На вкус и цвет

— Кусай. — Что?.. Да не буду я тебя кусать! Ты стояла предо мной — за твоей головой, словно божественный ореол, желтый свет угасающих ламп. Зеленеющие кончики светились всё ярче, придавая пепельному блонду особенную благородность. Словно ты — не простой ребёнок, душа, заблудшая в брошенную церковь, а нимфа. Нет. Богиня. Бронзовая кожа, в противовес моей обескровленной, горящие локоны и глаза — не человеческие вовсе. Алые, точно их — твои глазные яблоки — щедро обмакнули в артериальную кровь, заставив радужку окраситься в кроваво-красный. Теперь они как лакомый сгусток свежевшей крови, ещё горячей и ароматной. Аппетитно. Я прикладываю обе ладони ко рту, зажимая. Рефлекторно выскочившие клыки, небось, напугали тебя, да? Но ты лишь усмехаешься и щуришься сильней. Смотришь как на хорошенькую подопытную крыску. Убираешь протянутую руку, но не даешь спокойно выдохнуть. В твоей сумке — травы и склянки, что ещё ожидать от лекаря? Но вот в кармане — блестящее серебряное лезвие. Ты могла бы проколоть им мою грудь. Убить — не убьешь, но шрам оставишь на всё оставшееся бессмертие, неприятненько. Одного, на одну половину лица, мне вполне достаточно. Блеск лезвия солнечным зайчиком скользит по твоему лицу, придавая глазам какой-то нездоровый, около безумный блеск. Вжавшись в кирпичную стену и прижав колени ближе, я отвернула взгляд — не могу смотреть, дух захватывает. Если бы у меня было сердце, оно, скорее всего, остановилось. Не думала, что у тебя появятся такие замашки — лезвие проходит по ладони и грубо входит под кожу — я тебя, наверное, сильно испортила. — Ты голодна. Давай уже, пей. Лезвие падает на пол, и ты шипишь от боли — а что хотела? Полоснула себя по нежной коже ладошки — останется некрасивый рубец, дура! Мозгов совсем нет, а? У нынешних девушек, как я погляжу, одна чушь в голове. А у тебя — я. И что с того, что голодна? Не смертельно — пока что. На людей не кидаюсь, и хорошо, а удручающий внешний вид — это не страшно. Я мертва уже как три века, черные мешки под глазами и исхудавший лик не сделают меня хуже — хуже некуда. — Не бу-ду! Тебе на французском повторить? — аромат твоей крови заставляет меня терять остатки здравого смысла, и я зажимаю нос рукой. — Je ne vais pas te mordre! Напираешь, но мне некуда бежать. Кровь стекает по ладони вниз, капли падают вниз и разбиваются о плитку, оставляя разводы и брызги. Я буквально давлюсь слюной и, не выдержав, прячу лицо в ладонях. Это слишком. Почему тебе так хочется накормить меня? А что, если я не оставалась? А если войду во вкус и выпью всё до последней капли? Или случайно обращу тебя? Ты не подумала?! — Ты же хочешь. Хочу. Конечно, черт возьми, хочу! Знаешь, каково это — голодать? А еще хуже — любить того, кто по сути является твоей пищей. Я же изнываю рядом с тобой, от любви, от режущего внутренности голода. Твой запах невыносим, твоя кожа тоже кажется мне невыносимой. Как же хочется иногда припасть к ней, впитать этот аромат в себя, ласкать, ласкать, ласкать! Но… Нет, не могу. Твоя свободная ладонь ложится на мою макушку, нежно поглаживая. Вверх-вниз, вверх-вниз — точно кошку гладишь. Я наконец убираю руки и поднимаю глаза. Улыбаешься… Дура. Ты законченная психопатка — знаю, но все равно остаюсь рядом. Кто, кроме психопата, будет дружить с мертвым? Встав на колени, обхватываю твою руку ладонями, опираясь на неё. Зажмурившись и облизнув рану по контуру, я припадаю к ней ртом, медленно всосав кожу. Да, конечно, кровь у тебя первоклассная, нежная на вкус: идеальный баланс сладкого и соленого, в меру терпкая. Слабо задевая края раны клыками, сминая её губами и плашмя вылизывая ладонь, я вздрагиваю: не хочу делать больно, очень не хочу. Слышу, как ты тихо стенаешь — больно, да? Прости. Но ты ведь сама хотела. А я потакаю. Жадно облизываю рану, всасываю кровь, облизываю, снова всасываю, чувствую, как по подбородку наконец потекло: горячо, склизко. Я сглотнула — раз, второй — и невесомо соскочила клыками по розовой коже, сплошь в алых разводах и слюнях. Глотаю жадно, вгоняю когти в твою нежную кожу, вздыхаю в ответ. Даже мне становится жарко, не могу представить, что чувствуешь ты. Отстранившись, утыкаюсь лбом в твое запястье в попытке успокоится — вот-вот и я начну сходить с ума. И ты будешь в этом виновата. — Сенку, всё… — Пей. Резко вскинув голову, я встречаю лишь потемневшие глаза-рубины. В них черти — пошлость, граничащая с настоящим утробным голодом. Твоя рука сжимается на моей голове, и ты тянешь на себя, утыкая носом в рану. Вскидываешь голову и болезненно мычишь, но все равно прижимаешь. Психопатка. Я вновь касаюсь раны языком. Будь по-твоему, как ты захочешь. Как тебе будет угодно — выпью до дна, не оставлю ни капли. Ты ведь этого желаешь, да? Стоять перед тобой на коленях подобно греху. Грехопадение — вниз, вниз, вниз на самое дно — в жерло Ада. Но Бога нет, а вместе с ним нет ни Ада, ни Рая. Поэтому я осталась здесь, гнить на земле, но, кажется, в этом мире есть что-то неземное. Наконец-то