Consume-mation | Соблазнён и поглощён

      Первое, что Космо ощущает, когда туман голода наконец рассеивается, – это приторный аромат диких земляник. Сладкий, но резкий, почти удушающий в своей спелости, с едва уловимой терпкостью влажной земли и раздавленных под ногами листьев. Он густо пропитывает воздух, цепляется за горло; пьянящий и дурманящий.       Второе – вкус крови. Тёплой, тягучей, медленно стекающей по подбородку заманчивыми алыми струйками. Её привкус липнет к языку; насыщенный, металлический… и, к ужасу, божественный. Разум уговаривает его, что это мёд, но сладость жжёт горло.       Третье – взгляд, направленный прямо на него. Тёмные, прищуренные глаза, в которых сквозит развлечение. И улыбка. Безумная, широченная, даже несмотря на разорванное горло. Будто Космо не только что вонзил зубы, не прорвал кожу, обнажая пульсирующую плоть.       Будто Спрауту это даже понравилось.       И Космо страшно. Страшно от того, как удовлетворённо гудит его тело. Как вкус крови до сих пор не исчез с языка.       Страшно от того, что ему нравится видеть Спраута в таком состоянии.       Поэтому он убегает.       Космо вцепляется в голову, пальцы впиваются в кожу, заглушая рвущийся наружу крик. Дыхание рваное, сбитое; он даже не помнит, что произошло после того, как его зубы прокусили кожу.       Но вкус по-прежнему преследует его. Чувство огнём течёт по венам.       Спотыкаясь, он добирается до фургона близнецов. Сердце колотится в груди, одежда пропитана сладким, дразнящим запахом священника, впитавшимся в ткань, словно насмешка.       — Космо! Как там…       Раззл обрывает фразу, рот остаётся приоткрытым, а глаза расширяются от шока. Космо стоит в дверном проёме, будто безумец: плечи напряжены, грудь вздымается в рваных вдохах. Глаза, широко распахнутые, наполнены чем-то тёмным, почти звериным. На миг кажется, что он готов убивать.       Раззл сглатывает, по спине пробегает холодок.       — …Что, чёрт возьми, с тобой случилось?       Космо не отвечает. Дыхание сбивается в тяжелые, хриплые вздохи, пальцы вцепились в дверной косяк, будто это единственное, что держит его на ногах.       Даззл внимательно смотрит на него, такой же удивлённый, как и брат, но в его взгляде больше остроты – больше наблюдательности. Он толкает Раззла локтём, безмолвно призывая не шуметь.       — …Космо, — наконец говорит он, голос мягкий, но сдержанный. — Хочешь воды?       Космо молча кивает.       Раззл тут же суетится, цепляясь за возможность хоть чем-то помочь. Напряжение в воздухе делает его движения неуклюжими. Даззл же не сводит глаз с Космо, следя за тем, как тот судорожно дышит, словно не может насытить лёгкие воздухом.       Когда Раззл протягивает ему чашу, Космо берёт её, не говоря ни слова. Прохладная вода омывает обожжённое горло, но не смывает вкус крови, прочно въевшийся в язык.       Даззл обменивается взглядом с братом, его выражение становится ещё тревожнее.       — Ты хочешь поговорить об этом? — осторожно спрашивает он.       Космо сжимает чашу крепче, костяшки пальцев белеют. Он не поднимает глаз, когда глухо отвечает:       — Нет.       Близнецы уже подумывают выволочь Луи из постели и заставить его шутить, лишь бы хоть немного разрядить атмосферу. Но когда Космо молча протягивает чашу за добавкой, они лишь тяжело вздыхают.       Вместо этого они садятся рядом, собирая разбросанные карты.       А Космо смотрит в пустоту. Вина грызёт его, разъедая изнутри, пока не остаётся ничего, кроме этой боли.       Он убил священника.       Или… по крайней мере, так ему кажется. Любой, кто получил бы такие раны, должен был умереть в тот же миг, когда зубы сомкнулись на горле.       Когда Космо оставил Спраута в том переулке, он выглядел так, будто переживал лучший момент в своей жизни. Но, возможно, это было лишь иллюзией, порождённой туманом его сознания.       И всё же он с ужасом ждёт утра, когда кто-нибудь найдёт холодное, безжизненное тело Спраута. Жители деревни наверняка устроят охоту на ведьм, чтобы выяснить, кто убил их любимого священника.       Угх. Даже если ему удастся скрыть улики, утренняя месса никуда не денется!       — Блять!       Близнецы вздрагивают от внезапного крика Космо, вырванные из своих тихих занятий.       Он сжимает голову в отчаянии, мысли бешено мечутся. Вряд ли ему удастся просто проспаться и забыть об этом! Это же его первое убийство!       