More, please

      — Тебе не больно? — практически шёпотом спрашивает Хёнджин.       На самом деле ответ ему не нужен: он без слов читается в сияющих, хоть и усталых, глазах Феликса. Тот с трудом переворачивается на кровати, но всё равно счастливо улыбается. Однако спросить Хёнджин должен — хотя бы из уважения и дружеской привязанности. Вот уже несколько часов он сидит рядом с другом, кутает его в тёплое одеяло и развлекает историями из детства, будто Феликс слышит их впервые. Свет в комнате давно приглушён, остался только тусклый ночник, но спать они пока не собираются.       За вечер Хёнджин уже трижды приносил горячий чай и пирожные, услужливо оставленные Минхо, когда тот привёз Феликса домой. И Феликс съел всё до последней крошки, жадно облизываясь, словно его держали на голодном пайке целую неделю.       Перед уходом Минхо долго разговаривал с Феликсом наедине. Хёнджин, конечно, не собирался подслушивать — мало ли, обсуждают сессию или что-то в этом духе. Тем более он прекрасно помнил, как хмыкнул Кристофер при упоминании «особой» комнаты, которую Минхо выбрал в клубе. И помнил, как Феликс едва держался на ногах, ведь его пришлось буквально нести до кровати. Что там произошло в VIP-комнате, Хёнджин знать не стремился. Это ведь всё-таки его нежный и доверчивый Ликси. И хоть они договорились не утаивать друг от друга ничего, некоторые вещи лучше оставлять за закрытыми дверями.       Тем не менее, пара особо громких фраз до него всё же донеслась, и по ним было ясно: Минхо совсем не хотел уезжать. А после и вовсе настаивал, чтобы Феликс вернулся с ним к нему домой. Но тот, к счастью, отказался, сославшись на предстоящую учебную сессию и удобное расположение квартиры ближе к университету.       Уже на пороге Минхо пытался дать целый список рекомендаций и наставлений по уходу: сколько Феликсу нужно отдыхать, что предпочтительно употреблять в пищу, а каких действий лучше избегать. Даже велел Хёнджину связаться с ним в случае чего. Но Хёнджин уже не ребёнок. Он вполне способен позаботиться о своём друге. Поэтому, прищурив глаза и недовольно толкнув щёку языком, он попытался изобразить свой самый гневный взгляд. Минхо, разумеется, понял его по-своему. Только ухмыльнулся хищно, отчего по коже Хёнджина пробежали мурашки и ему захотелось стыдливо отвести глаза. В тот момент он понял одно: с Минхо лучше не играть. И уж точно не показывать свой характер. Уж кто-кто, а Феликс, со своим дерзким нравом, наверняка получил «по полной».       Сейчас Хёнджин задумчиво разглядывает открытые участки тела друга, которые не прикрыты одеялом. А посмотреть там действительно есть на что. Он осторожно проводит кончиками пальцев по шее Феликса, покрытой алыми пятнами от укусов и засосов. Тот тихо смеётся, пытается увернуться от щекочущих прикосновений, но тут же кривится и стонет. Резкое движение явно вызывает боль во всём теле. Но, разумеется, Феликс в этом не признается. Да и по блеску в его глазах видно, что он нисколько не жалеет о случившемся.       — Это ты ещё грудь и живот не видел, — фыркает он и подмигивает одним глазом.       — Не понимаю, что тут смешного, — ворчит Хёнджин. — Тебе с этим, — он кивает на алые отметины, — ещё как минимум неделю ходить и прятать всё под водолазкой.       — А я и не собираюсь ничего прятать и стесняться. — Феликс беспечно пожимает плечами. — Мне приятно чувствовать и видеть на себе… то, что оставил Минхо. Это как напоминание. Разве тебе никогда не хотелось ощущать, что ты принадлежишь Крису? Чтобы каждая боль и каждая усталость были следами вашей связи?       — Это другое, — отмахивается Хёнджин, чувствуя, как к щекам приливает румянец. — Крис ведь не настолько…       — Он главный доминант «Red Lights», — невозмутимо перебивает его Феликс. — И своего брата я знаю достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в одном: с ним тебя ждёт немало открытий.       Отчасти Феликс, конечно, прав. Учитывая скромный перечень кинков самого Хёнджина и ещё более сдержанный список табу у Кристофера, ему действительно многое предстоит узнать о своём доминанте. Вряд ли тот когда-либо принудит его к чему-то без согласия — в этом Хёнджин доверяет ему полностью. Но та тёмная, властная сторона Кристофера, которая раскрывается только в стенах игровой комнаты с момента подписания контракта, до сих пор остаётся почти неизученной. Едва ли хоть один процент из того, на что способен Кристофер, проявился по-настоящему. Пока он будто намеренно щадит Хёнджина и ведёт его за собой постепенно, не торопясь.       Среди прочих мыслей вдруг всплывает одна странная деталь: до их встречи в «Red Lights» Феликс не видел брата несколько лет. А до отъезда Кристофера из Австралии тот был ещё подростком. Неужели Кристофер тогда делился с младшим братом своими тайными, тёмными увлечениями? Маловероятно. Тем более с тем, кто ещё учился в школе. Почему же Феликс говорит о нём с такой уверенностью, как будто знает гораздо больше, чем должен?       Возможно, стоит как-нибудь в более спокойной обстановке спросить об этом невзначай. Между делом.       — Ты готов к последнему рывку? — Феликс ловко меняет тему, переворачиваясь на бок и подсовывая под щёку кулак. — Ещё две недели — и начнётся настоящий ад.       — У меня всё под контролем, — довольно отвечает Хёнджин и перемещается на свою кровать, чтобы выспаться перед учёбой.       Последние недели перед сессией превращаются в полосу выживания: если не катком, то сапогами по каждому студенту проходят точно. Когда тебе кажется, что ты уже подготовлен ко всему, что знания по основным предметам на высоте и ты можешь впечатлить любого преподавателя, нужно не забывать, что это может быть ловушкой. Как только появляется излишняя самоуверенность, обязательно что-то пойдёт не по плану.       Так случается и с Хёнджином, который заваливает первый же зачёт, хотя ещё накануне был спокоен как удав и думал, что всё под контролем. Он был уверен, что на курсе архитектурной живописи точно не споткнётся: рисунок сдан вовремя, доклад по истории развития архитектурного искусства от античности до современности вышел подробным и убедительным, даже с преподавателем налажен контакт. Но, видимо, вселенная решила, что и без того всё слишком сладко. Теперь его ждёт первая в жизни пересдача по глупой, обидной причине — неправильно написанная фамилия в примечании к ссылке в докладе. Как будто кто-то вообще в здравом уме читает эти строчки внизу листа. В результате появился новый, известный только Хёнджину, но выдающийся архитектор.       Вспоминая о своём провале, Хёнджин стоит посреди университетской туалетной комнаты, прикрыв глаза. Мимо снуют другие студенты, кто-то курит неподалёку. Сокурсники, сдавшие зачёт с первого раза, пытаются его поддержать и просят не расстраиваться. Да Хёнджин в принципе и не расстроился как следует, только разозлился, в первую очередь на себя. Потому что знает, в чём причина. Точнее, в ком.       Во всём виной любовные дела и слишком много мыслей: не о курсе, не о проекте, не о художественных перспективах, на которые весь семестр намекал ему профессор Чхве, как лучшему студенту потока. А о холодном взгляде, тихих, как яд, словах и поцелуях Кристофера, от которых сердце выпрыгивает из груди. Его мир с самой первой встречи крутится вокруг одного человека, и Хёнджин это прекрасно осознаёт. Он тратит на него все свои силы, эмоции и внимание. А в голове остаётся сплошной шум из нескончаемых вопросов: «Где он?», «Когда мы увидимся?», «Что он имел в виду, когда сказал это?», «Он доволен мной?».       Вот и результат. Архитектура проиграла войну с «тематической» романтикой.       — Всё из-за него, — бормочет себе под нос Хёнджин тем же вечером, уставившись в потолок над своей кроватью. — К чёрту все эти отношения. Из-за этих «зайчонок», «Джинни», «подвезу, не съем» я сегодня макет чуть не спалил, а теперь ещё и пересдача…       Феликс, обложившийся учебниками, фыркает со своей кровати, не поворачивая головы.       — Если бы я получал монетку каждый раз, когда ты обвиняешь Криса во всех смертных грехах, я бы уже купил себе ту блузку от Louis Vuitton.       — Мне не до шуток, — бурчит Хёнджин. — Я серьёзно. Это всё мешает мне сосредоточиться. Надо… как-то… отстраниться.       Феликс наконец переворачивается к нему и прищуривается.       — Ага. Ты скажи это ему в глаза, когда он будет в десяти сантиметрах от тебя и ласково назовёт тебя «Джинни».       Хёнджин закатывает глаза и накрывается одеялом с головой. Он молчит, но про себя точно знает — Феликс снова прав. И как бы он ни уверял себя в правильности своих поступков, когда с уверенностью решил попросить у Кристофера немного свободы на время сессии, он проваливает эту попытку через пару дней.       В общем-то ничего особенного не случается. Буквально за день до планируемой пересдачи у университета Хёнджин замечает знакомый автомобиль, около которого стоит Кристофер, уставившись в телефон. Они не договаривались о встрече, поэтому для Хёнджина это оказывается сюрпризом, хоть он и убеждает себя, что совсем несвоевременным и не таким уж приятным. Ровно до того момента, пока Кристофер не поднимает на него глаза.       — Если ты продолжишь в том же духе, — бурчит Хёнджин уже в салоне автомобиля и отпивает глоток привезённого для него кофе, после чего сразу морщит нос от удовольствия, ведь напиток ровно такой, как он любит, — меня отчислят раньше, чем я закончу второй курс.       — Не драматизируй, — усмехается Кристофер и, стянув с него шапку, ласково ерошит волосы. — Всего лишь одна пересдача. С кем не бывало?       — Со мной, — продолжает ворчать Хёнджин. — Со мной не бывало.       — Всё будет хорошо, — успокаивает его Кристофер. — Мы просто заедем в одну лавку, потом поужинаем в ресторане, и я прогоню тебя по вопросам.       — Крис, это основы архитектурной живописи, — фыркает Хёнджин, — а не стоматология.       — Я близко знаком с вашим преподавателем, — пожимает плечами Кристофер. — Он дал мне список вопросов для пересдачи. Да, это уже не зачёт «автоматом», но надеюсь, что примечание в докладе ты уже исправил.       — Ну конечно, — негодует Хёнджин. — Разве могло быть как-то иначе? Скоро все будут знать…       — Ты стесняешься меня? — перебивает Кристофер, выворачивая руль на перекрёстке, а потом поворачивается к нему. Его взгляд кажется удивлённым, чуть насупленным, будто в нём смешались лёгкое разочарование и непонимание.       — Нет! — Хёнджин тут же мотает головой, испуганно хлопая глазами. — Нет-нет, Крис, совсем не так! Я просто хотел сказать, что скоро даже на экзаменах мне начнут делать скидку… из-за того, что мы с тобой… ну, ты понял. — Он сбивается и быстро отворачивается к окну, добавляя чуть тише: — А я всю жизнь мечтал добиваться всего сам. Своими силами. Не хочу, чтобы кто-то думал, будто мне что-то достаётся незаслуженно.       — Никто так не подумает, — спокойно отвечает Кристофер, возвратив внимание на дорогу. — Потому что ты работаешь больше, чем кто бы то ни было. Потому что ты умный, упрямый и не боишься трудностей. Я это вижу. И те, кто окружают тебя, — они тоже это видят. В этом можешь не сомневаться.       Автомобиль медленно притормаживает у жилого комплекса, на первом этаже которого пестреют витрины всевозможных магазинчиков. Кристофер глушит мотор и поворачивается к Хёнджину, слегка наклоняясь в его сторону.       — Но я тебя услышал, — мягко продолжает он. — Не буду переступать черту, если тебе это не по душе. Просто помни: если окажешься в трудной ситуации, ты всегда можешь обратиться ко мне. В первую очередь я — стоматолог. И это даёт мне доступ к весьма влиятельным людям, совсем не связанным с Темой. Большинство из них даже не догадываются об этой стороне моей жизни.       Хёнджин тяжело выдыхает и молча кивает. Конечно, в глубине души его тревожит гораздо больше, чем он озвучил. Он боится огласки, косых взглядов и шёпота за спиной. Боится того самого осуждения, в котором ещё совсем недавно сам был мастером. Эта мысль словно занозой застревает в груди, заставляя сердце биться чаще и тревожнее. Но если Кристофер уверяет, что Тема всегда остаётся в тени, а сам он никогда не поставит партнёра в уязвимое положение, Хёнджин тоже будет доверять своему доминанту.       — Пошли, — говорит Кристофер, выходя из машины. — Лавка нас уже заждалась. — Он вдруг усмехается и бросает через плечо: — Кстати, тебе давно пора обзавестись нормальным рюкзаком. Твой буквально разваливается на глазах.       — Он винтажный! — возмущается Хёнджин, выскакивая следом. — И, между прочим, любимый!       Проводить свободное время с Кристофером Хёнджину всегда нравилось. С момента подписания контракта их общение стало более непринуждённым и искренним. Они почти не касаются щекотливых тем вне игровой комнаты, больше говорят о повседневных мелочах, о рутине, как обычная пара, пусть и со своими нюансами. В один из дней Хёнджин обмолвился, что мечтает приобрести новый профессиональный набор для рисования, если сдаст сессию на отлично. Искать дополнительную подработку он пока не решается, ведь учёба забирает слишком много времени и сил, чтобы удержаться на стипендии.       Поэтому, когда Кристофер вдруг сворачивает к скромной стеклянной двери с надписью «Лавка художника», Хёнджин застывает в полном замешательстве.       Магазин оказывается удивительно уютным: здесь пахнет деревом, свежей бумагой и лёгким сладким ароматом чая с пряностями. На стенах развешены архитектурные постеры и эскизы, полки уставлены аккуратными коробками, альбомами и линейками, а каждая вещь словно предназначена для выставки.       — Это… — Хёнджин озирается по сторонам, не веря своим глазам. — Рай?       — Почти, — усмехается Кристофер и кивает в сторону прилавка. — Тебя уже ждут. Заказ оформлен на твоё имя. Считай это авансом за отличную пересдачу.       Хёнджин открывает было рот, чтобы возразить, но тут же захлопывает его, потому что продавец уже протягивает ему безупречно упакованную коробку. Внутри — ровно тот набор инструментов, о котором он говорил. Тот, что мечтательно разглядывал в онлайн-каталоге, не смея даже добавить в корзину.       — Крис… — Его голос едва не срывается. Хёнджин прижимает коробку к груди и глядит на него широко распахнутыми глазами. — Спасибо. Правда.       И Кристофер улыбается. Не своей фирменной, хищной улыбкой доминанта. Не отстранённой вежливостью, как с остальными. Он улыбается тихо и мягко, будто сам хочет запомнить этот момент. Словно для него это тоже что-то очень важное.       Сердце Хёнджина бьётся часто и гулко. Сладкое тепло разливается по телу. Он чувствует, что его видят, слышат, запоминают его слова. Интересуются тем, что для него действительно важно и нужно. И это чувство хочется унести с собой, спрятать глубоко внутри и лелеять, как настоящее сокровище.       Он не хочет ограничиваться сухим «Спасибо» и почти бросается Кристоферу на шею, едва сдерживая этот порыв. Но тот легко берёт его под локоть, направляя к углу внутри магазина, где прячется ещё одна дверь.       — Пойдём, — говорит Кристофер с лёгкой усмешкой. — У нас ещё один заказ у мастера. Заберём его и сразу поедем на ужин. А за ужином тебя ждёт учебный допрос. Так что готовься, Джинни. Я не позволю тебе провалиться.       Стоит ступить в скрытый зал, как приятное чувство счастья вдруг перемешивается с другим колючим ощущением, а едва уловимая настороженность покалывает подушечки пальцев. Всё ещё прижимая коробку с подарком к груди, Хёнджин оглядывается по сторонам. В голове вспыхивает мысль: а не было ли то, в первом зале, просто небольшим подкупом? Мягкой подготовкой перед чем-то куда более серьёзным?       Небольшое помещение окутано приглушённым светом. Вдоль стен располагаются стеллажи, обитые красной тканью и подсвеченные изнутри багровыми лампами. Между полок выстраиваются манекены, демонстрирующие особо эксклюзивные товары с ясно читаемой символикой. Становится очевидно, почему у этого зала нет отдельного входа и почему он так надёжно спрятан от случайных глаз. Здесь бывают только те, кто посвящён.       Пока Кристофер общается с мастером и показывает ему какие-то зарисовки, Хёнджин неторопливо двигается вдоль полок, скользя взглядом по необычному ассортименту. Здесь можно найти буквально всё: от элегантных ротангов ручной работы и паддлов с именной гравировкой до флоггеров, плетей и кнутов чудно́го плетения, с забавными кисточками на концах. На отдельной полке, почти как в игровой комнате Кристофера, разложены кожаные маски — от декоративных до специализированных, предназначенных для более серьёзных сценариев. Рядом — ошейники с поводками: от простых кожаных до изготовленных из ювелирных металлов. Некоторые отчасти напоминают его новое украшение. Теперь ясно, где Кристофер заказывал чокер с подвеской.       Отдельное пространство занимают уже знакомые портупеи, некоторые из которых представлены на манекенах. На особо занимательных экземплярах Хёнджин засматривается с интересом, подмечая про себя, что портупеи привлекают его даже больше наручников.       Повышенное внимание получает сложная ременная конструкция, оплетающая тело от шеи до бёдер, подчёркивая ноги почти вызывающе. Он касается мягкой кожи кончиками пальцев, невольно представляя, как такая будет смотреться на нём самом.       Вторая модель, привлёкшая его, более лаконичная по конструкции, предназначенная только для груди и пояса, но инкрустирована камнями, переливающимися в свете ламп. Судя по стоимости, камни для неё использовались как минимум полудрагоценные. Под пальцами они приятно холодят кожу — до лёгкой улыбки на лице.       Кристофер замечает его интерес и, не теряя времени, просит добавить обе модели к заказу. Хёнджин тихо фыркает, демонстративно морщит нос, но сдержать довольную улыбку не может. Всё-таки его доминант умеет не только командовать, но и баловать.       Также Хёнджина просят выбрать декоративную маску для предстоящего рождественского мероприятия. По словам Кристофера, в клубе планируется закрытая вечеринка-маскарад, где для сабмиссивов именно маска должна быть главным элементом костюма. Хёнджин останавливается на бархатной чёрной, украшенной такими же камнями, что и приобретённая ранее портупея. Идеальное сочетание. В голове уже начинает складываться образ, и вряд ли Кристофер будет против такого выбора.       