годы моего бесцельного существования были вознаграждены: я встретила тебя. И теперь ты окончательно сводишь меня с ума. Из глаз текут слезы — я ещё умею плакать? Какой позор. — Я не могу… — всхлипываю и оставляю поцелуй на краю раны, слизывая вытекающую кровь. — Асагири, все ты можешь. Пей. Я тебе что, зверек домашний? Крыса, над которой ты можешь ставить опыты? Да, конечно. Иногда я забываю, ради чего мы здесь, и выдаю желаемое за действительное. Ты хочешь найти источник вечной жизни. А я — единственное бессмертное существо вокруг. Резонно. Убираешь руку с моей головы, но я не спешу поднять взгляд — продолжаю лить слёзы на рану, будто это может что-то изменить. Слышу, как шуршит одежда, и в тот же миг ты высвобождаешь свою руку из моих тисков и одним рывком снимаешь коричневый корсет. Окровавленной рукой оттягиваешь ворот молочной рубашки, обнажая шею. — Кусай сюда, — второй рукой ведешь по ключице вверх, пока не останавливаешься на пульсирующей вене. — Здесь яремная вена. Поток крови…он относительно стабильный и небольшой… Я знаю, куда кусать. Я знаю, как это делается. Спасибо за напоминание, только не учи ученого — Сенку. Голод скручивает кишки сильнее — то было только вступление, да? Ты же знала, как разыграть моё желание, — оттуда и протянула лишь ладонь, хотя сразу могла предложить свою шею. Ты усаживаешься на пол передо мной — не боишься, что простудишься? — и ставишь руки позади себя, опираясь. Будто говоришь: «Вот она, вся я, только для тебя. Давай — кусай». Я показательно сжимаю руки в кулаки и утираю рот рукавом платья. — Асагири…Ген, давай же, — глаза блестят. Глаза молят. Поняла, как манипулировать мной, да?.. Вот же научила на свою голову… Одного рывка было достаточно, чтобы подмять тебя под себя. Вовремя подложив ладонь под твою голову, укладываю на пол и седлаю твои бедра. Рубашка распадается на нитки — глупая, бесполезная ткань. Твои руки сжимают мои бедра — нежно, на пробу. Но я тут же впиваюсь в твою шею — достаточно. Ты — достала, твоё поведение — тоже. Это уже не голод, нет. Это желание. Жажда человеческого тепла и тела — необузданная, подавленная много лет назад страсть. Тобой, Сенку, хочется напиться, пропустить внутрь — под кожу, в мертвые синие вены. Так, чтобы ты смогла заполнить собой каждую частичку моего мертвого тела, а ещё лучше — души. Согреть её уж не получится, но ты попробуй, Сенку. Мне кажется, у тебя есть все шансы. Клыки входят плохо, как толстая игла, но ты стонешь и терпишь. Я знаю, насколько это неприятно — на моей шее тоже две черные точки. Но я тебе такого не желаю — кусаю немного ниже, так, чтобы было не заметно, чтобы было легче обработать. Я многого тебе не желаю, в самом деле. Бессмертие — оно тебе не нужно. Может быть, это и не сразу понятно, но я знаю, насколько ты чувствительна, Сенку. Я вижу, как ты плачешь по ночам, как страдаешь в глубине души, и я знаю, что у тебя давно нет слёз. Ничего страшного. Я поплачу за нас обеих. Пусть соленые слезы мешаются с твоей сладостной кровью — я вылакаю всё. Всё, что ты мне дашь. Отстраняясь лишь на мгновение, я вдыхаю воздух, будто он мне нужен, будто я все еще помню, как это — дышать. В глазах пелена слез и искры от наконец утоленной жажды. Твоя кровь дурманит, знаешь? Хочется больше, но я уже слышу, как ты сходишь на болезненное мычание и едва ли не хныкаешь — достаточно. Слишком грязно, липко, мокро. Моё лицо, твоя лебединая шея — всё алого оттенка. Я поднимаю голову, чтобы рассмотреть лицо: красные глаза, дрожащие губы и налитые румянцем щеки — знаешь, все же я позволю себе одну вольность. Примыкаю к пухлым губам, оставляя на них кровавый мазок. Попробуй, какая ты вкусная, давай же, открой ротик для меня. Когтями оглаживаю впалые щеки и, переместив ладонь ниже, сжимаю челюсть — открой ещё шире — вот так, молодец. Не стенай так сильно, это не больно (не больнее, чем было раньше). Расслабься и получай удовольствие. Возможно, я и мертва, но я всё ещё способна чувствовать. Не так, как живые девушки, но всё же. Люблю. Желаю. Нуждаюсь — так же, как и ты сейчас. Прикусываю твою нижнюю губу, не сильно, но достаточно, чтобы просочилась кровь. Облизываю в последний раз и разрываю поцелуй — ниточка слюны розовая-розовая. Какая прелесть. Ты дышишь рвано — давай вместе «вдох-выдох», еще раз медленный вдох, такой же выдох — вот так, уже лучше. Не давая и слова сказать, накрываю твой рот рукой. — Вкусно? — спрашиваю, не ожидая получить ответа. Твои руки все еще на моих бедрах, и ты подозрительно спокойна. — Будешь знать, как вампира совращать. Рукой, что до этого покоилась на твоем плече, утираю рот. Теперь ореол света надо мной, но он не делает из меня древнюю богиню, он лишь усиливает мои неживые черты, показывает — вот она, нечисть. Никакая, Сенку, перед тобой не девушка — перед тобой страшный монстр-людоед, съедающий таких девчушек, как ты, на обед. Почему тогда не боишься, а?.. …Но ты лишь усмехаешься и щуришься сильней. Смотришь как на хорошенькую подопытную крыску.