Космо опускается на пол фургона, ноги подкашиваются, и он остаётся лежать, уставившись в потолок. Всё, что произошло, давит на него тяжестью, от которой трудно дышать. Тело ломит, но он не может толком понять, от чего. Это слишком. Слишком много, чтобы осознать. Слишком много, чтобы вынести.       Над ним нависают близнецы, их лица обрамлены потолком, а в глазах читается беспокойство. Космо пытается улыбнуться, но едва начавшаяся улыбка тут же меркнет, уступая место хмурому выражению.       — Нам бы пригодились такие эмоции для следующего выступления. У тебя потрясающая мимика, — неожиданно замечает Раззл.       Даззл тут же шлёпает того по щеке.       — Разз… — процедил он сквозь зубы.       — Дазз… — Раззл надувает губы, потирая щёку. — Говорят, это помогает вывести человека из паники…       — Говоря ему, что мы используем его страдания в номере? — Даззл недоверчиво вскидывает бровь.       Раззл только пожимает плечами.       Космо переворачивается на бок, адреналин стремительно угасает, оставляя после себя усталость. Тело налилось тяжестью, мысли текут медленно, лениво.       Возможно, это его природная склонность к самоуничтожению, но сейчас ему хочется, чтобы Бог просто сжёг его за содеянное. Он лежит неподвижно, с пустым взглядом, чувствуя, как груз вины давит всё сильнее. Искупление невозможно. Возмездие давно должно было настигнуть его.       — …Идите спать, — бормочет он едва слышно.       — А ты? — спрашивает Даззл.       Космо не отвечает, но молчание говорит само за себя. Близнецы переглядываются, а затем возвращаются к своим местам, хотя их взгляды всё ещё задерживаются на Космо. Они понимают, что тревога никуда не ушла, но решают пока дать ему пространство.       Свет гаснет, близнецы замирают в тишине, но Космо остаётся лежать, слишком погружённый в собственные мысли, чтобы уснуть.       Он медленно проводит тяжёлой рукой по лицу, чувствуя груз содеянного. И хотя буря внутри него наконец стихает, вина продолжает пульсировать в венах. Как же иначе?       Голод, который терзал его, на мгновение был утолен кровью Спраута, но вовсе не исчез. Он остаётся, ненасытный, беспощадный. По-настоящему насытиться он смог бы лишь душой – чем-то, чего кровь сама по себе дать не может. Но он знает, что этого не будет. Он никогда не почувствует себя целым.       Волна сожаления накрывает его. Может, ему стоило забрать Бокстена той ночью, когда у него был шанс? Спрятать, увести подальше, оставить одного. Или Губа… Он мог бы поцеловать его, забрать полностью, поглотить целиком. Может, даже Финна. Если бы он позволил любопытству завести себя на более тёмный путь, этого могло бы быть достаточно. Тогда, возможно, он не убил бы кого-то настолько важного.       Но эти мысли, сколь бы заманчивыми они ни были, ведут лишь к ещё большей вине. К той, что разъедает его изнутри медленно, методично, не давая дышать. Его разум слабеет, границы рассудка размываются, и он боится, что безумие уже ползёт за ним по пятам – как сейчас, как всегда. Оно жаждет сломать его ещё сильнее.       Ему хочется, чтобы всё это просто закончилось. Как лучше поступить с бешеной собакой, если не усыпить её?       Где носит Роджера, когда он так нужен!?       Космо с усилием приподнимается, его тело налито свинцовой усталостью. Он бросает взгляд на близнецов; их размеренное, глубокое дыхание наполняет тишину фургона, явное доказательство изматывающего выступления. Сколько часов прошло? Он не знает. Но их мирный сон только подчёркивает хаос, что гудит у него в голове.       Глубоко вдохнув, Космо встаёт, ощущая тяжесть каждого движения. Он даже не пытается сменить одежду, ещё запятнанную кровью Спраута. Если кто-нибудь увидит его сейчас, сразу поймёт, что он натворил. Пусть лучше у них под рукой окажется священный нож – в этот момент он принял бы его с облегчением.       Не раздумывая больше ни секунды, он выскальзывает из фургона, стремясь вырваться из душных стен, что сжимают его в тисках.       Ночь встречает его ледяными иглами холода, впивающимися в кожу. Узкие улицы утопают во мраке, пустынные, если не считать редких вздохов ветра. Кажется, будто весь мир застыл, замер в ожидании, словно надеется, что Космо согрешит. Он идёт сквозь этот застывший покой, его мысли тяжелеют, давят сильнее, чем ночной холод, а каждый шаг эхом отдаётся в душе.       