Мастер демонстрирует им последнюю новинку — специально изготовленную для Хёнджина глухую повязку на глаза. Плотная кожа украшена бисером и камнями, в изящном изломе света маска выглядит почти ювелирным изделием. На внутренней стороне он замечает выбитое на мягкой подкладке имя: Jinnie. У Хёнджина перехватывает дыхание. Это красиво. Это… слишком лично, из-за чего щёки тут же заливает жгучий румянец.       Пик эмоций наступает, когда мастер с невозмутимым видом выставляет перед ними коробку, внутри которой оказывается массивная анальная пробка с пушистым заячьим хвостом. Хёнджин сначала ошарашенно ахает, затем прыскает от с трудом сдерживаемого смеха, но под конец всё-таки не выдерживает и хохочет в голос. Он ведь пошутил, когда впервые намекнул Кристоферу, что среди его арсенала чего-то не хватает. Но теперь, глядя в его серьёзные глаза, понимает: для Кристофера это была не шутка. И «зайчонок» скоро действительно обретёт соответствующий аксессуар, который будет носить, когда доминанту это будет угодно.       К заказу добавляется ещё один предмет — паддл, изготовленный из красного дерева, с выгравированной золотом надписью «Christopher». Назначение сего девайса Хёнджин уже заочно выяснил, погружаясь в гугл-запросы о терминах из контракта. Правда, в их соглашении паддл пока не указан как разрешённый инструмент для порки. Но вот зачем он понадобился Кристоферу прямо сейчас — остаётся вопросом. Может, просто для коллекции. А может… и нет.       Из лавки они выходят, когда город уже окутало вечерним зимним светом. С неба, затянутого серебристыми облаками, неспешно падают белоснежные снежинки, тая на тёплой коже лба и щёк. Отсутствие порывов ветра делает погоду максимально комфортной для прогулок. Хёнджин бы даже прошёлся по украшенным перед Рождеством улочкам, заглянул бы в пару магазинов, чтобы купить подарки для праздника, или сходил на каток. Если бы не одно очень важное «но»: пересдача, назначенная на самую первую пару завтрашнего дня. А он ещё даже не начал как следует готовиться.       До ближайшего ресторана дорога занимает совсем немного времени. Всё ещё не желая расставаться с коробкой художественных инструментов, Хёнджин держит её бережно, то и дело вертя в руках. Периодически он приоткрывает крышку и зачарованно перебирает мягкие кисточки высочайшего качества. Такими рисовать — одно удовольствие.       А вот на крафтовые пакеты из второй лавки он косится с заметной осторожностью, как будто внутри находятся не просто аксессуары, а нечто, способное моментально скомпрометировать его душевное равновесие. Изредка Хёнджин бросает взгляд на заднее сиденье, где те и были оставлены. Вопрос о паддле так и горит на языке, готовый сорваться в любую секунду, но Хёнджин держится, не позволяя себе сболтнуть лишнего. Вдруг Кристофер сочтёт это заинтересованностью, как и с тем самым заячьим хвостом.       В ресторане им предлагают столик в небольшом углублении, скрытом от посторонних глаз. Кристофер, не раздумывая, кивает и утягивает Хёнджина следом за официантом. По дороге до стола он объясняет свой выбор достаточно просто: здесь тише, никто не будет отвлекать, можно спокойно поговорить и пройтись по вопросам без лишнего шума и фона. И Хёнджин внутренне соглашается, хоть и послушно молчит. Действительно, так будет проще сосредоточиться, особенно если предстоит учебный допрос.       Из огромного меню Кристофер снова выбирает овощи и для себя, и для Хёнджина. Никакой тяжёлой пищи, ведь, по его мнению, организм не должен перегружаться перед интеллектуальной нагрузкой. Зато на окончание ужина он обещает заказать десерт для настроения. Хёнджин усмехается, без споров соглашаясь с такой заботой. Кажется, его доминант отлично осведомлён о способах сбалансировать и питание, и дисциплину, и разбавить всё это поощрением.       Хёнджин любит уютные, мягкие свитера. Такие, что греют не только тело, но и душу. Но в обществе Кристофера, как всегда безупречно одетого в дорогой классический костюм, на фоне полумрака и лаконичного глянца интерьера ресторана, он чувствует себя не в своей тарелке. Неловко ёрзая на стуле, он натягивает длинные рукава крупной вязки на ладони и оглядывается по сторонам. Словно случайно оказался на чужом месте. Хотя, похоже, кроме него самого, это никого не беспокоит.       После лёгкого салата они дожидаются кофе и небольшого пирожного. Кристофер с серьёзным видом достаёт сложенный лист формата А4 и раскрывает его, словно экзаменационную карту. Быстро пробегается по пунктам, и Хёнджин отвечает на каждый вопрос без промедления. Оказывается, он действительно хорошо подготовлен. Просто его подвела невнимательность, а преподаватель, возлагающий на него большие надежды, предъявил завышенные требования.       Ошибаться вовсе не постыдно, о чём и заявляет Кристофер, хваля Хёнджина за отличные знания. Хуже — не извлечь из ошибок урока. Хёнджин смущённо улыбается и уверяет сам себя, что не допустит такой невнимательности снова. Пусть лучше не доспит лишний час, но проверит всё до последней запятой не один, а три раза. Ради себя и ради того, кто сидит напротив. Кто верит в него.       — Думаю, — загадочно тянет Кристофер, — ты заслужил поощрение. Скорее заканчивай с пирожным и пересядь ко мне.       Он откидывается на спинку стула, с лёгкой ухмылкой складывая салфетку перед собой. А у Хёнджина внутри внезапно ёкает неоднозначное предвкушение. Такое выражение лица Кристофера не предвещает ничего обычного. В голове мелькает подозрение: может, это снова подарок? Ещё один ошейник?       Хёнджин бы предпочёл просто поцелуй…       Тихий поцелуй в укромном месте, только не здесь. Но Хёнджин всё равно послушно поднимается со своего места и усаживается рядом. А после теряется в моменте, когда Кристофер, не заботясь о чужих взглядах, медленно тянется к нему и целует. Касание его губ мягкое и тягучее, но при этом такое же властное, не терпящее возражений. Захватывающее. Крепкая ладонь ложится Хёнджину на спину, притягивая ближе, а тёплое дыхание Кристофера обжигает кожу за ухом, заставляя дрожать от едва скрываемого волнения.       — Крис… — выдыхает Хёнджин, замирая, когда поцелуй перерастает в чуть более настойчивый. — Не здесь…       — Тогда тише, Джинни, — ласково шепчет Кристофер. — Если зайчонок боится оказаться замеченным, — с лёгкой усмешкой добавляет он и чуть прикусывает его нижнюю губу, — он должен быть потише. Хотя я ничего не имею против того, если на нас даже посмотрят…       Без стеснения пробравшись под свитер второй рукой, Кристофер кончиками пальцев пробегает по напряжённому животу и ловко расстёгивает ремень джинсов. Хёнджин тут же бурно реагирует, возмущённо приоткрывая рот и пытаясь отстраниться. Но, поймав потемневший взгляд доминанта, сразу же капитулирует. Горячая ладонь быстро проскальзывает под брюки и накрывает через нижнее бельё моментально окрепший член, чуть сжимая. С трудом справляясь с неловкостью и испугом, что их могут заметить или услышать, Хёнджин прячет лицо в плече Кристофера. Пытается сдержать и рвущиеся из груди стоны, и охватывающую его дрожь.       Скользнув под боксеры, Кристофер окольцовывает пальцами член и начинает ласки с лёгких поглаживаний, от которых у Хёнджина появляется лёгкое головокружение. Каждое движение ладони отдаётся тёплыми вспышками внизу живота, усиливающимися от напряжения, пронизанного страхом. Едва сдерживая себя, Хёнджин тихо скулит в изгиб шеи Кристофера и выгибается навстречу крепкой груди, словно это может помочь ему спрятаться. Всё остальное меркнет в полутонах ощущений, коротких прикосновений и поцелуев, от которых сердце бьётся в бешеном ритме.       Так быстро он ещё никогда не кончал. Всего нескольких минут умелых ласк хватает Хёнджину для того, чтобы дёрнуться от накатившего оргазма и обмякнуть в объятиях, растворяясь в тихих, ласковых словах похвалы.       — Умница, — шепчет Кристофер, касаясь губами виска. — Мой Джинни — такой хороший мальчик…       — Крис… — хрипло выдыхает Хёнджин, опуская взгляд, в котором смешались смущение и остатки возбуждения. — Зачем?.. Почему именно здесь?       — А почему бы и нет? — с ленивой усмешкой отвечает Кристофер.       Его рука всё ещё поддерживает Хёнджина за талию, а другую, испачканную, он спокойно вытаскивает из-под его белья и тщательно вытирает о сложенное на столе полотенце. Затем, не торопясь, приводит в порядок его одежду, будто ничего особенного не произошло.       — Если мой зайчонок заслужил награду, то место и время — вопрос второстепенный. Я здесь постоянный гость. И если бы захотел арендовать весь зал и попросил персонал уйти, они бы сделали это без лишних вопросов. А мы могли бы…       — Не хочу знать, — сипит Хёнджин, порывисто мотая головой и пряча лицо на его плече. Щёки горят, а внутри всё переворачивается от стыда. Мысль о том, что Кристофер никогда не поставит его в неловкое положение, уже не кажется такой надёжной. — Ты… ты сумасшедший.       