Так разбивается сердце.

В шестнадцать они не увиделись.

***

Пахло хреново. Это если быть достаточно честным: пахло пролитым на ковёр виски, жжённым попкорном, горевшей бумагой и сладким парфюмом. А ещё пахло сигаретами. Очень сильно, почти до тошноты. А может — даже травкой. Саймон сделал шаг, затем второй. Кухня выглядела почти так же, как и раньше — только теперь было больше хлама, чистота смылась с годами и осталась лишь в голове. Дверь была не замкнута. Родителей снова не было дома. Прошло пять лет. Снова пять — как по записи к врачу, как по плану. Пять грёбанных лет. Саймону двадцать пять, Джону Мактавишу, судя по всему, уже восемнадцать. Пять лет они снова не виделись, лишь однажды Райли получил по армейской почте письмо от него — Джону тогда исполнилось шестнадцать, он переехал с матерью обратно в какой-то мелкий город на севере Шотландии. Но он вернулся. Вернулся в этот дом. На втором этаже играла музыка, громкая и агрессивная. Гитарные запилы дребезжали в старых колонках, нарастая с каждым шагом Саймона по коридору, который вёл в тёмный тупик и дверь слева. Остановившись напротив, Райли первым делом продышался. Волнение неумолимо нарастало, пробивалось в груди чёрствой матершиной, но приходилось быть сдержанным. Сейчас он увидит его. Взрослого. Уже совершеннолетнего. И понятия не имеет, какого — пьяного, накуренного? Оба состояния сразу? Главное — не нервничать. Задушить в себе воспоминания о маленьком мальчике и встретиться с настоящим. Он постучал в дверь. Несколько раз, громко, надеясь, что сквозь орущего солиста группы «Pantera» его услышат. Сработало. Дверь медленно приоткрылась. Сначала показалось усталое, чуть покрасневшее лицо. Невыносимо яркие голубые глаза. Безумно красивые. Саймон улыбнулся. Просто улыбнулся, когда растерянный Мактавиш, окрепший и потерявший всякую субтильность, отошёл, отпустив ручку. Он молчал всё это время. Пока Райли заходил, пока закрывал за собой дверь, щёлкая замком. Пока повернулся и осмотрел комнату. Оказался прав: под кроватью лежали пустые бутылки из-под пива, на столе стояли несколько стаканов. В одном из них, судя по оттенку, разбавленное чем-то пойло. Джон выглядел шокированным, если этим словом можно было описать его потерянный перепуганный взгляд, взгляд маленького мальчика, которого поймали на чём-то ужасном. На каком-то секрете. Разумеется, он не ждал, что спустя два года после письма Саймон приедет. Что всё-таки решится вернуться и во всём разобраться. Музыку Джон сразу выключил, повисла противная, стыдливая тишина. Райли неспешно закатал рукав армейской куртки и опустил взгляд. Нужно было сразу догадаться, что всё пройдёт именно так. Что всё к этому идёт. И как бы не было больно, придётся это сделать или нет? Сможет ли? Нет. Конечно не сможет. — Саймон… — выдыхает Мактавиш, поправляя футболку и отползая на кровати, — Почему ты не отвечал? — Убивал людей. — напомнил Райли чересчур грубо, почти продавливая слова, — Что с тобой? Джон двинулся, молча приглашая присесть. Каждая их встреча — необычная и странная. Вновь приходится сражаться с воспоминаниями и менять маленького мальчика и подростка на взрослого мужчину, — он таким и выглядел, — и вновь напоминать себе о времени. О времени, которое меняло всё. Кроме единого — его чувств. — Я похоронил мать. — сказал слабым голосом Мактавиш. — Мне жаль. — И отца. В тот же день, когда тебе писал. — Мне очень жаль, Джонни. — Саймон посмотрел на него, затем на руки. Почему он захотел его ударить? Может, из-за страха быть прогнанным. Может, потому что привык именно так. Привык, ведь его научили таким быть. Научили, привили этот инстинкт. Опасность — значит драка. Незнакомое — значит сила. Джон посмотрел на него. На самом деле