На краю тёмного переулка, где он оставил Спраута, он останавливается. Дыхание сбивается. Он прикусывает губу, в груди теснится напряжение, смешанное с глухим страхом. Оно нарастает, угрожая прорваться наружу, оставляя после себя только болезненный след. Космо вглядывается в тьму, напрягаясь всем существом в предчувствии того, что вот-вот произойдёт. Надеяться или бояться? Он не знает.       Он делает глубокий вдох и, зажмурившись, переступает границу переулка. С каждым шагом ноги наливаются свинцом, а в ушах стучит кровь. Он считает про себя, ровно, спокойно – цепляется за это, чтобы не потерять контроль.       Наконец он открывает глаза… и то, что он видит, заставляет его похолодеть.       На неровных камнях, омытых тусклым лунным светом, чернеет лужа крови. Она густая, свежая, её запах тяжёл в ночном воздухе. Космо захватывает дух.       Его пальцы дрожат. В животе сжимается ледяной ком, закручиваясь в невыносимый узел с каждой секундой.       Где он?       Где его тело!?       Из его горла вырывается глухой смешок – короткий, почти безумный. Может, он просто убил зверя? Может, это не то, о чём он думает?       Но крови слишком много. Слишком густая. Слишком насыщенная, как у человека.       Горло сжимается. Космо стискивает и разжимает пальцы, пытаясь справиться с подступающей паникой, но она не уходит, только застревает глубже, разрастается в груди.       На горизонте возвышается церковь. Её чёрный силуэт выделяется на фоне ночного неба, будто приманивая его к исповеди. Мысль об этом кажется почти смешной. Может, на этот раз она сожжёт его, как только он переступит порог. Может, стены наконец отвергнут его – слишком тяжёл грех, чтобы ступить на святую землю.       Космо, инкуб, проклятый с самого рождения – и грех его вовсе не в похоти.       Его затуманенный рассудок толкает его ближе, к зданию, что возвышается над деревней – и осуждает, и зовёт одновременно. Холод не спасает от хаоса в голове, от ощущения, будто его сознание трещит по швам. Он не чувствует себя ни лёгким, ни тяжёлым – только сломанным.       Пустота снова распахивает пасть у него в груди, затягивающая, тянущая за собой всё глубже. Мысли утекают сквозь пальцы, ускользая, как рассыпающийся песок.       Отвергнет ли его церковь? Или примет?       И будет ли разница?       Космо останавливается перед массивными деревянными дверями. Их узорчатая резьба рассказывает истории, которым он не смеет верить. Святые, мученики, ангелы – символы преданности и жертвы. Их высеченные лица смотрят на него с немым укором, будто знают, что он сделал.       Он с трудом сглатывает. Осторожно, словно в страхе, кладёт ладонь на старое дерево.       Оно поддаётся.       Дверь открыта.       Его встречает длинный, тёмно-алый ковёр, протянувшийся к алтарю. Ткань его потёрта временем, но по-прежнему безупречно чиста. По краям мерцают свечи, их неустойчивый свет бросает беспокойные тени на высокие каменные стены.       Над всем этим высится крест, окутанный мягким золотым сиянием. Его присутствие тяжёлое, удушающее. Он смотрит сверху не с благословением, а с немым осуждением.       Космо падает на колени у входа, его дыхание сбито, тело сотрясает дрожь. Голод яростно пульсирует в жилах, неудержимая сила царапает его изнутри, требуя выхода. Пальцы вцепляются в холодный каменный пол, зубы стиснуты в отчаянном усилии удержать себя. Но он не думает, что сможет. Не в этот раз. Его придётся связать.       И тут за спиной раздаются шаги. По холодному воздуху проносится резкий запах – пронзительный, навязчивый. Такой, что обжигает мозг почти физической болью.       Тело Космо напрягается, взгляд мгновенно выхватывает угрозу. Лезвие вспыхивает в полутьме и рассекает воздух с безошибочной точностью. Он едва успевает отпрянуть, перекатываясь в сторону, когда клинок проносится в считанных миллиметрах от его шеи. Резкое движение вырывает из его груди низкий, гортанный звук, нечто среднее между рычанием и предостережением.       Глаза его затуманены голодной лихорадкой, мутные, словно заволоченные дымкой. Но даже сквозь неё он различает силуэт нападающего. Узнаёт его. Роджер.       Мысли вихрем проносятся в голове, но одна вырывается из хаоса чётче других: ледяной голод, скручивающий нутро, звериная потребность, раздирающая его на части. Будь в нём хоть капля рассудка, он, возможно, позволил бы клинку вонзиться в его грудь и покончить со всем разом. Но голод не отпускает. Он извращает разум, делает выбор за него. Вместо того чтобы принять неизбежное, Космо бросается вперёд.       