Кристофер в ответ лишь тихо смеётся с явным удовольствием и притягивает Хёнджина ближе, награждая коротким, почти невесомым поцелуем.       Остаток вечера проходит в тишине. Хёнджин так и не допивает свой остывший кофе, просто сидит, не сводя взгляда с кромки салфетки. Кристофер оплачивает счёт молча, без комментариев. Когда они покидают скрытый от посторонних глаз уголок, персонал вежливо подаёт им верхнюю одежду и провожает взглядом.       Хёнджин старается ни на кого не смотреть. Но мысль о том, что каждый здесь прекрасно знает, что случилось, и всё равно улыбается, желая им хорошего вечера, не покидает его до последнего. А ощущение обнажённости не уходит, будто под кожей остались отпечатки чужих взглядов, даже если они никогда не были обращены на него по-настоящему.       Небольшое облегчение приходит только в салоне автомобиля, где Хёнджин позволяет себе выдохнуть. Всю дорогу до дома он исподтишка бросает на Кристофера укоризненные взгляды, но тот улыбается в ответ, как будто подобная реакция лишь подогревает его азарт. После долгих уговоров и неодобрительных взглядов несколько крафтовых пакетов из специализированной лавки приходится взять с собой домой. Кристофер напористо уверяет, что образ к предстоящей вечеринке в клубе нужно продумать заранее и для утверждения прислать ему несколько фотографий. Ведь его мальчик должен «блистать» не только своей неоспоримой красотой. Хёнджин морщится, протестуя, хмурит брови, но всё же берёт с собой свёртки. Перед тем как выйти из машины, он всё-таки склоняется к Кристоферу и целует его в уголок губ, коротко и почти по-детски, но с оттенком глубокой привязанности.       На следующее утро гнев, казавшийся утихшим, вспыхивает с новой силой и куда ярче, чем накануне. Хёнджин снова стоит в том же туалете, беспокойно озираясь по сторонам и мысленно проклиная всё на свете. Он злится даже на табличку с запретом на курение, которую все остальные благополучно игнорируют. Закурить вместе с другими сейчас казалось бы спасением. Кто бы вообще узнал, если бы он сделал хотя бы пару затяжек? Но даже сквозь злобу он не может переступить черту. Просто не хочет подрывать доверие Кристофера, ведь тот явно не одобрит такого поведения. И это злит его ещё больше.       Причина проста и абсурдна до комичного: на пересдаче его даже не выслушали. Преподаватель, сияя радушием, лишь поприветствовал его, взял зачётку и сразу же поставил заветные пять букв — «зачёт». Всё. Ни одного вопроса, ни одного замечания, ни одной попытки проверить подготовку. Только тёплая улыбка и добродушный кивок.       Хёнджин едва не рвёт на себе волосы от возмущения. Что такого сказал Кристофер профессору Чхве? Почему лист с вопросами так просто оказался в руках его доминанта? И зачем тогда он вообще ночами корпел над учебниками, если всё решилось за него — кулуарно, по-тихому, за его спиной?       Руки чешутся написать длинное гневное сообщение. Он уже третий раз набирает что-то резкое, но тут же стирает. Слишком много обиды, чтобы выразить её в одном предложении. Кажется, даже стены университета смотрят на него осуждающе, а уж одногруппники — точно. В голове постоянно звучит одно и то же: «Они знают. Все всё поняли. Думают, что я добился зачёта не своим трудом».       Но именно в тот момент, когда он вот-вот готов выплеснуть свою ярость, экран телефона вспыхивает входящим сообщением: «Я знаю, что ты злишься. Но я хотел как лучше». Гнев сразу же отступает, смазанный чем-то похожим на благодарность. Неразумную, нелогичную, но тёплую благодарность. Высказаться Хёнджин всё равно собирается. Пусть позже. Пусть не сгоряча. Но обязательно сделает это. А пока… пока он глубоко вдыхает, выпрямляется и выходит из туалета с поднятой головой. Он не слетит со стипендии. Он не даст никому усомниться, что этого «зачёта» он всё равно был достоин. И пусть Кристофер вмешался, но он ведь правда хотел как лучше. Или почти лучше.       Вечер четверга оказывается единственным свободным окном, чтобы выполнить просьбу Кристофера и окончательно подобрать образ к предстоящему мероприятию. Уже завтра состоится одно из самых масштабных событий года, где, как было обещано, пройдёт яркая и запоминающаяся публичная сцена. К счастью, Хёнджин участвовать в сессиях не будет, и за это он мысленно благодарит небеса. А так как вечер был запланирован заранее, Кристофер оставил эту неделю без индивидуальных игр. Остаток выходных они просто проведут вместе, гуляя по городу без расписания и ролей. Это звучит как передышка. Почти.       Из шкафа Хёнджин достаёт любимую белоснежную рубашку, которую обычно надевал лишь по особым случаям. Там же находит чёрные узкие брюки с безупречной посадкой. Из аккуратно сложенных пакетов он извлекает праздничную маску на глаза и лаконичную портупею в тон, украшенные переливающимися камнями. Рубашку заправляет в брюки, а поверх неё натягивает ременную систему. Волосы слегка взъерошивает пальцами, будто невзначай, но добиваясь нужной небрежности, и надевает маску. Быстрый снимок перед зеркалом, и вот он уже сидит на краю кровати, листает фото, прежде чем отправить Кристоферу.       Выглядит… достойно. Даже слишком.       Нервно покусывая нижнюю губу, он отправляет фото адресату и уставляется в экран. Ответ приходит почти мгновенно.       «Попробуй расстегнуть пару верхних пуговиц рубашки. И… что за серьёзное лицо, зайчонок?» — светится в чате KakaoTalk.       А, вот значит как? Кристофер ждёт раскрепощённости? Отлично. Хёнджин знает, как произвести впечатление. Даже слишком хорошо.       Он расстёгивает не пару, а сразу три пуговицы, чем слегка приоткрывает грудь. Ворот рубашки сдвигает к плечу, обнажая ключицу и создавая вызывающе-интимный образ. Вспоминает про ошейник с подвеской и быстро украшает им шею. На запястья надевает парные кожаные браслеты, которые они с Феликсом однажды приобрели в знак нерушимой дружбы. Губы, чуть припухшие после лёгких покусываний, медленно облизывает и чуть надувает, добавляя каплю пошлости. Свободной от телефона рукой оттягивает ремешок портупеи, нагибаясь чуть вперёд. Ещё несколько кадров, и новые фотографии уже летят в чат.       Хёнджин едва сдерживает усмешку, представляя реакцию. И не ошибается.       «Идеально…» — почти сразу вспыхивает на экране, а следом ещё одно сообщение: «Только такого тебя мне будет страшно оставлять без присмотра».       Эффект достигнут. Теперь можно немного выдохнуть. Тем более, судя по настенным часам, Феликс должен вернуться из университета с минуты на минуту. Хёнджин аккуратно вешает брюки и рубашку, чтобы не тратить время на дополнительную глажку. Портупею, ошейник и браслеты временно убирает обратно в пакет, но взгляд цепляется за другое. Он замирает на секунду, колеблясь. Касается пальцами мягкой кожи ремней, будто проверяя реальность происходящего, и вновь бросает взгляд на часы. Должно хватить времени…       Не теряя ни секунды, он достаёт вторую портупею, швыряет её на кровать и сбрасывает с себя нижнее бельё. Оставаясь в одних тёплых носках, склоняется над сложной ременной конструкцией, пытаясь понять, с чего начать. Решает приступить с бёдер. Быстро застёгивает тонкие ремешки на ногах, но почти сразу жалеет. Логичнее было бы начать с груди, ведь застёжки на спине без помощи даются с трудом. Времени на переодевания всё меньше, и он, слегка чертыхаясь, продолжает борьбу с креплениями, пока не чувствует тёплые ладони на спине.       — Неправильно надеваешь, — хрипловато ворчит Феликс. — Сначала нужно затянуть на груди, а потом уже разворачивать назад.       — Как будто я сам этого не понял, — обиженно цедит Хёнджин, но покорно отдаёт ремни в руки Феликса. — Ты когда успел вернуться?       — Когда ты тут пыхтел, как старик, — усмехается тот и затягивает ремни с особым усердием.       Как только Феликс заканчивает с последней пряжкой, на обнажённую ягодицу неожиданно прилетает звонкий шлепок. Хёнджин резко ойкает, а в следующую секунду из-за спины слышится заразительный смех. И только тогда он осознаёт, что всё это время стоял спиной к Феликсу, нагнувшись, совершенно голый. Щёки вспыхивают от стыда, в груди поднимается волна возмущения и досады оттого, что друг даже не подумал притвориться серьёзным. Хёнджин выпрямляется, бросая прищуренный взгляд на Феликса, уже устроившегося на своей кровати с ногами и поднявшего руки в примирительном жесте.       — Ну, пошутил. — Тот невинно разводит руками. — Как будто в первый раз…       — Тц, — раздражённо цыкает Хёнджин. — Ты так и будешь пялиться?       — Конечно, — честно отвечает Феликс, ухмыляясь довольным, нашкодившим котом. — Давай, глянь на себя хоть. В зеркало.       И Хёнджин, впервые ощущая странное смущение перед Феликсом, медленно подходит к зеркалу в дверце шкафа.       Зрелище… ошеломляет. Сложное переплетение ремней подчёркивает ноги, обвивает бёдра, изящно скользит по животу, поднимаясь к груди и плечам, где превращается в почти ювелирное украшение. Сексуально. Даже чересчур. Хёнджин ощущает, как пульсация возбуждения накатывает волной. Отражение вызывает откровенную физическую реакцию, которую невозможно игнорировать.       