его уже в чьи-нибудь руки. Только не в свои: в руках Чонгука и Тэхёну плохо, и самому Чонгуку плохо. — Я больше не вижу твоих намерений, — бедствие бормочет в шею, — и океан не увижу, и горы. Ничего не увижу. Неужели это действительно его расстраивает? — И что, — тихо спрашивает Чонгук, — плохо тебе? Тэхён пожимает плечами. Касается горячими губами, целует, и от этого дрожь вдоль позвоночника, шумит в ушах, сердце снова не на месте. Пусть прекратит. — Я сказал тебе не трогать меня, — раздраженное. И все равно ведь не отодвигается. Только губы поджимает. — Просто… так непривычно, — и вздыхает, поерзав, чтобы улечься удобнее, — всегда видел, что ты не собираешься причинять вред. Даже когда злился на меня, ни разу не думал о том, чтобы действительно убить. Видел, когда тебя ранил, видел, когда ты врал, видел, как ты… твои ко мне… — замолкает, так и не подобрав слово. Хмурится. — Тогда… у сердца моря, ты тоже врал, когда сказал, что ненавидишь меня. А обижался так, будто каждому слову поверил. — А сейчас не могу узнать, что у тебя в голове. О, какой кошмар. — Даже не знаю, радоваться мне или сочувствовать, — безразлично отвечает Чонгук. Или, наверное, правильно было бы сказать — обиженно? Расстроенно. Чонгук весь расстроен, прям как бренчалка Чимина порой, а Тэхён тут еще к нему со своими поцелуями жмется. Да как можно ему верить после… после того, что он сделал? Бедствие, наверное, это чувствует. Злость Чонгука чувствует, оттого и замолкает совсем, даже не дышит как будто, только нос в шее прячет и все. Потом поднимает взгляд, и тот у него совсем печальный. Виноватый. — Знаешь легенду о Фаэтоне? — бормочет. Какие еще легенды опять? Хочется съязвить, накричать, выкинуть его на хрен из постели, но сам ведь же положил. К себе же под бок. Чонгук крепко жмурится, сдержанно выдыхая сквозь зубы: — Нет. И знать не хочет. Но молчит. Ждет, наверное. Не просто же так Тэхён об этом заговорил? — Он был рожден человеком, — Тэхён чуть отодвигается, чтобы заглянуть в глаза. Чонгуку не нравится думать, что они грустные. Не грустные. Тэхён вообще грустить не умеет — только лгать-лгать-лгать и еще раз лгать. — Потерял мать в совсем раннем детстве. И тогда же стал бессмертным. У него остался только отец, но и это… ненадолго. Всего лишь на девятнадцать лет. А после его смерти у него никого не осталось, — замолкает, как-то совсем страшно улыбнувшись. Выдавлено, не по-настоящему. Искусственно. — И он пятьсот восемьдесят шесть лет скитался один, горя от ненависти ко всему миру. У него была куча возможностей посмотреть этот мир, но он каждую тратил лишь на то, чтобы совершить свой план мести. Запрещал себе наслаждаться жизнью, запрещал себе любить, сочувствовать, радоваться, смеяться, больше всего на свете боясь, что его однажды так же предадут, что кто-то заставит его отказаться от своей цели. Это даже не жизнь была — просто мучения. Вечный разбой, кражи, два раза сидел в темнице, четыре раза служил тем, кому желал смерти всем сердцем, будто намеренно себя истязал. А потом просто встретил… человека, — опускает взгляд куда-то в область груди. Снова смущается? У Чонгука стынет сердце. — И этот человек стал первым, кто поверил ему, несмотря ни на что. Просто так. Кому был важен сам Фаэтон, его чувства, кто показал, что мир вокруг может быть совсем не злым. Он злился, но все равно оставался рядом, раздражался, но старался верить, переживал и заботился. Фаэтон будто… действительно впервые начал жить: увидел мир, от которого отказывался, обрел друзей, которым было все равно на его ложь и обман. Этот человек стал ему дорог. Очень дорог, — прерывисто выдыхает, — но… Фаэтон был слишком упрям и ужасно напуган тем, что чувствует, боялся отказаться от цели, к которой шел всю жизнь, боялся рассказать правду, боялся довериться даже тогда, когда видел, что ему всецело доверяют в ответ, поэтому все равно предал. Юлил, лгал, обманывал, даже когда ему продолжали верить. Почти убил того, кто стал дороже всех. Очень сильно… ранил его, — жалости добиться этим-то рассказом? Что ему надо? Чонгук хочет зажмуриться и одновременно не хочет пропустить ни единой эмоции. Их у Тэхёна сейчас слишком много, чтобы закрывать глаза. — И сейчас Фаэтон не знает, что ему делать. Как извиниться? Какие слова подобрать? — голос Тэхёна садится до шепота и едва уловимо дрожит. — И ему очень… очень страшно. Чонгук хмурится, но не успевает сказать ни слова, прежде чем Тэхён еще дальше отстраняется, отодвигается, почти с кровати свисает. В глаза снова заглядывает, тоже хмуро, смотрит своими черными радужками, и это каждый раз настолько непривычно, что сердце екает. Красиво. Это тоже расстраивает, потому что, возможно, дело все-таки не в глазах Тэхёна и их цвете, а просто в нем самом. И зачем испытывать такое по отношению к тому, кто этого не заслуживает? Говорит, что страшно? — А мир тебе уничтожать было не страшно? — вырывается против воли. У Тэхёна опускаются уголки губ. Чонгук прикусывает кончик языка. И зачем только ляпнул? Вот дурак. Нашел на ком срывать свою злость. Жмурится. Тяжело вздыхает. И целует один из опущенных уголков губ, чуть пододвинувшись. Снова тяжело вздыхает. Какие Тэхёну подобрать слова? Да, наверное, никаких не стоит. Его словам вообще нельзя верить — только поступкам. А поступки бедствия кричали громче, чем все его бесконечные легенды — буквально душой навыворот. Умереть с капитаном был готов, а теперь лежит и трясется. Это даже забавно. Разве имеет Чонгук право теперь его судить? Сердце говорит, что нет. Сердце вообще Тэхёна судить не может. Одни предатели вокруг. Даже в груди. — Ты больше не бессмертен, — просто напоминание, — хоть раз увижу тебя на бушприте, рее или краю борта, лично тебя головой вниз в воду скину. Хочется стиснуть. В этом желании Чонгук себе не отказывает, оттого и сгребает руками, прям к сердцу прижимает. Солнце, соль, ветер — все в спутанных и влажных волнах волос, и Чонгук прячет в них нос, облегченно выдыхая. Жмурится. Слова говорить не хочется, а сердце все равно честнее будет. Пусть Тэхён лучше его послушает, если волшебных радужек у него больше нет. — Спи, — тихо бормочет в волосы замученным голосом Чонгук, — завтра в Урт приплывем. Купим фруктов. Возможно, Тэхёну эти слова кажутся более важными, чем другие, которые принято говорить. Или которые он, быть может, хотел услышать. Оттого и улыбается. Чонгук чувствует эту улыбку кожей. И почему-то не может не улыбнуться сам. «Фаэтон» берет курс на Диору.