Роджер – преграда. Между ним и тем, что могло бы, наконец, утолить эту пытку. Но этот паразит, эта жажда внутри, не позволит ему отступить. Она шепчет. Ему нужно больше. И, возможно, на этот раз он возьмёт, что ему причитается.       Охотник постарел. Его движения уже не так быстры, как прежде. Как только Космо перехватывает его запястье, тот пытается вырваться, но ноги оказываются прижаты тяжестью его тела.       — Отпусти меня, проклятый инкуб! — срывается с губ Роджера, голос его полон гнева. — Ты развратил эту деревню! Отравил души, заморочил головы даже монахиням и священникам!       Космо чувствует вспышку раздражения. Как бы ему хотелось соответствовать ожиданиям Роджера, но тот слишком многого от него требует.       В этот миг он решает: если кому и суждено стать его жертвой, то, несомненно, охотнику, что вечно следует за ним по пятам.       — О Всевышний, во имя Твоё извергаем мы недостойных, — начинает молиться Роджер. — Души осквернённые, что блуждают среди нас, неся смрад греха. Молим Тебя, отврати лик Твой от этого нечестивого, что...!?       Мысли Космо рассыпаются в хаосе, нервы напряжены до предела. Желание, непонятное даже ему самому, пронзает его, заглушая боль, путаницу, неутолимый голод. Он вымещает всё в одном-единственном движении; накрывает губы Роджера своими, врезаясь в них с такой яростью, что острая боль прорезает плоть, а тёплый вкус крови наполняет рот.       Не остается ни колебаний, ни раздумий – лишь инстинкт. Его язык настойчиво прорывается сквозь преграды, жадный, пылающий первобытным голодом. Божественный нектар – густой, тягучий, пропитанный тьмой – растекается по губам, проникая в самую суть, сковывая Роджера. Космо чувствует, как сопротивление тает, рассыпается, словно песок, ускользающий сквозь пальцы. Но он не останавливается. Его рука, что сжимала запястье Роджера, скользит выше, пальцы вплетаются в волосы, удерживая его крепче.       Поцелуй длится дольше, чем должен. Даже когда тело Роджера обмякает, Космо не спешит отступить, не упускает, как дрожащая рука цепляется за его окровавленную рубашку, притягивая ближе. Это похоже на долгожданный глоток ледяной воды – но жажда не проходит. Чего-то всё равно не хватает, чего-то глубокого, неутолимого.       Он едва успевает осознать это ощущение, как резкая боль скручивает его лодыжки. В следующее мгновение его тянет назад, бросает на холодную каменную плиту. Воздух вырывается из лёгких с глухим стуком, голова кружится от удара, сердце колотится в рёбрах.       Гулкий хлопок дверей сотрясает стены церкви – словно молот бьёт по воздуху. Звук слишком громкий, слишком окончательный. Что-то… Кто-то запер его.       Космо приподнимает голову, взгляд устремляется к кресту над алтарём. С этого ракурса он кажется перевёрнутым, как издёвка – насмешка с высоты.       — Я обижен, — голос проникает в самую кость, холодный, пронзительный. — Оставляешь меня одного... и уже готов отдаться другому мужчине? А ведь я не позволяю себе такой легкомысленности.       Шёпот будто раздаётся у самого уха, но эхом отдаётся под сводами, наполняя пространство. Он тяжелеет в груди, давит на рёбра.       В тишине скрипит дверь – потайная, скрытая от глаз прихожан. Звук режет воздух, как нож.       Космо застывает, глаза поднимаются к потолку. Тревога сжимает горло, дыхание перехватывает.       Фигура встаёт над ним – отбрасывает длинную тень, заслоняя ангелов на росписи и самого Бога. Отец Спраут. Всё такой же безмятежный в своей зловещей славе.       Чёрное облачение сброшено, оставлена только белая рубашка, запятнанная потемневшей кровью.       — Ты жив, — голос Космо дрожит – то ли от изумления, то ли от чего-то другого, глубинного, чего он сам боится назвать. Пальцы едва заметно дёргаются, сдерживая неясное желание прикоснуться. — Как...       Спраут перебивает его ленивым, протяжным мурлыканьем, словно уже потерял интерес к разговору:       — Если бы ты не пришёл ко мне, я бы покончил с собой у себя в покоях, — произносит он небрежно, будто это всего лишь мимолетная мысль, не стоящая особого внимания. Но в едва заметном блеске его глаз, в том, как чуть кривится улыбка, скользит нечто, что делает невозможно понять – это лишь безразличная шутка или вызов, брошенный Космо. — Я плохо переношу разочарования, — продолжает он, тон его лёгкий.       