За спиной слышится восхищённый выдох:       — Чёрт, Джинни… — Голос Феликса становится неожиданно низким и грубым. Он хватается за подушку, быстро кладёт её на колени, и из груди Хёнджина вырывается фырканье. — Это охуенно. Если честно, я бы…       — Дурак, — бормочет Хёнджин, прикрывая лицо руками, чтобы хоть немного спрятать внезапно вспыхнувший румянец.       Если ему так неловко стоять вот так перед Феликсом — самым близким другом, с которым они прошли через всё, — то как он вообще собирается появиться в таком виде перед Кристофером?       Он никогда не стеснялся своего тела, знал, как выгодно подчеркнуть фигуру, был уверен в себе. Но сейчас… Простая портупея обнажает не только его тело — она раздевает до эмоций. Потому что предназначена не для кого угодно. И не для чего угодно. Возбуждение пульсирует где-то внизу живота и становится почти невыносимым. Хёнджин отходит от зеркала, торопливо возвращается к кровати и быстро снимает ремни, не позволяя себе больше ни секунды поддаваться этому ощущению.       — А ты? — спрашивает Хёнджин после недолгого молчания, уже переодетый в домашнее. — Решил, в чём завтра пойдёшь в клуб?       — Минхо уже всё придумал. — Феликс небрежно пожимает плечами. — Я ему доверяю.       — Похоже, ваши игры просачиваются в быт, — протягивает Хёнджин с лёгкой усмешкой, вытягиваясь на кровати и устраиваясь поудобнее на подушке. — Где-то читал, что некоторые доминанты предпочитают контролировать и повседневную жизнь.       — Ага, — отзывается Феликс с коротким, почти обиженным фырком. — Вот только этим играм осталось несколько недель…       — Вы так и не продлили контракт? — осторожно уточняет Хёнджин, поворачиваясь к нему.       — Ты бы узнал об этом первым, — тихо отвечает Феликс, затем отворачивается к стене и натягивает на себя одеяло, даже не удосужившись снять одежду.

***

      Когда Хёнджин представлял себе рождественское мероприятие в «Red Lights», он и подумать не мог, что всё будет настолько масштабно. Посетителей в клубе оказывается вдвое больше, чем в любой из его прошлых визитов. Атмосфера — наэлектризованная, почти празднично-хаотичная.       Обнажённых официантов, привычно ползающих на четвереньках, в этот раз не видно. Вместо этого весь персонал одет в униформу: белоснежные полупрозрачные рубашки с расстёгнутыми пуговицами, строгие тёмные брюки или шорты и одинаковые красные маски с чёрной окантовкой — по всей видимости, чтобы отличать их от гостей, решивших примерить похожий образ. В этот раз к подготовке мероприятия Кристофер явно подошёл с особой серьёзностью, убрав слишком откровенные образы своих сотрудников.       Хёнджин первое время чувствует себя неуютно. Слишком уж просто он выглядит в простой рубашке с портупеей и брюках среди этого театра. Его начинает тревожить мысль, что кто-то может принять его за одного из обслуживающих. Он то и дело поправляет ошейник — свой личный знак принадлежности доминанту. Лишь так он может быть уверен, что его не тронут по ошибке. А переливающаяся камнями маска выделяет его из толпы снующих в разные стороны официантов.       Сразу по прибытии Кристофер оставил Хёнджина у входа в один из залов и, извинившись, удалился в свой кабинет переодеться. Пришлось остаться одному. И как бы Хёнджин ни старался сохранять уверенность, одиночество в этом огромном, наполненном людьми и ожиданием пространстве ощущается особенно остро. Он бродит по залу, выискивая хотя бы одно знакомое лицо среди сотен и одновременно осматривая обстановку.       Хотя освещение в залах и осталось прежним, подчёркивающим атмосферу клуба, кое-что всё же изменилось. По углам и вдоль стен появились аккуратные рождественские венки с тематической символикой. Местами на полках установлены имитации горящих свечей, мягко мерцающие под потоком приглушённого света. Но на некоторых полках свечи остались настоящие. Были ли они здесь раньше, Хёнджин не уверен. Узкие и широкие, из плотного воска светлого или красного оттенка, с резьбой по телу, они выглядят одновременно красиво и… настораживающе. Точно такие же он видел в той лавке, куда водил его Кристофер. Тогда он постеснялся спрашивать, но дома всё же нагуглил их назначение и теперь, мимоходом скользнув взглядом по ним, едва сдерживает внутреннюю дрожь.       Он как раз вглядывается в одну из полок, когда чья-то ладонь ложится на его плечо. Хёнджин вздрагивает, но тут же узнаёт улыбку, обернувшись. Минги. Тот легко и по-дружески обнимает его, словно они не преподаватель и студент, а старые, проверенные временем хорошие знакомые. И в этот момент одиночество немного отступает.       Минги выглядит потрясающе. Высокий, статный, в ослепительно белом костюме, с идеально выглаженной рубашкой и лакированными туфлями. Светлые волосы аккуратно зачёсаны за уши. Он буквально светится, чем притягивает заинтересованные взгляды сабмиссивов и вызывает одобрительные улыбки у доминантов. Рядом с ним Хёнджин ощущает себя чуть увереннее и без стеснения берёт один из бокалов шампанского, которые разносят на подносах официанты между гостями.       Спустя какое-то время шампанское приятно отдаёт прохладой в горле и игристыми пузырьками в крови, а пространство вокруг перестаёт казаться таким чужим. Даже небольшое «но», которое Хёнджину придётся скрывать на протяжении всего вечера, уже не кажется дискомфортным. Разговор перетекает в более расслабленный. Минги делится, что скоро в клуб должен прибыть его саб, и он с радостью познакомит Хёнджина с ним. Но, заметив его растерянный взгляд, зачем-то уточняет, что отношений за пределами клуба у них нет — всё только в рамках контракта «Red Lights». Именно тогда к их небольшой компании присоединяются Чанбин и Сынмин.       Чанбин, как всегда, выбивается из общей канвы вечера. Одет он чуть небрежнее остальных, но ни капли не теряет харизмы. Тёмные волосы слегка растрёпаны, создавая ощущение непринуждённой дерзости. Короткий бежевый пиджак с тёмной вышивкой из переплетённых букв «СВ», под ним облегающая чёрная майка с золотистой эмблемой. Широкие брюки ниспадают мягкими складками, цепляясь за его крепкие бёдра и мерцая каскадом металлических цепей при каждом шаге. Он словно сошёл с постера модной альтернативной рекламы — уверенный, самобытный и притягательный.       Сынмин, в отличие от своего доминанта, кажется вышедшим из какой-то сказки или, скорее, с борта роскошного пиратского фрегата, возглавляемого неустрашимым и слишком красивым капитаном. Его волосы уложены безупречно, ни единой выбившейся пряди. На шее поблёскивает знакомый ошейник с кулоном-косточкой. Прозрачная обтягивающая белая футболка под белоснежным корсетом подчёркивает линию талии и изгибы тела, а классические шорты выше колен в том же оттенке придают образу невинности — обманчивой, разумеется. На стройных ногах красуется крупная белая сетка, словно паутина, оплетающая кожу. Завершают образ высокие белые берцы со шнуровкой, идеально начищенные, словно он ни разу в них не ступал по земле. Его лицо украшает сверкающая белоснежная маска, переливающаяся в свете ламп, а губы — провокационно алые, в неожиданном, но точном акценте. Он выглядит как вызов. И вместе с Чанбином они похожи на два полюса одного магнита: тёмная энергия и ослепительное искушение.       Сынмин без тени смущения обнимает Хёнджина так тепло и по-дружески, будто они знакомы целую жизнь. Чанбин, напротив, лишь оценивающе оглядывает его с ног до головы, и на лице его появляется лукавая улыбка, слишком уж знающая… Будто он в курсе одной маленькой тайны, которую Хёнджин не осмелится никому рассказать.       А сам Хёнджин в этот момент думает только об одном: лишь бы на предстоящей публичной сессии не выступала эта парочка. Есть что-то трепетное в образе такого светлого, внешне чистого Сынмина, что мысль о том, как его снова могут распять на кресте, кажется… почти кощунственной, вызывающей странное, необъяснимое сожаление.       К их компании практически сразу присоединяется ещё один мужчина. Незнакомец выглядит так, что от него буквально невозможно отвести взгляд. Его фигура словно выточена скульптором. Крепкая, мускулистая грудь едва прикрыта распахнутым белым пиджаком и лёгкой шёлковой блузой, разрез которой идёт V-образным вырезом от имитированного корсета на поясе до широких плеч. Длинная цепочка с подвеской, инкрустированной камнями, доходит до солнечного сплетения. Белоснежные брюки подчёркивают линию бёдер, а тёмный медовый оттенок кожи контрастирует с одеждой так, будто сама природа подбирала ему цветовую гамму.       Тёмные волосы мужчины аккуратно зачёсаны, глянцевые локоны, уложенные гелем, ниспадают на высокий лоб. На лице с острыми скулами — тонкие губы, изогнутые в хищной полуусмешке, и прищур, от которого по спине пробегают мурашки. Он выглядит опасно, даже необузданно. И, судя по реакции окружающей их толпы, многим совершенно неважно, заняты ли они другими доминантами — его взгляд всё равно заставляет их сердца сбиваться с ритма.       — Хёнджин, познакомься, — с лёгкой улыбкой говорит Минги. — Это Чой Сан. Мой старый знакомый и одна из влиятельнейших фигур этого места.       