***

Кажется, что прошла вечность с того момента, когда они в последний раз были в Урте. Чонгук разглядывает прилавки, все такие же, полные рыбы, фруктов, мяса, овощей, каких-то заморских диковинок и прочего, и не может отделаться от ощущения, что в последний раз они приплывали сюда не три, а тысячу дней назад. Тревожно и волнительно смотреть на потерянные лица людей, на то, как они, только-только потерявшие магию, изо всех сил пытаются продолжать жить дальше, но совсем не понимают, что происходит. Рынок резко опустел и особенно та часть, где были прилавки с бутылочками с ветром и прочая магическая ерунда. Воздух кажется спертым и жарким, невысказанная тревога духотой плавает в воздухе и забивает легкие до харкающего кашля. Возможно, Чонгук просто простудился. Тэхён на его кашель глядит с легким прищуром, Тито же требует купить настойку, которая оказывается столь горькой, что отчаянно хочется заесть ее хоть клубникой в стекле, и, возможно, от этого Чонгук находит себя среди прилавков с фруктами. Один. Говорил же Тэхёну, что купит. Странно от того, что один, но Тэхён идти куда-либо отказался. Как будто побоялся. Чонгук не нашел в себе силы его уговаривать. Не был уверен в том, что хочет. Тяжело понять себя. Еще тяжелее Тэхёна. Но тот в целом всегда был недосягаемым, а сейчас молчит, будто воды в рот набрал, и не выходит из кубрика. Чонгук проснулся уже один, а потом никак не мог избавиться от ощущения, что от него просто сбежали. Опять. Сам, наверное, виноват, нечего было… нечего было срывать на нем свою злость. Неприятно обволакивает плечи тревожный шепот торговцев: новость о том, что магия пропала, все еще свежа, оттого и весь Урт тоже застыл в смиренном ожидании чего-то неизвестного. Порт забит под завязку кораблями, а уровень воды опустился, так что ушедшая часть пирса больше не полна пытающимися выловить ракушки детьми. Только моряками. В Пернатом дети предпочитали играть на площади, поэтому на набережной их разве что можно было встретить цепляющимися за юбку матерей, но никак не бегающими. Можно сказать, что это был негласный закон: нельзя мешать морякам. Исключение разве что составляли те самые беспризорники, надеявшиеся на монетку, и Чонгук чувствует себя странно, когда ему под ноги бросается хохочущий ребенок. Яблоки вперемешку катятся по земле, а на него смотрят круглыми от испуга глазами и замирают. Даже говорить что-то страшно, а вдруг напугает еще больше? — О боги, простите, пожалуйста! — извиняется за неуклюжего мальчишку мать, тут же торопливо падая в ноги: — Я вам все возмещу! Простите! Чонгук отстраненно качает головой, рассматривая свои рассыпанные по набережной яблоки. Красные, алые даже, никогда таких в Пернатом не было, и почему он вновь вспоминает его? — Все в порядке, ничего не нужно. Ее торопливые бормотания проходят мимо ушей, ладони бездумно отталкивают протянутые монеты. И зачем? Обычные яблоки. Чонгук их даже не ест — Тэхён ест. — Правда не нужно, — вздыхает. Благодарности, улыбки, облегчение, и во всем этом все равно стынет что-то тревожное и неизбежное. Всем страшно. И все потому, что Тэхён… Мотает головой. Приходится присесть, чтобы собрать яблоки — девушка за извинениями совсем забыла о самом важном, а Чонгук не настолько гордый, чтобы заставить кого-то их собирать. Возможно, совсем не гордый. Возможно, это плохо. Хуже становится только тогда, когда ладонь натыкается на другую крохотную, робкие пальчики, потянувшиеся за фруктом. Можно подумать, что в попытке украсть, а потом эти пальчики поднимают яблоко и протягивают в застывшую ладонь Чонгука. Взгляд ползет по хрупкому запястью, грязному, с ссадинами и несмываемым слоем одиночества, а потом пропадает в круглых глазах, наивных, будто в свое отражение смотрит. На них не слой печали, они просто сами по себе — печаль в ее физической оболочке. Ком стынет в горле. — Возьми себе, — возможно, от этого хрипит голос. Девочка испуганно мотает головой, упорнее протягивая яблоко обратно, и становится совсем тошно. Чонгук торопливо собирает яблоки в бумажный пакет и пихает ей в руки весь, шарится по карманам, пальцы цепляют веревочку мешочка, вытягивают — взгляд приклеивается к маленькой вышитой эмблеме их великой империи Лионии, и ком поднимается в горле выше. Он и забыл о том, что достал его еще перед выходом в Урт из старого сундука в каюте со злобным намерением отдать кому-нибудь в порту. Светлых воспоминаний о нем не осталось, а деньги он забрасывал туда совсем бездумно. Фаэтона мешочек. На память сохранил, вот же идиот. Дышать нечем. — Тебе… есть куда пойти? И не возьмешь ведь с собой. А хочется. Хочется-хочется-хочется. В глазах девочки собраны все юные годы Чонгука и умножены натрое, хрупкие ладони боязно обнимают яблоки, будто они гораздо ценнее мешочка с монетами. Все потому, что за такие монеты зубастые дома могут разодрать ребра в кровь, Чонгук помнит. Оттого и сглатывает. Маленькая же совсем: волосы, светлые-светлые, пыльными прядями прячут впалые щеки, глаза красивого морского оттенка непонимающе хлопают, руки тонкие и недоверчивые. Да она вся такая тонкая и недоверчивая, а Чонгук даже не может забрать ее с собой. Куда ему ребенка на судно, что бьется с пиратами, брать? Крошечная. Даже десяти лет нет, наверное. Легкое покачивание головой из стороны в сторону. Некуда. Ком снова движется по горлу выше. И как быть? — Возьми, — продолжает впихивать в отказывающиеся пальцы мешочек Чонгук, — возьми пожалуйста, это все… все, что я могу сделать для тебя. — Ничего не нужно, — и говорит даже блекло. Как будто уже давно смирилась с зубастыми улицами, хоть в Урте они совсем и не кажутся таковыми. По ссадинам на руках видно, что, они, может, даже хуже. — Возьми и выживи, — Чонгук невольно приказывает. — Обязательно. Выживи, слышишь? Выберись из этих грязных улиц и найди свой путь. Верь людям, не знай боли и никогда не страдай. Глупое желание — его Чонгук из года в год загадывает, а люди все еще продолжают пропадать без вести в узких улочках зубастых городов. Неважно, дети или взрослые. — Пожалуйста. Взгляд панически мечется по разбирающим товар торговцам на набережной, по стройным фигурам моряков, по седым усам некоторых, по крепким плечам других, по алым яблокам и грустно поджатым бледным губам, как будто и так все прекрасно понимают. Возможно, даже лучше, чем Чонгук, понимают. Можно ли вообще выбраться из этих улиц? Чонгука из них за руку вывели, а он… не может. Так только Тэхён умеет. Только Тэхён, но и того нет, отказался же идти за фруктами. Чонгук вновь пробует отчаяние на вкус, когда жмурится и выпаливает, не думая: — Пойдем, — тут же рывком поднимается на ноги. Странно только то, что за ним следуют, даже не раздумывая. Просто так, как будто уже со всем для себя смирились, а ведь Чонгук и в улочки может завести, и похлеще зубастых домов вцепиться в ребра, может оказаться страшнее, чем Пернатый с его стальными перьями. Чонгук вообще злодей: все пытался вручить Тэхёну обратно еремеевит, даже когда уже доподлинно знал, что будет со всем человечеством в таком случае. — Как