Космо молчит. Мысли застывают, как вода под ледяной коркой – то ли от облегчения, то ли от чего-то более сложного, ещё неосознанного. Тишина повисает между ними – густая, вязкая, недосказанная.       Спраут замечает это, и на его лице появляется детская обида, едва заметный каприз.       — Голоден, мой милый Космо? — слова тянутся лениво, каждое – сладкая приманка, растворяющаяся в воздухе. — Я чувствую это... В самом воздухе.       Космо быстро кивает, не находя в себе голоса. Спраут улыбается – той самой улыбкой, которая некогда снискала ему поклонение всей деревни.       — Я накормлю тебя... но сначала придётся наказать. — Напевный тон, почти игривый.       — ...! — Космо делает попытку подняться, но грубые ладони опускают его обратно на холодный камень, прижимая к алтарю. Он дёргается, губы шепчут едва слышное: — ...Роджер...       Спраут тихо смеётся, звук низкий, как ласкающий шерсть кота.       — Почему ты вообще о нём думаешь? — насмешка скользит в голосе. — Я бы с удовольствием позволил ему посмотреть... но уже выбросил его на улицу.       Он наклоняется ближе, дыхание касается кожи, слова тянутся тонкой нитью вдоль скулы:       — Разве ты этого не хочешь? Мне не важно, есть ли свидетели, Космо... Пока я единственный, кому позволено к тебе прикасаться.       Космо всхлипывает, отрицательно мотает головой – слишком резко, словно сам пытается сбросить с себя мысль.       — Ах... А я надеялся, что ты скажешь «да».       Тёплая, влажная полоска языка скользит по щеке – медленно, со смаком – оставляя за собой дорожку липкой влаги, пока не достигает губ. Спраут касается их лёгким, почти целомудренным поцелуем... но уже в следующую секунду углубляет его, настойчиво, с голодом, что сотрясает его изнутри. Положение неудобное – целовать его вот так, перевернувшись, но именно оно позволяет Спрауту провести языком вдоль губ Космо, вплетая движение в поцелуй, делая его еще глубже, насыщеннее.       Если бы разум Космо был хоть немного яснее, он бы понял, что Спраут не просто целует его – он вырывает каждый след, который мог оставить Роджер. В каждом движении чувствуется собственнический азарт – словно он отмечал территорию каждым прикосновением.       С этого угла Космо видит только его горло – обнаженное, с зияющими следами зубов. Раны ещё горячие, пульсирующие под тонкой кожей. Как он вообще выжил – вопрос, на который у Космо нет ответа.       Спраут отстраняется, из его приоткрытых губ вырывается струйка едкого дыма. В янтарных глазах горит голод – отнюдь не тот, что прячется под маской равнодушия. Настоящий.       — Неужели охотник успел до меня... — голос его срывается почти на жалобу.       Космо хрипло фыркает, с трудом сдерживая кашель:       — По крайней мере, он честен в своих намерениях... В отличие от тебя.       — В отличие от меня? — Спраут округляет глаза в нарочитом изумлении. — Разве я хоть раз скрывал, чего хочу?       Космо отвечает лишь пустым, скучающим взглядом – как будто эта игра ему давно наскучила.       Спраут недовольно кривит губы, его пальцы тут же скользят в волосы Космо, грубо оттягивая голову назад, пока затылок не свисает с края алтаря. Шея изгибается под неестественным углом, а губы теперь оказываются как раз на уровне его бёдер.       Космо захватывает воздух, не успев даже осознать движение.       В глазах Спраута вспыхивает озорной блеск. Он медленно облизывает губы, собирая слюну на кончике языка, прежде чем позволить ей сорваться вниз – тёплая капля падает на приоткрытый рот. Прежде чем Космо успевает отдёрнуться, его челюсть оказывается сжата сильной рукой, а большой палец мягко, но властно прижимается к горлу, вынуждая проглотить.       Спраут наслаждается этим милым сердитым взглядом, который бросает ему Космо, и на его губах играет лукавая ухмылка. Его пальцы неторопливо скользят по шее Космо, ласково обводя контуры ярких, еще не затянувшихся отметин, словно впитывая их жар и напоминание о пережитом.         — Посмотри на нас, мы теперь словно связаны, — с улыбкой произносит Спраут, и в его глазах сверкает нежность, смешанная с проказливым огоньком. — Хотя мне больно осознавать, что ты прячешь свои. А я ведь собирался продемонстрировать свои перед всей паствой…       — Даже не вздумай... — срывается с губ Космо, голос хриплый, будто обожжённый изнутри.       