Сан открыто изучает Хёнджина с явным интересом, как новичка привилегированного клуба. Его взгляд задерживается на обнажённом участке груди, не прикрытом рубашкой, и Хёнджин инстинктивно хочет застегнуть все пуговицы до подбородка. Язык мужчины скользит по губам, а взгляд становится ощупывающим. Кожа зудит от навязчивого внимания, хочется стереть с себя странный липкий осадок, остающийся после таких зрительных прикосновений. Но затем Сан замечает ошейник, и всё меняется. На его лице появляется неподдельное уважение, и он протягивает руку.       — Рад познакомиться. — Его голос звучит низко, тягуче. С той внутренней силой, от которой хочется либо расправить плечи, либо опустить глаза. — Рад, что Кристофер... — Взгляд снова скользит к ошейнику. — Подобрал себе такого… прекрасного мальчика.       Хёнджин еле сдерживается от таких выражений. Слово «подобрал» режет по самолюбию. Он никогда не был бесхозным щенком. Его не нашли на обочине. Он не просился. И уж точно не стоял в очередях на кастинг сабмиссива. Это Кристофер выбрал его, несмотря ни на что. Он уже открывает рот, чтобы возразить, но не успевает этого сделать.       — Не уверен, что я его подбирал по каким-то требованиям, — звучит знакомый, глубокий голос у него за спиной. Кристофер появляется словно воплощение силы и безупречного стиля, обнимает Хёнджина за талию и мягко притягивает к себе. — Это было… счастливое совпадение.       Мужчины здороваются короткими кивками и рукопожатиями, погружаются в обсуждение предстоящего вечера, кто-то восхищается масштабностью мероприятия, но Хёнджин не слышит ни слова. Его внимание приковано только к Кристоферу.       На нём белые брюки, строгие и идеально сидящие, со сверкающей цепью, спадающей с пояса, и туфли в тон. А сверху… ничего, кроме длинной белоснежной шубы с густым мехом, свободно ниспадающей с плеч и оставляющей грудь полностью открытой. На груди красуется длинная золотая цепь с кулоном-звездой, состоящей из россыпи бриллиантов. При каждом движении мышцы под кожей перекатываются, словно говорят: власть здесь — моя. И всё вокруг замирает. Хёнджин видит только его. Никто в этом зале не сравнится с его доминантом. Кристофер — не просто хозяин клуба. Он — воплощение самого страшного греха. Господин целой вселенной, у ног которого лежал целый мир, но среди всего этого великолепия Кристофер выбрал Хёнджина.       В какой-то момент к их компании присоединяются Феликс и Минхо. Хёнджин, всё ещё слегка заворожённый образом Кристофера, с трудом промаргивается, чтобы переключиться и приветствовать друга с его доминантом кивком головы.       На мгновение ему даже кажется, что половина доминантов «Red Lights» заранее сговорилась, выбрав одну цветовую гамму. Минхо ничуть не выбивается из общего стиля: на нём безупречно скроенный классический белый костюм, под которым надета строгая чёрная водолазка, подчёркивающая линию шеи. Завершает образ лаконичная серебристая цепь — простая, но незаурядная деталь, делающая весь образ сдержанно ярким и подчёркнуто авторитетным. На фоне броской эклектики зала его строгость смотрится почти вызывающе.       Феликс же выглядит его противоположностью. Обычно собранный до кончиков пальцев, всегда изысканно подобранный даже в спортивных образах, сегодня он будто нарочно отказался от утончённости. На нём свободные голубые джинсы, едва удерживающиеся на талии с помощью ремня, а штанины пересечены хаотичными линиями молний. Такая же джинсовая куртка свободно висит на плечах, а под ней — ничего. Зато грудь и шея сплошь усеяны следами: уже светлеющими и совсем свежими засосами и укусами, оставленными с определённым намерением. Его это, похоже, нисколько не смущает. Наоборот, он носит их как трофеи. Вместо привычной металлической цепи шею Феликса охватывает широкий кожаный ошейник белого цвета, к которому прикреплён длинный поводок, конец которого уверенно сжат в руке Минхо. На лице — простая белая кожаная маска, гармонирующая с ошейником.       Хёнджин, лишь мельком скользнув глазами по другу, невольно приподнимает бровь в немом вопросе. Феликс перехватывает этот взгляд и в ответ довольно улыбается. Ни стеснения, ни неловкости, только гордость и уверенность. Он словно говорит: «Мне так хорошо, как никогда». Хёнджин решает не задавать лишних вопросов. Лишь делает глубокий вдох и пытается сосредоточиться на разговоре, чтобы не показаться неловким или чужим в этой компании.       — Минни! — слишком громко восклицает Феликс, и его низкий голос разрезает шум зала.       Разговоры мгновенно затихают, взгляды окружающих оборачиваются в его сторону. Феликс же не сводит глаз с открытого предплечья Сынмина, на коже которого чётко видны шрамы разной степени давности и глубины.       Хёнджин знает, что его другу данная тема слишком близка. Он неоднократно слышал от него рассказы о подростковом возрасте, когда врождённое бунтарство толкало на необдуманные поступки, а селфхарм не казался пустым звуком. Да и сам Хёнджин прекрасно понимает, как появляются подобные метки, особенно после того, как однажды случайно наткнулся на статью о knife play. Данная практика достаточно часто встречается в парах, предпочитающих особо серьёзные игры.       Пока Феликс будто тонет в собственных воспоминаниях, Сынмин, не отводя взгляда, смотрит на него с лёгкой, почти лукавой улыбкой. Их взгляды встречаются. Феликс часто моргает, словно возвращаясь в реальность, и срывается на вопрос, который явно тревожит его:       — А почему ты их не сведёшь?       Осознаёт, что сказал это вслух, Феликс слишком поздно. В компании повисает тишина. Несколько взглядов становятся напряжёнными, отчасти даже осуждающими. Минхо поджимает губы и, судя по реакции, уже готов отвесить Феликсу подзатыльник. Видимо, в этих кругах подобные вопросы задавать не принято. Но Сынмин лишь усмехается, будто ждал именно этого.       — Зачем? — спокойно отвечает он, пожимая плечами. — Это мои метки. Моя история. Мои боевые шрамы, если хочешь. Они напоминают мне, кто я есть, и помогают чувствовать, что жив. Что нужен.       Сильные руки Чанбина обнимают его сзади, крепко прижимая к себе. Сынмин довольно прикрывает глаза, уютно устраиваясь в этих объятиях, и тихо гудит, будто мурлычет. А Феликс, кажется, начинает понимать, кивает чуть смущённо, но искренне, и улыбается в ответ.       — Да ты и сам, кстати… — вдруг добавляет Сынмин, кивая в сторону его шеи и плеч, — весь меченный.       Широко усмехаясь, Сынмин показывает на фиолетовые следы от засосов и укусов. Это разряжает обстановку, несколько человек негромко смеются. Минхо фыркает, пряча усмешку в кулаке. Как раз в этот момент кто-то из доминантов начинает обсуждать одну из пар, которая вскоре окажется на сцене. Хёнджин облегчённо выдыхает, понимая, что Сынмин и Чанбин публику развлекать сегодня не планируют. Но один из участников предстоящей сессии уже направляется к ним и привлекает к себе почти всё внимание. Чонин.       Он молод. Возможно, даже слишком для того впечатления, которое производит. Но юность не мешает ему излучать уверенность и притягательную силу, от которой внутренне отступают даже опытные доминанты. Его ледяной взгляд кажется пронизывающим, но лёгкая полуулыбка делает его образ почти дружелюбным.       Хёнджин ненароком вспоминает их первую встречу. Тогда Чонин показался отталкивающим, даже немного пугающим. Но это был совсем другой вечер, как и совсем другой Хёнджин. Тогда он ещё не знал, что значит принадлежать, а все вокруг казались чужими и слишком неправильными. Сейчас же он может позволить себе смотреть иначе, через призму пусть и небольшого, но опыта. И в Чонине он теперь видит не угрозу, а силу, граничащую с уважением.       На нём широкие чёрные брюки и того же цвета эффектный асимметричный полужилет-полупиджак. Справа под кожаным жилетом виднеется оголённое плечо. Слева — пиджак, украшенный белыми камнями и замысловатой вышивкой, полностью прикрывает руку. Правая ладонь уже облачена в длинную кожаную полуперчатку тёмно-красного оттенка, достигающую середины предплечья, а по плечу туго затянут тонкий ремешок в тон перчатки.       Чонин подходит ближе, легко и уверенно здоровается с мужчинами, пожимает руки и обменивается парой слов. Но, извинившись за спешку, ведь ему ещё готовиться к сессии, разворачивается в другую сторону. Прежде чем уйти, бросает взгляд на Хёнджина и… подмигивает.       Казалось бы, мимолётный жест. Но в груди Хёнджина будто ударяет током. Он ловит себя на мысли и не понимает, почему все они сегодня смотрят на него… так? Может быть, дело в Кристофере? Возможно, его доминант уже дал понять друзьям и знакомым, кто такой Хёнджин для него. И вовсе не было никакой нужды в официальном представлении, ведь они — уже пара, о чём все в этом зале знают.       Пока Хёнджин всё ещё блуждает в растерянности собственных мыслей, атмосфера в кругу мужчин резко меняется. Ранее невозмутимый Минхо теперь выглядит хмуро: его взгляд напряжённо прикован к фигуре, только что подошедшей к Сану.       