тебя зовут? — Йона. Чимин глядит на выглядывающую из-за спины малышку круглыми от шока глазами и не находит слов — только тычет в нее пальцем и потом стукает зубами, захлопнув рот. — А кто это тут у нас? — быстрее всех реагирует Тито. Даже вопросов не задает. — Какие красивые глазки! А я уж думал, что уже не увижу таких на нашем судне, но у капитана, видимо, к ним особенная слабость. Как тебя зовут, прелесть? Прелесть смущается, когда перед ней садятся на корточки. Бормочет под нос совсем тихое: «Йона». — И имя прекрасное, — с широкой улыбкой, — а лет сколько? Еще более тихое: «Восемь». — А вы что встали? Не видите, что у нас капитан в ступор впал? Помочь не хотите? Чонгук думает, что не заслуживает свою команду, наблюдая за тем, как Чимин и Рю пытаются сообразить ребенку спальное место, а Кацу приглушенно рассказывает что-то притихшей Йоне, пока тщетно пытается расчесать ей волосы. Выражение его лица болезненное, как будто с надломом, и Чонгук совсем некстати вспоминает, что сестре его ведь тоже было… совсем немного. Вэй вертится рядом и не может найти себе место, а Джэхён над ним тихо посмеивается, пересчитывая деньги. Сказал, что нужно хоть одежду ей прикупить, не ходить же в капитанских рубахах — утонет. Тито возится с едой, Юнги и Хосок не вернулись с рынка, Гай курит сигару, прищуренно наблюдая за всем этим безобразием издалека, а Тэхёна на судне нет. Ушел куда-то. Может, сбежал. — Женщина на корабле к беде. И зачем притащил? — в голосе Гая нет осуждения — просто попытка понять, осознать. Возможно, посмотреть в душу капитана глубже, чем он всегда позволял. К беде? К беде скорее Тэхён, а это просто ребенок. Какая разница, женщина или нет? Киты тоже считаются предвестниками удачи, а Чонгук тогда чуть не погиб. Тэхён спас. Выдох получается прерывистым. Трудным. — Не смог пройти мимо, — бормочет, — приплывем в Диору и там пристроим где-нибудь. У меня есть знакомые, которые могут помочь, — пауза. — Я сам… беспризорником три года по улицам шатался, пока меня так же не взяли на судно. В глазах Гая мелькает непомерное удивление, такое, что сигара остается тлеть между сжавшимися крепче пальцами, а Чонгук рассеянно мажет по шрамам на его руках, горько думая о том, что никогда нет гарантии того, что даже дома с родителями будет хорошо. Никогда не знаешь, кто вцепится зубами в доверчиво протянутые руки. Никогда не знаешь, когда кто-нибудь зубастый оттяпает от тебя кусок. У Кацу так бок растерзан, а с ним в придачу и сердце, и так же это сердце растерзано у каждого на «Фаэтоне». Хосок потом обязательно придумает красивое прозвище Йоне, чтобы подставлять к нему ласковое «моя». И ведь живут как-то. Все живут — нельзя иначе, один Чонгук все-таки совсем застрял и не живет. Запутался. Все никак не может отцепить от себя эти дурацкие зубья. И сам ведь так же, подобно зубьям, в Тэхёна вцепился, когда он… когда он вывернул ему душу. Про Фаэтона рассказал. И зачем Чонгук вообще так злился, когда уже все сделано? Вот же дурак. То ли Тэхён, то ли Чонгук. Возможно оба. — Я пойду поищу Тэхёна. — Он говорил, что ноги в море помочить хочет. Главное, чтобы просто ноги. Чонгук кивает на добродушную подсказку от Гая и внезапно чувствует бесконечную благодарность за это понимающее молчание. Говорить о себе и своих травмах почему-то всегда сложно. Даже с теми, кто точно никогда не воткнет нож в спину. А Тэхён воткнул. Чонгук снова прерывисто выдыхает и все равно идет его искать. На улочках Урта больше не задерживается — тошно и страшно, одна тревога вокруг, а на берегу пусто. Людям сейчас не до воды, соли и ветра: у них трагедия, магия пропала, а главный виновник сидит на песке и пялится в закатывающееся солнце. Ему лучше не знать о том, как страшно сжимается сердце Чонгука от мысли, что он на этот берег пришел для того, чтобы не вернуться. — Что, грозный-ним пришел возвращать беглеца в темницу? — и ведь сразу понимает, кто за его спиной. Возможно, чувствует. Возможно, просто догадывается. Возможно, надеется. Голос у него тихий, расслабленный и совсем немного насмешливый. В той самой манере, когда очень больно и страшно, а Тэхён еще пуще Чонгука не любит выставлять свои раны напоказ. В итоге оба друг от друга прячутся. Чонгук замирает за его спиной, разглядывая темный и вихрастый затылок. Прикладывает ладонь к груди, прикрыв глаза. Выдыхает. Все равно никто не увидит, а это просто секунды слабости. Такое тоже бывает — не всегда же ему быть на все готовым и бесстрашным капитаном? Тем более что Чонгук никогда таким не был. Возможно, ему просто до сих пор страшно. Ужасно страшно. — Я притащил ребенка на судно. Тэхён закашливается. Тут же оборачивается, удивленно вылупив на Чонгука глаза, хлопает ресницами. — Плохая идея, — потом хмыкает, — как показывает практика, ничем хорошим это не заканчивается. Чонгук смеется, качая головой. Практика? Мало кто вообще догадается спасти ребенка и через пятнадцать лет отправиться с ним в середину света, чтобы воплотить свои злодейские планы в жизнь. — Мир я уничтожать в ближайшие пятнадцать лет точно не собираюсь, так что все должно быть хорошо… — замолкает на пару секунд. — Что ты здесь делаешь? — Предаюсь воспоминаниям о своей бренной и поганой жизни, а ты? — Тэхён умело игнорирует камень в свой огород и растягивает на губах улыбку. И все-таки все еще защищается. Чонгук вздыхает. Стаскивает с ног сапоги, тут же отбрасывая их куда-то за спину. Закатывает штаны на лодыжках. Плюхается рядом на песок, совсем близко. Так, что соприкасается своими ладонями с — Тэхёна, когда, подобно ему, опирается на них за спиной. — За тобой пришел, — отстраненно поясняет. — Будешь топить меня в море, как ненужных котят? — Считаешь себя ненужным? Тэхён хмыкает: — Слушай, котята хотя бы милые, а у меня теперь даже моих прекрасных глаз нет, чтобы представлять из себя хоть какую-либо ценность, — даже больно от того, что он говорит о себе так. — Так что если все-таки топить, то хотя бы не затягивай, а? Там закат красивый, мое тело будет выглядеть гораздо привлекательнее в закатных лучах солнца, чем в ноч- — Я фруктов купил. Тэхён осекается. Поджимает губы. Потом сгибает одно колено и упирает в него локоть. Досадливо кладет подбородок на ладонь. — Не нужны мне фрукты, — бормочет. — А что нужно? — искренне интересуется Чонгук, чуть повернув голову в сторону бедствия. То молчит, опустив взгляд в воду. Волны плавно набегают на берег, омывая солью, и у Чонгука вспыхивают и жгутся все крошечные ранки и мозоли. Давно пора сменить обувь. Тэхён чуть шевелит стопами, бултыхая щекочущую пену, сдувает с лица прядь волос. Они у него совсем за три месяца отрасли, хоть сажай и стриги своими руками. Каждый раз, когда Чонгук думает, что Тэхён сдался, он снова и снова показывает, что все-таки не. Совсем дикий. Вроде льнет к ладоням, но все равно чувствуется: вот-вот и укусит. Или просто будет отбиваться, кусаться и царапаться. Хотя это их общий порок. — Мне нравятся твои глаза, они любые красивые, — сокровенно шепчет Чонгук, рассматривая, как солнце крадется золотистыми мазками по