Спраут только улыбается – медленно, с ленивой насмешкой. Тишина вновь густеет между ними, растягиваясь сладостным напряжением, от которого воздух кажется плотнее.       Он не отвечает – вместо этого пальцы неторопливо тянутся к молнии на брюках, расстёгивая её с нарочитой медлительностью. Металл тихо скользит, разрывая тишину, а ткань податливо расходится, открывая тугую выпуклость, едва сдерживаемую тонкой тканью.       Космо не отводит взгляда – словно заворожённый, словно проклятый.       Спраут замечает, как расширяются зрачки – чёрные озёра, отражающие колеблющееся пламя свечей. В этом взгляде нет ненависти. Только голод. Жгучий, бездонный. Такой же, как в нём самом.       Только в этом голоде Спраут находит отражение себя.       Он чувствует, как желание медленно сжимается в животе, болезненно-сладким узлом, натянутым до предела.       Что выберет Космо? Примет его, смирившись, как привык, – мягким, влажным жаром своих губ? Или вгрызётся в него, как зверь, сорвавшись с цепи?       Любой вариант его устроит.       После стольких лет самоналоженного поста, возведённого во имя святости – или, быть может, просто в качестве очередной игры с самим собой – Спраут жаждет снова чувствовать. Каждый всполох боли, каждый вздох, каждый нерв, затянутый до предела. Желание. Наслаждение.       Или страдание.       Ему всё равно.       Тяжёлый, горячий член выскальзывает из-под ткани, внушительный и напряжённый. Спраут лениво шлёпает им по щеке Космо, дразняще медленно. Бархатистый кончик пульсирует при каждом прикосновении, оставляя тёплые следы на его коже. Губы Космо приоткрываются, дрожащий выдох срывается с них – будто готовый принять священное подношение.       Спраут смакует этот момент, зачарованным взглядом следя, как румянец заливает шею, как тепло разгорается в глубине глаз. Долгие годы сдержанности с треском рушатся. Он не намерен ждать больше ни секунды.         Спраут резко подаётся вперёд, властно заполняя горло Космо целиком. Тот подчиняется без сопротивления, приглушенный звук срывается с его губ, где-то на грани стонов и всхлипов. «Преимущества инкуба...» — мелькает в голове Спраута насмешливая мысль, прежде чем он растворяется в ощущениях.         Тёплая влага скользит по всей длине, обволакивая его, и Спраут глухо выдыхает. Большой палец легко прижимается к горлу Космо, ощущая, как мягкая плоть поддаётся с каждым движением, как узкое кольцо мышц обхватывает его с пугающей покорностью. Он ощущает себя с каждым толчком.       По телу Космо скользят прикосновения – целая симфония ощущений, заставляющая холодные мурашки пробегать по спине. Чьи-то руки ласкают грудь, сжимают талию властной хваткой, вжимаются в живот, а затем медленно, нарочито неспешно, раздвигают его бёдра. На миг голова идёт кругом – разум с трудом осознаёт невозможность происходящего.       Рук слишком много.       Вспышка паники пробегает под кожей, но тут же затухает, растворяясь в дурмане страха, сплетённого с томительным возбуждением. Космо давится, горло судорожно сжимается вокруг члена Спраута. Тот выдыхает низкий, хриплый стон неподдельного наслаждения, вибрация прокатывается сквозь грудную клетку, заставляя Космо содрогнуться.       Спраут отступает как раз в тот момент, когда мир вокруг начинает рассыпаться в черноту. Космо хватает воздух рваными вдохами, грудь судорожно вздымается. Приоткрытые веки дрожат, взгляд медленно опускается вниз – и с головой накрывает новая волна головокружения.       Картина, развернувшаяся перед ним, поровну наполняет ужасом и сладким трепетом. То, что обвивает его тело – вовсе не руки. Гладкие, чёрные щупальца, влажные и живые, скользят по коже, оставляя за собой липкий след, словно ожившие тени.       Что за...       — Хм? Только сейчас догадался? — Спраут наклоняет голову, голос звучит лениво, почти насмешливо, но в глубине его взгляда полыхает что-то темное, собственническое. Его ладонь продолжает размеренно поглаживать, в то время как скользкие щупальца ласкают и изучают каждую линию тела Космо, оставляя за собой липкий след.       В нос ударяет приторный аромат диких ягод – густой, удушливый, словно проникающий прямо в лёгкие, затуманивающий сознание. Голова кружится, мысли рассыпаются, растворяясь в этом пряном дурмане.       — Ты… что… — голос Космо срывается, слова вязнут в горле. Он облизывает пересохшие губы, чувствуя привкус солоноватой влаги Спраута, оставленной на его языке. Взгляд прикован к живым отросткам, медленно извивающимся по его коже.       