Незнакомец молод, строен и высок, с грациозными, почти кошачьими движениями. В его облике сквозит дерзость, уверенность и вызывающая лёгкость. Словно он не просто чувствует себя свободно, а наслаждается этим. На нём идеально сидящий чёрный классический костюм, но под пиджаком ничего не надето. Из-под лацканов виднеется гладкая кожа груди, шея подчёркнута строгим ошейником с шипами, который он с гордостью носит не как символ подчинения, а как знак власти над собственной непокорностью. Чёрная атласная маска на лице делает его образ законченным, сдержанно элегантным и в то же время опасным. Под стать самому Сану. Он расслабленно, практически по-хозяйски, обнимает своего доминанта за плечо так, словно между ними нет никаких запретов и границ.       — Уён, — произносит Сан чуть более мягко, чем прежде. — Познакомься. Это, — он указывает рукой на Хёнджина, — Хёнджин. Новый саб Кристофера. А это, — с насмешливым прищуром поворачивается к Феликсу, — Феликс. Помнишь, я рассказывал тебе о нём?       Уён, не отрывая взгляда от Феликса, хитро улыбается.       — Ты тот самый мальчик, который получил грант? — Его голос звучит будто бы ласково, но с толикой веселья и явной провокацией. — Сан действительно много о тебе говорил в самых ярких красках. Особенно о том, насколько талантлив ты оказался. Мне бы хотелось познакомиться… поближе.       Уён подмигивает Феликсу, и того будто подменяют. Осанка Феликса распрямляется, в лице появляется тот дерзкий огонёк, который Хёнджин помнил ещё с их первого знакомства.       Минхо, напротив, чуть ли не взрывается. Его губы сжимаются в тонкую линию, глаза гневно прищуриваются, рука сжимает поводок. Едва бросив короткое извинение, он с усилием дёргает Феликса за собой. Тот сопротивляется, всем видом выражая протест. И прежде чем послушно последовать за Минхо, бросает в его спину фразу, от которой у Хёнджина внутри всё сжимается:       — Я помню, что ты пока ещё мой доминант, Минхо, — шипит Феликс, акцентируя внимание на словах. — Но, может, я тоже присматриваюсь… На будущее.       Громкая реплика обрывает все разговоры, но уже в следующую секунду в кругу раздаётся смех. Кто-то просто фыркает, кто-то не сдерживает веселья, кто-то шепчет вслед уходящим: «Живой мальчишка, ничего не скажешь».       — Минхо нужно время от времени встряхивать, — с усмешкой замечает Сан. — А то упустит своего мальчика.       — Главное — не переборщи, — добродушно отзывается Кристофер и легко хлопает его по плечу.       Хёнджин же, наблюдая за происходящим, ощущает странную смесь собственной неловкости, одновременного восхищения и тревоги за Феликса… и ещё какое-то странное, щемящее сочувствие к Минхо. Может быть, потому, что впервые увидел доминанта неидеальным. Настоящим, живым человеком, способным не только контролировать и подчинять, но и чувствовать. А зная натуру Феликса, Минхо действительно может быть непросто, пока он окончательно не приручит его.       Сгруппировавшиеся компании медленно рассредотачиваются по залу, устраиваясь перед сценой. Сегодня здесь больше стульев, чем обычно, но и их не хватает. Многие остаются стоять вдоль стен. Минхо с Феликсом, как и Чанбин с Сынмином, будто нарочно держатся в стороне, не занимая места в первых рядах.       Хёнджин, следуя за Кристофером, оглядывается по сторонам, стараясь справиться с нарастающей паникой. Он уже привык быть среди этих людей и научился дышать в их среде. Но к публичным сессиям до сих пор не готов. Мысль о том, что прямо у всех на глазах кого-то будут пороть, ломать, ставить на колени, пугает его до дрожи.       Сегодня большинство гостей одеты наряднее и сдержаннее, чем обычно. Полуголые тела мелькают лишь изредка. В основном сабы облачены в элегантные или, наоборот, вычурно-помпезные наряды, дополненные эксклюзивными ошейниками и браслетами, украшенными рюшами и камнями.       Место Кристофера оказывается на левом краю первого ряда. В отличие от прочих, его кресло с высокой мягкой спинкой, обитой кожей, и широким сиденьем. Хёнджин, присаживаясь на колени своего доминанта, весело хмыкает, мысленно сравнивая его с троном, пусть и довольно скромным. Но удобно устроиться не получается — секрет, надёжно спрятанный внутри него, сразу же даёт о себе знать небольшим дискомфортом. Хёнджин непроизвольно ёрзает, пытаясь найти положение, в котором сможет хотя бы немного расслабиться. Чтобы отвлечься, он поворачивает голову к Кристоферу.       — Значит, Чонин с Джисоном будут сегодня на сцене первыми? — Он смущённо отводит взгляд. — Снова порки?       — Разве что совсем немного, — успокаивает его Кристофер. — Думаю, сегодня они покажут пет-плей.       Хёнджин едва слышно выдыхает. По короткому названию практики он сразу догадывается, о чём речь, и это ободряет. Прислонившись лбом к плечу Кристофера, он цепляется ладонями за края его шубы и перебирает между пальцев мягкий мех.       — Чонин… интересный, конечно, — говорит он неуверенно, будто между делом. — На вид он даже младше меня.       — Так и есть, — легко соглашается Кристофер. — Он младше тебя на год.       — И давно он… в Теме? — задаёт вопрос Хёнджин, скорее чтобы не дать разговору затихнуть.       — На самом деле — нет. Примерно два года. И начинал он совсем не с той роли, в которой ты его видишь. Он пришёл ко мне юным сабом.       — Правда? — Хёнджин с удивлением поднимает голову. — Но ты же говорил, что обычно люди сразу знают, кто они.       — В большинстве случаев — да. Но бывают исключения. Редкие, но яркие. Я всего за пару сессий понял, что в Чонине кроется другой потенциал. Направил, и он быстро раскрылся.       — А бывает так, что человек вообще не может определить свою роль? — неожиданно спрашивает Хёнджин.       — Бывает, — спокойно отвечает Кристофер. — Их называют свитчами. Но таких немного.       — А я… — начинает было Хёнджин, но не успевает договорить.       — Нет, — перебивает его Кристофер резко и уверенно. — Ты не из таких.       — Ясно… — с лёгким разочарованием выдыхает Хёнджин и снова прячет лицо на его плече. Попытка — не пытка.       Справа от них тем временем усаживается Минги, удобно устраиваясь, закинув ногу на ногу. Хёнджин тепло улыбается ему. Хоть одно знакомое лицо в окружающем их безумии позволяет почувствовать себя более безопасно. В этот момент к ним подходит тот самый саб, о котором Минги недавно упоминал.       Его образ провокационный и откровенный, выбивающийся из общей массы: короткие кожаные шорты, подчёркивающие округлые ягодицы, и широкий ошейник с длинным поводком, который тут же передаётся в руки Минги. Саб без слов опускается на колени и склоняет голову на его бедро, будто не видит никого вокруг.       Но ошеломляет Хёнджина вовсе не внешний вид… А татуировка. Тот самый дракон, раскинувшийся от ключицы до рёбер. Он бы узнал её из тысячи, и уже через секунду, затаив дыхание, переводит внимание на лицо саба.       Шок накрывает, как ледяной удар током. Словно Хёнджина только что окатили холодной водой без предупреждения. Мужчина, уловив его взгляд, медленно поднимает глаза. Приоткрывает губы, будто хочет что-то сказать, и застывает, не зная, куда себя деть.       — Хёнджин, познакомься, — негромко говорит Минги, взъерошивая волосы саба. — Это Юнхо. Я ведь рассказывал тебе о нём…       Первое оцепенение быстро сменяется целым взрывом эмоций. Шок, обида, след боли, а за ними — чувство превосходства. Всё внутри сжимается и одновременно наполняется странным, почти сладким ликованием.       Юнхо. Тот самый Юнхо, который когда-то растоптал его чувства и подорвал уверенность в себе, разбив сердце на миллиарды осколков. Только теперь этот человек сидит на полу, с ошейником, у чужих ног, когда место Хёнджина на коленях доминанта. Забавно.       Уголки губ Хёнджина поднимаются в ледяной, почти сучной улыбке. Затем вырывается короткий смешок, который тут же поддерживает Кристофер, крепче обнимая его в знак поддержки.       Минги бросает взгляд на окаменевшего Юнхо, потом — на смеющегося Хёнджина, и сам легко усмехается.       — Кажется, вы уже знакомы, — говорит он с полуулыбкой.       — Нет-нет! — тут же отзывается Хёнджин и поворачивается к нему, делая голос немного громче. — Но я очень рад познакомиться. — Он нарочито подчёркивает каждое слово.       Публика взрывается гулким улюлюканьем, и все взгляды обращаются к сцене. На невысоком подиуме уже стоит странная конструкция, отдалённо напоминающая гильотину: вертикальная стойка с перекладинами, а на верхней, особо широкой, имеется несколько отверстий разного диаметра. Очередное приспособление для фиксации, машинально отмечает про себя Хёнджин.       На середину сцены уверенно выходит Чонин, сияя обворожительной улыбкой. В руке он держит длинный поводок, прикреплённый к ошейнику. Следом, с опущенной головой, покорно ступает Джисон. На нём полупрозрачная тёмная сетка с длинными рукавами, поверх которой надета чёрная портупея с металлическими клёпками. Его ягодицы обтянуты короткими шортами из лакированной кожи. Завершают образ пушистые ушки и длинный хвост, выглядывающий из прорези в шортах. То же самое, что и его заячий хвост… Мысль об этом заставляет Хёнджина поёжиться и неловко заёрзать на коленях Кристофера.       