щекам Тэхёна, — карие, голубые — без разницы, какого цвета. Дело не в этом. Тэхён мажет коротким взглядом по лицу Чонгука с совсем нечитаемой эмоцией. Стучится в зрачок своим черным, поджимает губы, понурив плечи. — О, так вы все-таки романтик-ним, — выдавливает из себя какой-то совсем жалкий смешок. Болезненный. Наверное, это Чонгука вина, что Тэхён так сейчас себя ведет. Разозлился на него, наворчал, наговорил гадостей, когда к нему со всей душой. Тошно от себя. Это же все еще Тэхён, с ним вообще осторожно надо — он, оказывается, совсем хрупкий, разобьется ведь. — Дело просто в тебе, — Чонгук завершает свою мысль, задумчиво перекатывая слова на языке. Вроде мягкие, а Тэхён на них еще болезненнее, чем на оскорбления, реагирует. Глядит тревожно и ранено, со слезной пленкой страха на глазах, кривит губы. Молчит. Вероятно, то, что хочет сказать, просто не может, а то, что может, лучше говорить не стоит. Обычно он никогда не сдерживался, а сейчас прикрывает глаза и прерывисто втягивает в себя слова Чонгука, как будто и правда наслаждается, несмотря ни на что. Важно, наверное, все-таки уметь находить что-то теплое и нежное в жизни, даже когда она скалится изо всех сил. Тэхён так не умел. И Чонгук не умел. Не научили. — Знаешь, — облака совсем жидкие, будто дрожат, прикрывая солнце, и расплываются легкой дымкой. По морю к горизонту тянется драгоценная дорожка, будто из слитков золота, плавящихся на прохладной ряби волн, — мне казалось, что я так всю жизнь и проживу в Пернатом, побираясь на улицах. Было страшно. Тэхён, явно не ожидав такого поворота событий, хмурится, чуть напрягшись. Наверное, просто в целом боится обсуждать то, что он и есть… Фаэтон. — Когда ты вывел меня из этих улиц, я был настолько счастлив, что любые трудности готов был вытерпеть, лишь бы не возвращаться обратно. Только сладко все равно не стало. Ты был прав, когда сказал, что жить надо или среди дерьма, или в полном одиночестве, чтобы никого не терять. Это ужасно больно. Когда старик Чжоу погиб, я ощущал себя настолько беспомощным, насколько не ощущал себя, когда жил на улице. Это… и правда было невыносимо. Как будто часть своей жизни терять, — Чонгук сжимает ладонями колени в попытке успокоиться, но все равно отчего-то ужасно нервно и страшно именно в этот момент. Все-таки совсем жутко говорить о себе и своих чувствах. — И мне даже поделиться не с кем было. Не потому, что у меня никого не было — просто боялся, что я снова открою душу человеку, а он уйдет. Каждый раз одергивать себя и бояться быть честным — это еще дерьмовее, чем жить среди дерьма. Одиночество среди толпы. Я так в Пернатом жил: вокруг на самом деле было много людей, но страшно было привязываться хоть к кому-то, а потом появился ты, и это… было на самом деле больно. Ты же тоже ушел, — нелепый смешок невольно слетает с губ. — Это не упрек, если что. Просто… даже не знаю, к чему я все это говорю, — Тэхён поджимает губы на эти слова и дергано отворачивается. Но слушает — по хмурым бровям видно, что слушает. — Просто я вдруг осознал, что, несмотря на то, что ты взял меня за руку и вытащил из этих улиц, я все равно остался там. Живу по их правилам, думаю о них, сравниваю… Почти не помню, что было после — смазанные воспоминания с короткими яркими среди них, но зато каждый день среди этих улиц помню до того отчетливо, будто до сих пор там. Защищаюсь ото всех, с кем должен быть открыт, боюсь доверять и воюю с ними, отгораживаясь. Все научились жить со своими травмами и несчастьями, а я нет, — голос садится до шепота. — Мне просто страшно… что я и правда так там и остался. Потерялся среди мусорных коробок и так и не нашел выход. Даже когда уже совсем воевать не надо, все равно ведь защищается. Злится, что его предали, и эта злость даже сейчас вспыхивает на пару с обидой. Тэхён его обманул, и ему обиднее только от того, что Чонгуку впервые в жизни больше больно не от того, что его все-таки обманули, а от того, что он за своими собственными страхами не увидел самого главного: того, как сильно в нем нуждался Тэхён. Он же просил. Сам просил, буквально умолял остановить, а Чонгук все думал о том, что тот от последствий убегает. До слез больно думать, что Тэхёну, как никому другому, больше всего на свете тоже требовался такой же он, который бы бессовестно за руку вытащил его в мир. Еще более грустно, что он увидел того, кто может, в Чонгуке, а Чонгук… а Чонгук его скорее за собой в пернатые улочки утащил. Разве может быть между ними хоть что-то, когда они такие? — Море чистое, — перебивает все мысли Тэхён. Чонгук непонимающе хмурится, поворачиваясь всем телом к Тэхёну: — Что? Тот пожимает плечами, небрежно махнув ладонью на набегающую на стопы пену. — Море чистое, — повторяет. — В Пернатом вода желтого оттенка от масла и засыпана дерьмом с улиц. Там даже на открытых берегах дети не купаются, настолько оно грязное. Вечно плавают ошметки от фруктов, плевки, окурки от сигар, потроха и прочее. А тут чистое, — пауза. — Ты не в Пернатом. Сердце больно сжимается. Такой… несуразный аргумент, но настолько в стиле Тэхёна, что Чонгук не может не рассмеяться. Прячет лицо в ладони, хохочет. У Тэхёна подмерзшие от ветра пальцы, даже через рубаху чувствуется, прямо на плече, Чонгук только тогда понимает, что смех его больше на плач походит. Истерический или грустный — неважно. Губы тоже прохладные — тоже на плече. Он весь прохладный, холодный, острый и очень нужный, когда осторожно, даже медленно двигается ближе, чтобы прислонить свой лоб к виску Чонгука и горячо выдохнуть в щеку. Снова мурашки дрессирует. — Ты не в Пернатом, — тихо повторяет, — а если снова там окажешься, я тебя оттуда вытащу. Если надо будет, из царства мертвых выберусь, но вытащу. Не бойся. Так это же и его касается. Чонгук хмыкает, прерывая свой собственный всхлип. Смех получается хлюпающим и слишком жалобным. Распустил сопли, вот же. — Прости, — глухо. — За что ты извиняешься? За то, что устроил драму на пустом месте? Они же моряки, им вообще плакать нельзя, целое море и так есть. А Чонгук как увидел Йону на улочках Урта, даже не Пернатого, так все сердце на осколки разлетелось, а он ведь только-только его собрал. Как будто никогда до этого не видел беспризорников, а сейчас-то что? — За то, что из-за своей трусости не смог увидеть, как больно тебе. Думал, что понимаю тебя, даже не догадываясь, как сильно ошибаюсь. Тебе тоже нужен был кто-то, кто выведет и спасет тебя. Прости, что не смог. Я должен был. Губы Тэхёна мягко скользят по виску и, кажется, улыбаются: — Ты ничего никому не должен был, — трется кончиком носа о волосы, отрицательно покачав головой. — Я хорошо по картам ориентируюсь, грустный-ним, сам бы выбрался. Однажды. Наверное, — немного отстраняется, чуть сильнее сжав плечо пальцами, — и, Чонгук… Чонгук отрывает взгляд от ладоней, тут же промаргиваясь, чтобы стряхнуть с ресниц противные слезы. — Что? — хрипло. Тэхён слабо улыбается. Отводит взгляд к закату у самой границы моря, далеко-далеко врезающейся в горизонт. Обнимает свои плечи, чуть горбясь. — Ты вывел.