Еще одно слово застревает на кончике языка, но вместо ответа щупальца сжимаются крепче, медленно раздвигая бедра, пока не обнажают его трепещущее нутро перед холодным воздухом. Тишина церкви кажется глухой, будто сами деревянные скамьи замерли в безмолвном созерцании.       Голова Космо запрокидывается назад, свешиваясь с края алтаря, и с его губ срывается тихий стон. Один из тёмных отростков мягко скользит между его ног, находя чувствительный клитор и дразня его, другой касается нежной кожи заднего прохода, пробуждая в нём дрожь – смесь удовольствия и уязвимости.         Спраут опускает член ниже, позволяя напряжённой, горячей головке коснуться губ Космо, оставляя на них тёплый след.         Космо, ошеломлённый ощущениями, накатывающими волнами, едва осознавая свои движения, медленно высовывает язык, пробуя солоноватую влагу, словно осторожный котёнок. Это простое прикосновение заставляет Спраута вздрогнуть.         — Если тебе дорога безопасность окружающих, я бы посоветовал перестать искушать последователей Бога… даже охотника, что жаждет твоей крови, — его голос глубокий, проникающий в самую суть, не просто предупреждение, а нечто большее – ощутимое, пульсирующее в воздухе. Он медленно обходит алтарь, его бёдра теперь идеально совпадают с открытым, податливым лоном Космо.         Он добавляет, и в его голосе слышится лёгкая насмешка, но под ней проскальзывает нечто более тёмное, едва уловимое:         — Я вообще-то могу ревновать.         И, не колеблясь, он погружает свой член в него. Несмотря на отсутствие каких-либо прелюдий, тело Космо уже давно готово – жаркое, податливое, источающее щедрую, почти нечеловеческую влажность, как будто само пространство между ними жаждет соединения.         Тяжёлое дыхание Космо заполняет безмолвную церковь, его приглушённые всхлипы отражаются от каменных стен, возвращаясь к нему, словно едва слышный звон колоколов.         Спраут выдыхает, его голос насыщен довольством. Он ощущает жаркое, тесное объятие стенок Космо, сжимавшее его с непреодолимой силой. Язык скользит по губам, ловя сладкий привкус.         С жадностью Спраут берёт обе руки Космо и подносит их к своему горлу, обхватывая ими кожу, уже испещрённую синяками и ранами, словно надевая ошейник.         — Давай же, — хрипло выдыхает он, в голосе слышится тень странного удовольствия, когда он ощущает жгучее прикосновение к своей шее. — Ты ведь хотел моей смерти, да? — в его тоне звучит насмешка.         Пальцы Космо крепче сжимают горло Спраута, в глазах вспыхивает нечто тёмное, пугающее, пробуждающее дрожь в теле Спраута. Но вдруг Космо качает головой, жест этот противоречит намерению убить.       — Нет… — шепчет он, ослабляя хватку, но вместо того, чтобы отстраниться, лишь притягивает его невероятно близко.          Как только губы Космо прижимаются к его шее, жадно слизывая следы засохшей крови, у Спраута сбивается дыхание, а тело невольно вздрагивает, толкаясь ещё глубже. Вспышка чего-то неожиданно нежного, почти бережного, пронзает его, застигнув врасплох своей силой. Сердце бешено колотится в груди, готовое вырваться наружу. Ему кажется, что он не сможет долго сдерживаться под этими мягкими, пленительными поцелуями.         Спраут медленно отстраняется, намеренно дразня, оставляя лишь призрачное прикосновение головки, едва заметную связь между ними. Глаза Космо, затуманенные удовольствием, ловят движение, не упуская из виду другой его жест – предвкушающий, нетерпеливый. Как только Спраут вновь резко движется вперёд, щупальца проскальзывают внутрь, полностью заполняя его.       С губ Космо срывается затяжный, полный ощущения звук, растворяясь в воздухе. Ритм их движений создаёт волны сладкого напряжения, накрывающие его с головой, пробирающие до самых кончиков пальцев. Каждое движение стимулирует клитор – очередной всплеск жара, разливающийся по телу.         Он чувствует себя совершенно, восхитительно заполненным и растянутым, охваченным этим чувством, доведённым до предела.        Двойное напряжение в его нутре и анусе, разгорающееся в самом центре его существа, делает удовольствие ещё более насыщенным, растекаясь по телу томительной, сладкой дрожью.         Спраут не останавливается, сохраняя идеальный баланс между настойчивостью и мягкостью, каждым движением приближая Космо к неизбежному.           