он не был слишком пьяным, только глаза покраснели в белках, полопались капилляры, отчего оттенок радужки стал ещё насыщеннее. — Я знаю, что ты служишь. — сказал Саймон ровно, без эмоций, — И служишь в Креденхилле. — Я до последнего не хотел, чтобы ты знал. В комнате было жарко. Саймон стянул куртку и швырнул её на пол, затем повернулся к Джону и, поджав губы, осмотрел его. Полностью. На этот раз — полноценно. Не на фотографии с выпускного, которую выудил через знакомых. Джон окреп, набрал веса там, где нужно, но взгляд у него так и не изменился. Этот взгляд принадлежал лишь Саймону. К сожалению, дошло это лишь через годы, понимание растекалось неспешно, как мазут. Для всех других это был совершенно другой Джон. — Спасибо, что ты приехал. — шепотом сказал Мактавиш, вытирая глаза. Райли заметил, как дёрнулась грудь парня, когда тот попытался восстановить дыхание. Саймон опустил голову и ждал. Он не любил, когда рядом с ним кто-то ревел и показывал слабость, но в этой ситуации приходилось быть собой. Настоящим собой. Мальчиком, которого пинали хулиганы, которого мутузил собственный отец. — Мне кажется, что я валюсь в пропасть. Грёбанную пропасть, Саймон. Ей нет ни конца ни края, она бесконечная. И всегда ведёт сюда. Всегда ведёт только сюда… — Я многое пропустил. — Да, ты пропустил всё. Пропустил мой выпускной, пропустил момент, когда я… я… блять! Саймон схватил его за руки, не давая уйти из комнаты. Мактавиш дёргался, намереваясь вырваться, но не получалось. Его притянули к себе. Пришлось подняться и вжать Джона к себе, к груди, обхватить, закрыть, защитить, как ребёнка. Пальцы Мактавиша больно впились в спину, затем затылок, сжали, раздался громкий вой, похожий на рёв умирающего от ранений пса. Райли стиснул зубы, чтобы не поддаться боли и не зарыдать в ответ. — Ты проп-п-пустил, — от истерики Джон начал заикаться, цепляясь так, что Саймон едва стоял на ногах, слушая каждый его выдох, — Момент, когда я хотел п-признаться. — Прости меня, Джонни. Прости меня. Я не мог приехать. Не мог. Хотелось исчезнуть. Так просто — исчезнуть, чего в этом плохого? Вернуться в прошлое и что-то изменить. Но нельзя. Служба поглотила, сожрала всё, что в детстве и юности имело смысл. Служба заменила Джона. А Джон никуда не пропадал. Он плакал, обнимая Саймона до боли в костях, он сваливал его на кровать и ложился рядом, как маленький мальчик, обнимая и пропитывая слезами футболку. Он в нём нуждался. — Останься со мной, не уезжай. Я тебя просто не выпущу, слышишь, Райли? Я запру тебя с собой здесь. — Тихо, тихо… — Саймон поморщился, ощущая, как рука Джона скользит по его животу. Осознал, как ему становится теплее. Как тело напрягается, начиная отвечать на прикосновения. Понял, что ему хорошо. Ему чертовски хорошо, когда Мактавиш гладит его, даже через футболку. Даже когда Джон берёт за лицо и целует сначала в подбородок, а потом закрывает глаза. Ужасно приятно. Долгожданно приятно, до одури сладко, несмотря на горечь губ и привкус выпивки. Джон целуется до крайнего медленно, почти издевательски медленно, гладит губами, размазывает поцелуи, пропитывается ими. И почти не дышит. — Слышишь, Райли? — Слышу. — отвечает он, когда поцелуй прерывается. Он долго не может понять, в каком положении они вообще лежат. Джон — на нём. Нависает и держит за голову. Ярко-голубые глаза настойчиво просят от него ответов. — Хочешь пить? — Хочу. — говорит Райли прямо как в тот раз, — Джон? — Да? — Почему ты не сразу открыл дверь в тот раз? Ты... защищался будто. Мактавиш поднялся, вытер рот ладонью и сглотнул. Несколько секунд промолчав, он наконец-то ответил: — Мне было страшно. Я подумал, что упаду в обморок, когда ты прикоснёшься губами к моему любимому стакану.