***

В Диору возвращаться тяжелее. В первую очередь из-за отсутствия любого рода связи, и Чонгук порой и правда сходит с ума от мысли, что приплывет обратно и увидит полыхающую столицу, войска Монтосы и полегший под ее стрелами народ. В такие моменты каждый раз вспоминаются самые жуткие дни восстания, и об этом он тоже тихо рассказывает Тэхёну, когда они оба пялятся на закат с кормы корабля. Тэхён говорит, что они все сделали правильно и давно пора было, над чем невозможно не рассмеяться. Его нелюбовь к роду Лиона он даже не пытается скрывать. Но дни кровопролития вспоминать все равно неприятно. Даже больше, чем улочки Пернатого. Хотя Пернатый он в целом старается не вспоминать. Теперь уж точно. Вот бы стереть его с ладони Гигны, да дело ведь не в самом городе — в людях. Они везде разные, есть плохие, есть хорошие, есть благословленные, есть проклятые, кто-то несет боль и гнев, а кто-то нежность и смирение. Тэхён несет и то, и то, а когда возвращается на палубу с Урта, тут же попадает в плен пристальных голубых глазок Йоны. Она покорила команду даже быстрее, чем это сделал Тэхён в свое время. Чонгук приходит к выводу, что у них у всех какая-то особая слабость к голубым глазкам. Впрочем, у Тэхёна они больше не голубые — черные-черные, как ночь, только еще чернее. Тито вообще когда их в первый раз увидел, схватился за сердце, подышал немного, а потом для кучи схватился еще и за щеки Тэхёна и досадно простонал: — Как черный агат! Мой любимый! Тэхён! Впрочем, это мелочи. Мелочью еще также является сама Йона, которая первые пару дней в основном сидит в кубрике, потому что банально боится, и никто не препятствует, потому что тоже банально боятся, что вывалится за борт, например. Тэхён просиживает с ней часами. Хотел бы Чонгук знать, что он ей рассказывает, но они оба только загадочно улыбаются, никогда не признаваясь. Йона в целом тихая, всегда глядит во все глаза так удивленно, будто сама все еще не совсем понимает, где и с кем находится. Чонгуку ее даже на руки брать страшно: вдруг сломается? Когда она цепляется кулачком за его брюки, чтобы указать пальцем на ошивающегося у борта Тэхёна, приходится наклониться ближе и буквально обомлеть. — Он тебя любит, но боится говорить, потому что тебе не нужно. Тебе правда не нужно? Тэхён после этого еще сутки ходит за ним, прилипнув к спине, как банный лист, и пытаясь выведать, что такого сказала «Совесть Чонгука», что он хохотал на всю палубу. В прозвищах Тэхён остается совсем не оригинальным. Чонгук не говорит ему, что хохотал скорее истерично. В общем, да, все как обычно. Тэхён в основном возится с Йоной в свободное время, в несвободное — помогает команде или защищается от Чонгука. Защищается в переносном смысле: ерничает, но всегда примолкает, когда Чонгук глядит на него с легким недоумением, просто потому что ну куда уже? Как будто после всего, что было между ними, уже поздно пытаться делать вид, что Тэхёну все равно. Чонгук знает, что ему не. Но не знает, что ему делать. В прямом смысле. Как быть? Что говорить императору? Через неделю после отплытия с Хорды Тэхён обнаруживается на пороге с очищенным апельсином в руках и ненавязчиво предлагает угоститься. Как будто Чонгук не может пойти и сам взять. — Это последний. Он не сильно сладкий. И не кислый. Иногда он придумывает настолько смехотворные причины, чтобы поговорить, что хочется плакать. Как будто не знает, что он может просто прийти и просто поговорить. — Не хочешь? — еще и спрашивает так… то ли обиженно, то ли искренне удивленно. Как можно не хотеть, да? — Тащи сюда свой апельсин, — Чонгук закрывает бортовой журнал, справедливо рассудив, что может заполнить его позже. И Тэхён тащит. Обычно, правда, это заканчивается не тем, что Чонгук просто делает все то, на что пытался подбить его Тэхён, а откровениями. — Мне было страшно, что ты будешь хорошо ко мне относиться, — одно из самых жутких. Чонгук почувствовал, как его с ног до головы обнимают мурашки, а Тэхён сидел, уставившись куда-то в стену и сжав колени пальцами, напряженный. Говорить о себе ему ужасно тяжело, а тем более о том, что он чувствовал, когда попал на «Фаэтон». Страшно, что Чонгук будет хорошо к нему относиться. Капитан пробует эту мысль на вкус, жует губы, не зная, какой подобрать ответ, потому что вот он весь Тэхён и его нелепый страх, что кто-то будет с ним достаточно добр, чтобы он передумал уничтожать мир. Вот откуда все его отчаянные попытки вывести капитана из себя. — Когда увидел тебя, подумал, что я просто проклят. Ни жить тебе нормально не даю, ни умереть. А он продолжает со своими болючими откровениями, не понимая, кажется, что одними словами наизнанку Чонгука выворачивает. — Благословен. Получилось скорее прошептать, чем действительно ответить, да и непонятно, кто из них все-таки благословен. Возможно, никто, но думать о том, что они все-таки были изначально друг у друга во всем этом огромном мире, гораздо приятнее, чем о чем-либо другом. По крайней мере Тэхён слабо улыбается, а он ведь совсем редко стал это делать. Чонгук каждый раз не знает, какие ему слова подобрать, чтобы описать все, что чувствует. Таких, возможно, просто нет. Тэхёну, возможно, не совсем слова нужны. Через пару недель он, как, собственно, и четырнадцать вечеров до этого, снова являет себя на пороге и с серьезным видом сообщает, что Чимин звал капитана на палубу. Мелодия его бренчалки как раз доносится оттуда же вместе с тихими попытками подпевать от Кацу и Хосока и смехом Йоны. Ей тоже очень нравится бренчалка Чимина, и тот гордится этим фактом настолько, что едва не пузырится. Чонгуку всегда приятно за этим наблюдать. Еще приятнее рассказывать ей о том, для чего нужны те или иные снасти, как устроены ванты, для чего они и почему Рю карабкается на рею. Любопытство в ней просыпается довольно поздно, но лучше поздно, чем никогда. Еще позднее в ней только просыпается какая-то сумасшедшая любовь к капитану, особенно это видно в широко распахнутых небесных глазах, когда она слушает, приоткрыв рот, и ведь видно, что совсем ничего не понимает, но слушает же… Тэхён даже иногда подходит со спины, точно так же вылупляет глаза и приоткрывает рот, явно пародируя, но по-доброму. Кажется, ему тоже нравится. По крайней мере он как будто