Космо ощущает, как новые отростки мягко скользят по его коже, их прохладное, гладкое прикосновение резко контрастирует с обжигающим жаром, пульсирующим внутри. Один из них нежно касается его груди, вызывая дрожь, пробегающую по позвоночнику, а другой спускается ниже, исследуя чувствительный клитор. Внезапная смена температуры, контраст горячего и холодного заставляет его вздрогнуть, вырывая из груди короткий, захваченный моментом вдох.         — Ну-ну… ревность, да? Никогда бы не подумал, — тяжело выдыхает Космо, в его голосе слышится едва заметная усмешка. Вспоминая недавние слова Спраута, он чувствует, как их смысл, смешанный с непрекращающимся настойчивым вниманием отростков и глубоким ритмом его движений, пробуждает новую волну наслаждения.         Он выгибает спину, подаваясь навстречу, словно приглашая, предлагая себя без остатка.         — А если я всё-таки продолжу очаровывать твоих милых деревенских жителей? – произносит он, вкрадчиво, с лёгким вызовом в голосе. — Что ты сделаешь?         Ответ приходит не словами, а действием – щупальце скользит дальше, а член проникает глубже, почти невыносимо. Ощущения захлестывают его практически до исступления. Спраут едва удерживается от того, чтобы призвать еще один отросток – обвить им горло Космо, заполнить его полностью, без остатка.       — Ничего. Я ничего не сделаю, — напевно тянет Спраут, голос его – низкий, вибрирующий прямо у уха. – Я ведь существо великодушное. Заботливое. Разве что слегка пожурю тебя, может, даже слегка прихлопну по рукам, — его слова наполнены мягкой угрозой, от которой у Космо пробегает электрический разряд по спине.         — Тогда, пожалуй, я буду брать то, что мне доступно… раз наказание столь мягкое, — усмехается Космо, в его глазах искрится нескрываемая игривость.         Спраут улыбается, улыбка кривая, насмешливая – он понял, что его поддразнили, но не возражает.         — Остальное сделает бог, — негромко произносит он.         — Да? И мы всё ещё говорим об одном и том же… — начинает Космо, но фраза обрывается на полуслове – внезапное, глубокое движение заставляет его судорожно вдохнуть. — …Боже! — восклицает он, и это слово звучит то ли как молитва, то ли как благоговейный вздох, полный наслаждения.         Космо содрогается от нахлынувшей волны удовольствия, его тело сотрясается от накрывшего его ощущения. Но Спраут, ведомый жаждой близости, не останавливается, его движения настойчивы, уверены, каждое из них лишь усиливает накал страсти.         Спраут низко и довольно мурлычет, словно Космо действительно окликнул его по имени, и этот звук отдаётся вибрацией в каждой клеточке тела.         Он меняет их положение, перекатывая Космо на живот. Теперь его щёка касается прохладной поверхности алтаря, руки вытянуты вперёд, а тело полностью подчинено воле Спраута. Гибкие тёмные отростки всё ещё играют с его кожей, лаская спину и бёдра, оставляя на них тёплые, едва ощутимые прикосновения.         — Космо… — протяжно напевает Спраут, в его голосе сквозит опасная нежность. — Я тебе когда-нибудь говорил, какой ты очаровательный? Я помню, каким невинным ты был, когда впервые пришёл слушать мою проповедь… Признаться, тогда у меня почти возникло искушение дать тебе то, чего ты хотел.         Глаза Космо застилает туман, и он не понимает, что именно его переполняет – восторг, трепет или что-то более глубокое, не поддающееся определению.         Спраут продолжает, его голос становится мягче, теплее, почти ласковым:         — Уже так давно я не чувствовал себя таким голодным…         Он наклоняется, вынуждая Космо повернуть голову, и их губы встречаются. Спраут целует его медленно, с глубокой тягучей чувственностью, его язык неторопливо скользит, изучая каждый контур, касаясь губ, исследуя, требуя ответа.         — Первый раз слышу от тебя такое откровение, — с трудом выдыхает Космо, его голос дрожит, но не от страха.         — Я могу быть откровенным, когда бы ты ни захотел… — протягивает Спраут, прижимаясь лицом к его шее, а затем резко прикусывает кожу на плече. Он оставляет на ней тёмный след – метку, знак, который никто больше не сможет стереть.         Космо вздрагивает, ощущая, как сладкая боль переплетается с наслаждением. В этот момент он понимает: какое-то время ему точно будет не до соблазнов. Он иронично усмехается про себя – кажется, он и вправду не слишком хорош в своей работе.