весь становится мягче и смиреннее. Стесывает углы. И Чонгуку действительно грустно думать о том, что надо будет расстаться в Диоре. С Йоной в первую очередь: оставлять на судне ребенка нельзя, это просто опасно для ее жизни. А вот Тэхёна… Чонгук опирается плечом о косяк двери, сложив руки на груди. Смеряет его снисходительным взглядом: — Прямо-таки звал? Тэхён клонит голову к плечу, тоже улыбку растягивает. Глядит из-под ресниц, заигрывать пытается, бессовестный. — Если звал, пойдешь? И вот зачем ему Чонгук понадобился на палубе? — Если Чимин звал, пойду. Если твоя прихоть — нет. Теперь смеется. Но смех это больше досадный какой-то, хотя в глазах все равно пляшут искры. Довольные искры. Тэхён теперь стал смотреть на море еще чаще, будто изо всех сил пытается рассмотреть дно, но никогда не видит его. Радужки голубее не становятся, зато весь Тэхён пропитывается солнцем, солью и ветром, а потом приходит весь такой к Чонгуку в каюту и все изворачивается, чтобы обратить на себя внимание: — То есть мои просьбы теперь стали прихотью? — Ты, когда действительно чего-то хочешь, никогда не просишь, — миролюбиво поясняет Чонгук. — Да что ты? — Тэхён округляет глаза, прижав ладонь к губам. — Хочу нового капитана на «Фаэтоне». Поменяй. — И чем тебя старый не устраивает? — Старый-ним меня не лю- И осекается. Чонгук сам удивленно хмурится. Тянет ладонь и буквально видит, как Тэхён давит порыв отшатнуться. Вот же… больное бедствие. Хочется встряхнуть его за плечи и спросить, о чем он вообще думает? Это не то, что должно быть у Тэхёна в голове. Он должен бояться того, что страшный император отсечет ему голову, что снова отправит на Обезглавленный, что их разлучат, а Тэхён… а Тэхён переживает о том, что капитан его не любит. Один Чонгук только мучается, особенно по ночам, пока бедствие спит под боком, если наглеет достаточно, чтобы еще и в кровать пробраться, и в голову лезут совсем страшные мысли. Обычно об Обезглавленном, о палаче, что только и делает, что дожидается шеи Тэхёна, о Лионии и об императоре. Что сказать Намджуну? Чтобы спасти Тэхёна, нужно солгать, но имеет ли право Чонгук скрывать что-то настолько важное? Точно нет, это же касается буквально истории Лионии, преступление и прочее, а еще больше касается их двоих в первую очередь. Странно от того, что это волнует даже больше, чем судьба целой империи, предстоящая война или хотя бы просто разборки на фоне исчезновения магии. Йона в один из дней спрашивает, почему Чонгук обижается на Тэхёна, и он не понимает, с чего она вообще это взяла, а Тэхён сейчас глядит на него так, что все становится ясно. Вот откуда корни растут. Даже смешно, что он продолжает бояться того, что капитан его не простил, после стольких ночей в одной каюте, откровений и просто… его. Чонгук задумывается. Обижается ли? Совсем нет же. Просто испытывает что-то странное и смешанное: оно всегда идет облегчением по венам, когда руки чувствуют биение сердца в груди напротив, и каждый раз скрипит злостью на зубах, когда Чонгук просто думает о том… что Тэхён чуть не сделал. О том, кто он на самом деле. Даже странно злиться из-за того, что встретил того, о ком думал буквально всю жизнь. А потом вспоминает, как полетел еремеевит в сердце моря и как судорожно губы шептали извинения, как цеплялись руки в попытках спасти, как сам Тэхён был напуган. В настоящей панике. Как обнимал на берегу в Урте и шептал о том, что Чонгук сам его спас, и тогда злиться уже не получается — только устало выдыхать и жмуриться. Безвыходная ситуация. — Если бы у меня был шанс все изменить, я бы сделал все, чтобы никогда тебя не ранить. Говорит одной из ночей Тэхён совсем тихо и в стенку, сдавленным голосом, а его пальцы ведут по обнявшим поперек груди предплечьям. Чонгук едва сдерживается, чтобы не заплакать вновь, и зачем-то продолжает делать вид, что спит, крепче сжимая руки. Хочется, чтобы никто не ранил Тэхёна, а он говорит такие кощунства. Да если бы он не ранил Чонгука, разве они бы оказались там, где есть сейчас? Еще Тэхён говорит, что Чонгук уже давно вышел из пернатых улочек, а тот хочет не согласиться, потому что каждый раз от мысли, что кто-то может забрать Тэхёна и судить по законам, становится так грустно, прям как в тех самых улочках на рассвете. Пятнадцать лет прошло, а Чонгук совсем не научился его отпускать. Облечь бы его в свою душу, заковать бы свою — в его. Когда Чонгук ее просто примеряет, ему становится тяжело и горько, а еще тяжелее и горче становится, когда он вновь невольно задается вопросом, как будто и не может по-другому: а если он снова предаст? А если умрет? Этот вопрос еще более жуткий. Тэхён когда-то давно советовал не делать того, о чем будет жалеть, как и не не делать того, о чем будет жалеть. А сам не придерживается ни одного из своих советов, делает против своей воли, а потом ходит и жалеет. Чонгук видит, что Тэхён жалеет, и от этого в десятки раз сложнее. Как защитить его? Йерин сказала, что нужно понять чужое сердце, и Чонгук… понимает. И это тяжело. Тяжелее, чем было не понимать. На плечи сваливаются вопросы морали, справедливости, истины, лжи, а потом Тэхён, будто все-таки читает что-то даже этими своими черными, совсем не волшебными радужками, тушуется, опускает голову, сжав губы, и, надо же, Чонгук чувствует вину. Потому что понимает. И что Тэхёну страшно, понимает, и что он не знает, что делать, понимает, что пытается загладить вину, понимает. Что сам запутался и просто… Просто напуган тем, что с каждым днем они все ближе и ближе к Диоре, а там ждет большой и страшный император. А Тэхёна все еще даже не это пугает, а то, что Чонгук его все-таки не простил. Он же теперь все — намерения видеть не может. А напрямую спросить боится — вот это Чонгук понимает далеко не сразу. Только сейчас понимает, спустя долгие две недели, когда Тэхён сдувается и виновато пялится в пол. Ну да, ему за все шестьсот пять лет, вероятно, не доводилось сталкиваться с волнением о том, что кто-то думает о нем плохо, да? Удивительно то, каким он может быть неуверенным в себе, когда дело касается чувств, которые Чонгук даже не скрывает. Даже и не думал о том, что Тэхён там может быть в чем-то неуверен. Все потому, что снова болтают совсем не о том. И ведь каждый раз, когда Чонгук думает, что теперь уже точно понял все-все, Тэхён показывает новые ссадины, а эти уже самим капитаном оставленные. Горько. Сам виноват, что не умеет язык за зубами держать, когда надо. Чонгук со вздохом затягивает его в каюту за запястье. Усаживается на кровать, кладет ладони на бедра, притягивает к себе. Тэхён упирается ему руками в плечи, удивленно округлив глаза: — Что ты делаешь? — Не хочу на палубу, — бессовестно улыбается Чонгук, проскользнув ладонями к пояснице, сильнее надавливая. — Моя каюта тебя устроит? Или хочешь романтичные поцелуи под звездами? Вот теперь Тэхён садится. Скорее даже поддается от неожиданности, недоверчиво в глаза заглядывает. Все пытается высмотреть что-то каждый раз, да радужки-то больше не волшебные. — Ты меня не ненавидишь? — спрашивает. Прямо в лоб. Долго, наверное, в себе носил. О боги, он реально это спрашивает. Вроде смешно, но совсем не получается рассмеяться — только грустно опустить уголки губ. Вот же глупый. Очень. А говорят, что с возрастом люди становятся мудрее. — Мне казалось, мы уже решили этот вопрос? — Чонгук вопросительно выгибает брови, мягко огладив ладонями напряженные лопатки. — Я удивлен. Тэхён хмурится: — Ты не сказал прямо ни разу. — А без этого, что ли, не понимаешь? — Не понимаю. — Какой ужас. Страшно тебе, наверное? — пальцы перебирают позвонки сквозь рубаху, пробираются к плечам, губы целуют мочку уха совсем невесомо, но этого достаточно, чтобы Тэхён горячо и шумно выдохнул. Каждый раз с ума сходит. И сводит. — Не знаешь, когда я говорю правду, когда лгу, — Чонгук щекочет кожу шепотом, с внутренним восторгом разглядывая россыпь мурашек на шее, — стоит ли мне доверять или я решу отомстить и предам тебя, так? Неприятно, да? Что ты чувствуешь? — Конкретно сейчас желание вонзить тебе клинок между ребер, — шипит, выгнувшись, Тэхён. — Он у меня в ножнах на бедре висит, если ты вдруг не заметил. Чонгук смеется. Чуть отстраняется. Тэхён шумно дышит, прикрыв глаза, недовольный и раскрасневшийся, дергается, стоит руке поползти по бедру вверх, кусает губы. Бесится. — Как так вышло, что ты за шестьсот пять лет ни разу не целовался? — Че? — он аж глаза распахивает. — Тебе какое дело? — Ты красивый, — честно отвечает Чонгук, — не верю, что никто не пытался. — То, что я красивый, не значит, что остальные красивые, — фыркает Тэхён. Потом, кажется, осознает, что ляпнул, особенно когда видит расползшуюся на губах улыбку Чонгука. Морщится: — Я не имел в виду, что ты красивый, ясно? Это просто слишком личное. И все. Ты вообще ни при чем, — бормочет, отвернувшись. Лжет и все равно краснеет. Ну да. И поэтому он делит это личное с Чонгуком. Конечно ни при чем. Ненавидит ли он Тэхёна? Да разве может? Это кажется в некоторой степени кощунством. Преступлением против сердца в первую очередь, потому что… понимает же. Все понимает. Чонгук ненавидит прощать, а с Тэхёном… С ним вообще все сложно, а злиться в целом давно уже стало невыносимо. А мир и правда все-таки совсем не важен, когда речь заходит об этом бедствии. Не то чтобы Чонгук сомневался в этой мысли — скорее лишний раз убедился. Для таких, как он, тоже, наверное, найдется гильотина на Обезглавленном. — Я не ненавижу тебя, — все-таки отвечает Чонгук, мягко скользнув костяшками по щеке Тэхёна в попытке обратить его внимание на себя, — даже если очень бы хотел, не смог бы. Не теперь… после всего этого. Тэхён жмурится, выдыхая как будто действительно от облегчения, а потом подается вперед. К губам подается, этот маршрут для него уже выученный и привычный. Для них обоих привычный, даже карта никакая не нужна. Руки собирают в гармошку рубаху, обнажают ребра, мурашки на натянувшейся коже, сердце. Оно у Тэхёна глубоко в груди бьется, но до того сильно, что у Чонгука в ушах шумит. Хотя рядом с Тэхёном ему в целом всегда шумно — он же как буря, шторм. Настоящее бедствие. Особенно губительным он кажется, когда падает головой в подушки и растягивает зрачок по и без того сплошь черной радужке, а завитки его волос рассыпаются в волны по наволочке. Руки — хуже щупалец Морского Палача — цепляются за плечи, тянут ближе, рисуют мурашки, чертят поцелуи на коже. Чонгук с ним каждый раз умирает просто потому, что, наверное, все-таки совсем неопытный моряк. Судна таких всегда уходят на дно в бури. Или Тэхён просто сам по себе буря слишком сильная. Чонгук заглядывает в его расплывшиеся зрачки, опираясь на руки по обе стороны от его головы, и пытается поймать свое сбежавшее дыхание. Тэхён не пытается — протягивает ладони к щекам, оглаживает их, кривя губы в такой виноватой улыбке, что становится страшно, что он снова что-то скрыл. Не дорассказал. — Ты корабль в честь меня назвал, — говорит сдавленно, с такой грустью, как будто этот факт его скорее расстраивает, а должен же вызывать гордость и чувство собственной важности. Чонгук вздрагивает. Об этом он просто старается не думать. Этот обман воспринимается сердцем гораздо больнее, чем все остальное. Настоящий рубец на сердце, самое сокровенное, что Тэхён вырвал своими руками и растоптал. Каждый раз так больно, как в первый. — Гордишься? — удается выдавить из себя. Тэхён вглядывается в лицо Чонгука. Взгляд у него странный, слишком много всего, но больше как будто благодарности, такой благодарности, что уже больно, с надломом и настолько неподъемной виной, что обоих сильнее придавливает к кровати. — Прости меня, — не в первый раз, когда из его уст звучат извинения, но сейчас… слишком уязвимо. Чонгук даже не находит в себе сил привычно съязвить — просто молча всматривается в грустные глаза Тэхёна и сам грустно хмурится. — Прости, пожалуйста, — несчастно, — я знаю, что это, наверное, невозможно, но… прости меня, пожалуйста, Чонгук. Я не хотел, чтобы все было так. Мне было страшно рушить твои светлые воспоминания о Фаэтоне своей уродливой правдой, — говорит как будто даже не о себе: о каком-то другом Фаэтоне, и Чонгук каждый раз чувствует себя ужасно странно, когда пытается представить, что под капюшоном и правда был Тэхён. Вот этот, который лежит и грустно жмурится. — Не хотел, чтобы ты знал, что тот, кого ты так сильно хотел встретить вновь, это просто… обычный я. Прости меня. И притихает: кусает губы, дрожа ресницами, даже ладони опускает, будто сдавшись, ждет чего-то. Снова вердикта, наверное, а у Чонгука совсем нет сил, чтобы их выносить. Он и не думает, что вообще имеет на это право. Больно думать о том, какой смысл Тэхён вкладывает в это пристыженное «обычный я». Особенно, когда от этого «обычного» него сердце с ума сходит. Он, кажется, даже не понимает, какую власть имеет: вей веревки, крути как хочешь, а Тэхён складывает оружие и сдается. Даже странно. В груди что-то сдавливает от внезапного, как будто только-только в полной мере разлившегося осознания: это Тэхён его спас тогда. Всегда спасал. Правда же вытащил из тех бесконечных переулков и отправил в лучшую жизнь. А говорил, что у него совсем нет совести. Если нет, то что это тогда? Получается только с силой прижаться к его лбу своим. Тэхён жмурится, выдохнув в губы, Чонгук ловит этот выдох своими и крепче сжимает пальцы на его плечах. Сам прерывисто дышит. — Спасибо. Тэхён распахивает глаза, недоуменно нахмурившись. Теперь жмурится Чонгук: — Спасибо, что спас меня тогда. Всегда мечтал тебе это сказать. — Ты не долж- — Молчи, — Чонгук шикает, тут же оставляя легкий поцелуй на губах, — просто молчи. Что бы ты потом ни сделал, я все равно всегда буду тебе благодарен. Спасибо тебе, Фаэтон. Пусть это имя канет в бездну, и останутся только Тэхён и Чонгук. Корабль будет плыть как напоминание о том, что когда-то в старых улочках Пернатого пересеклись две жизни: одна ужаснее другой, и обе друг друга спасли. Тэхён прерывисто тянет воздух ртом, тут же затыкая свое собственное дыхание поцелуем, волнуется совсем как море, и Чонгук слабо улыбается от этого, не в силах сопротивляться. Его самого всего штормит и волнует. Море успокоилось, и буря теперь не страшна, оттого она и рвется и мечется в каюте, между грудными клетками. Торопливо стаскивается одежда, отлетает пара пуговиц на рубахе Чонгука, тук-тук-тук, а потом покатилась по полу. Тэхён на нее даже не оглядывается, а взгляд у него совсем дикий, но прирученный, очередной странный контраст. Чонгук даже не знал, что так вообще на свете бывает, а оно, оказывается, бывает. Оказывается, благословения бывают и такими, что хочется не просто поклоняться им, но и забрать, поместить в душу или просто раствориться в них. Ладонь накрывает пах, и Тэхён выгибается ей навстречу, вскидывает бедра. Ему капитану теперь вон насколько себя доверять нестрашно: весь в руки отдается, лепи из него что хочешь. Он и лепит: снимает одежду, сминает кожу. Хочется его отпечатать на своих руках в это мгновение, а Тэхён переворачивается на живот и подставляет свой седьмой позвонок под поцелуи, глуша хриплое дыхание подушкой. Утром, наверное, снова все будет иначе, потому что у него в неделе даже больше семи пятниц — сотня, возможно, а то и больше. Даже Марэ не знает, что взбредет ему в голову в следующее мгновение, и Чонгуку даже не хочется перебирать варианты того, что может. Пальцы мараются в масле, в голове на мгновение стыдливая мысль о том, что они совсем не одни на корабле, а потом Тэхён глухо бормочет в подушку что-то неразличимое, но очень требовательное, стискивая ее уголки в пальцах, и все. Приплыли, наверное. Куда — одни боги знают. Чонгук, возможно, все-таки просыпается. Как от кошмара, просыпается, и Тэхён рядом, как и мечталось, шире разводит бедра и толкается навстречу пальцам, глуша стоны ладонями. Взмокшая кожа блестит в дрожании свечи, одеяло собирается полоской на уровне живота, Тэхён марает его смазкой, толкаясь в постель членом, потом и вовсе судорожно вытаскивает, чтобы спихнуть на пол. Когда Чонгук в него входит, стон не получается сдержать уже у него. Приходится замереть и тяжело задышать, чтобы не шуметь, а Тэхён встает на дрожащих коленях, выпрямляется и прижимается спиной к груди, чтобы плечи снова под губами, и Чонгук вспоминает, как облегченно собирал с них соль. Сейчас не облегченно — скорее блаженно, с плотно зажмуренными глазами, до вспышек. Пальцы собирают капли пота со взмокшей кожи, размазывают смазку по члену, Тэхён прерывисто дышит и, кажется, кусает губы. — Пожалуйста. И о чем просит? Так ведь вообще не должно быть, не между ними — любой бы сказал. Пират же — глупая, смешная мысль. Ну да, но это даже не самое страшное преступление Тэхёна, так что нестрашно. Неважно вообще, кто он. По крайней мере не сейчас, когда так жарко, узко, с сорванным дыханием и заглушенными стонами, соленой кожей под губами, дрожью под пальцами, собственной — во всем теле. Первый толчок, второй, третий, даже дышать жарко, Тэхён красивый, а думать о нем и вовсе больно. Еще больнее думать о том, что ждет их по возвращении в Диору. Страшный император, да, точно, снова эта глупая мысль. Что там еще говорил Чонгук? Темница, гильотина… Вполне вероятно, что он все-таки потеряет Тэхёна навсегда. Когда-то этого даже хотелось. Когда-то каждое его слово было неприятным, казалось пропитанным ложью, а тот настаивал на том, что не лжет. И все равно ведь лгал. С самой первой встречи лгал, всегда. Притворялся, убегал, увиливал, но всегда искренне и от всего сердца делился наболевшим. Говорит, что ни разу не сказал правду, и вот это еще большая ложь, чем все остальное. Чонгук вообще каждый раз, прокручивая все его слова в голове, устало думает, что Тэхён только и делал, что пытался всеми силами сказать правду, почти кричал о ней, но до того тихо и испуганно, что у самого сердце сжимается. Надо было быть внимательнее, надо было его слушать больше, надо было… столько всего надо было, и, может, Тэхён бы не мучился так сильно сейчас. Не мучился бы и Чонгук. Возможно ли вообще держать с ним дистанцию? Он, кажется, сам боится того, что капитан попытается, оттого и цепляется руками, не позволяя отпустить. Да и не хочется Чонгуку держать дистанцию: Тэхён все еще весь у него под губами, откидывает голову на плечо, сам тянется за поцелуями, в них же тихо стонет и глядит своим черным взглядом из-под ресниц, блестит солью на радужке. Не плачет. А тогда, в таверне на Хорде, плакал, и капитану грустно думать о том, что Тэхён из-за него так мучился. И вот что Чонгуку с ним теперь делать? Беречь? А будет ли его беречь Тэхён? Как же хочется, чтобы да. Море больше не пророчит бурю, а карты все еще пророчат любовь. Чонгуку внезапно страшно в ней захлебнуться.