Чонин кланяется, и публика встречает его шквалом аплодисментов. Когда шум стихает, он строго обращается к своему «зверьку»:       — Сони, поприветствуй зрителей, как положено.       Джисон в ту же секунду падает на четвереньки, садится на пятки и поджимает руки к груди, имитируя повадки дрессированной собаки.       — Гав! — заливисто проносится по залу. Смех и одобрительный гул прокатываются по рядам.       Представление продолжается. Зрители явно находятся в восторге от покорности саба, который ползёт за хозяином, не отрываясь от его ноги. За каждый трюк Чонин награждает «питомца» ласковым поглаживанием между ушек, что Джисону, несомненно, приятно. Где-то на середине выступления Хёнджин вдруг осознаёт: пет-плей — не для него. Его, конечно, поражает предельная самоотдача Джисона, готового лаять, кувыркаться, лизать туфли и «махать хвостом» перед полной залой. Но лично самого Хёнджина это не заводит. Он немного скучает, хотя и искренне рад, что в этот вечер обошлось без жёстких СМ-практик. Хёнджин уже почти зевает, когда Кристофер решает встряхнуть его внимание.       Неожиданная вибрация вспыхивает внизу тела, словно взрыв. Хёнджин подскакивает на коленях доминанта и с испугом оборачивается. Кристофер смотрит строго, без единого намёка на сочувствие или жалость. Ни о чём подобном они не договаривались. Хёнджин даже не стал уточнять, зачем ему велели прийти на вечеринку с вибратором внутри. Он решил, что доминант, возможно, захочет продолжения в VIP-комнате, а данный атрибут мог бы сократить время на растяжку. Но это…       Едва он начинает привыкать к лёгкому гудению внутри, как Кристофер переключает режим. Стимуляция усиливается, и Хёнджин, прикусив губу, пытается вернуть внимание на сцену, одновременно скользя ягодицами чуть ниже, чтобы найти более удобное положение. Но Кристофер тут же цыкает и строго шепчет ему в ухо:       — Не терзай губы. Иначе будет наказание.       И без предупреждения включает максимальный режим.       Сдавленный стон срывается с губ непроизвольно. Всё тело сжимается от мощных ощущений, ноги дрожат, а внимание публики вдруг оказывается направленным и на него. На сцене Джисон как раз подползает к Чонину, держа флоггер в зубах. На лице Мастера Яна появляется самодовольная ухмылка, а в глазах на мгновение проскальзывает ледяной блеск.       — Сони, — тянет Чонин с усмешкой, — помоги мальчику. Сделай ему приятно.       И всё, что начинает происходить со следующей секунды, не укладывается ни в какие рамки, которые Хёнджин когда-либо для себя устанавливал.       Джисон быстро и вдохновлённо подползает к нему, опускается рядом и тянется к ширинке его брюк. Хёнджин пытается отстраниться, но Кристофер мгновенно перехватывает его запястья. Малейшее движение бёдрами приводит к тому, что пробка внутри смещается и упирается в простату. Из груди сию же секунду вырывается такой пошлый и развратный стон, что лицо Хёнджина заливается жаром.       — Расслабься, Джинни, — командует Кристофер.       Его голос, как и взгляд, не оставляет выбора. Сто́ит только Хёнджину взглянуть в эти чёрные омуты, как всё сопротивление растворяется в воздухе невидимой дымкой. В этот момент Джисон ловко расстёгивает его брюки и чуть приспускает нижнее бельё. Мягкие губы охватывают напряжённый от возбуждения член, окутывая теплом рта. Хёнджин задыхается. Блядство… Он так давно не чувствовал ничего подобного!       Голова идёт кругом от происходящего. Приподнимаясь с груди Кристофера, Хёнджин смотрит вниз, где встречается с глазами Джисона, искусно работающего ртом, вбирающего его член до конца. Рядом останавливается Чонин. Его взгляд, тяжёлый и властный, парализует Хёнджина. Он гладит «питомца» по волосам, словно поощряя его старания.       Кульминацией абсурдности становится момент, когда Кристофер распахивает рубашку Хёнджина и цепко сжимает соски. Всё, что остаётся от него, — одна единственная нервная клетка, жаждущая разрядки. Хёнджин стонет в полный голос, забывая об окружающих. Расфокусированный взгляд встречается с прищуренными глазами Минги, который явно наслаждается зрелищем. Где-то дальше — Юнхо, с тем же голодным, жаждущим выражением. А после Хёнджин уже не видит никого. Всё его внимание целиком принадлежит Кристоферу, в котором он растворяется без остатка.       Феликс. Это напоминает самый запретный сон, который когда-либо видел Феликс. Хёнджин — потерянный, разбитый, дрожащий, едва удерживающий согнутыми ноги, чтобы не упасть на пол, — выглядит невыносимо горячо. Он, конечно, никогда не казался заурядным, даже в повседневности, и Феликс всё не мог понять, как такой человек оставался один после расставания с Юнхо. С тем самым придурком, который сейчас сидит внизу, на полу, слишком близко к его другу. Разговор об этом у них и с Хёнджином, и с Минхо ещё точно состоится. Минхо мог бы, по крайней мере, намекнуть на это, когда они видели Юнхо в ресторане.       Но сейчас всё это отступает на задний план.       Феликс никак не может понять, чего хочет больше: оказаться на месте Хёнджина… или заменить Джисона, так старательно работающего ртом. Слюна невольно скапливается во рту, и он звучно сглатывает, не в силах отвести взгляд от сцены. Всё внутри сжимается от желания подойти ближе, прикоснуться, дотронуться до горячей кожи Хёнджина. Поддержать или, наоборот, усилить наслаждение. К примеру, накрыть губами один из сосков, который безжалостно терзает Кристофер, вытягивая из тела Хёнджина новые стоны.       Он давно бы уже оказался там, в самом эпицентре разгорающегося безумия, если бы не руки Минхо. Тот удерживает его крепко, плотно прижав к себе и обвив за талию. Одна рука скрылась под распахнутой курткой, сжимая чувствительную кожу на животе. Другая мягко, но настойчиво поглаживает его член через ткань брюк, только усиливая и без того обострённое возбуждение. Губы Минхо оставляют обжигающие, короткие поцелуи на шее, а тёплое дыхание мягко щекочет кожу. Его бёдра плотно прижимаются к ягодицам Феликса, и он безошибочно чувствует, насколько сильно возбуждён его доминант.       — Нравится, Ликси? — шепчет Минхо в самое ухо, и от его интонации подкашиваются ноги.       Феликс лишь молча кивает, сглатывая очередной комок слюны, и чуть сильнее прижимается, чтобы потереться ягодицами о напрягшийся член Минхо.       — Хочешь быть на месте Джисона? — усмехается Минхо. — Или тебе просто не терпится ощутить что-то увесистое во рту?       Так и подмывает ответить: «А можно всё сразу?», но ещё больше злить Минхо сейчас почему-то не хочется. Особенно после небольших разногласий, случившихся ранее. Глаза Феликса горят от сухости, ведь страшно даже моргнуть. Слишком велика вероятность пропустить хоть миг происходящего. У всех на виду Хёнджин содрогается в кульминации, вскрикивая на весь зал. Этот громкий, почти жалобный звук отзывается дрожью в теле Феликса, а вместе с ней и тёплой каплей предэякулята, сразу впитывающейся в ткань белья. Он стонет, не сдерживая себя, и чувствует, как ладонь Минхо сжимается крепче, фиксируя его возбуждение.       Безумие.       Но ничего ещё не заканчивается. Судя по всему, Хёнджина никто не собирается оставлять в покое так быстро. Он мечется на коленях Кристофера, изнемогая от сверхстимуляции, но взгляд доминанта придавливает его к месту. Джисон, не сбавляя ритма, продолжает работать ртом, уже проглотив первую порцию спермы и с гордостью продемонстрировав Чонину чистый язык. И в этот момент Феликс всерьёз задумывается… А как бы он сам чувствовал себя на месте Джисона? От этих фантазий срывается ещё один стон.       Он представляет, как Минхо хвалит его за старания, как в его горле тяжело пульсирует член, как внутри с каждым движением нарастает давление от пробки… и как мучительно сладко оргазм подкрадывается вслед за похвалой. Одной только этой мысли достаточно, чтобы захотеть кончить, несмотря на то, что Минхо ещё не давал разрешения.       — Хочу залить твою глотку спермой, — шепчет Минхо голосом, от которого перехватывает дыхание. — Чтобы ты давился моим членом, захлёбывался, плакал и стонал… Как тебе такое? — добавляет он, прежде чем с силой вонзить зубы в шею, оставляя ещё одну метку, глубокую и болезненно сладкую.       Сынмин. Руки Чанбина нежные. Заботливые, чувственные, обжигающе горячие, но при этом в них скрыта такая неоспоримая сила, от которой кружится голова. Сынмин тает в этих объятиях, полностью расслабляется, отдаётся и позволяет вести. Без слов. Без попыток сопротивления. Власть Чанбина — мягкая, уверенная, сотканная из доверия и преданности — опьяняет сильнее любого алкоголя.       Сынмин отдаёт себя осознанно, с намерением и желанием. Запрокидывает голову на плечо позади себя, тяжело дышит и краем глаза наблюдает за происходящим у сцены едва ли не на автопилоте. Всё его внимание сосредоточено на ощущениях, на руках, что прикасаются, направляют, удерживают.       Кристофер, конечно, мастер драматургии. Настоящий манипулятор. Устроил шоу, чтобы эффектно представить своего мальчика. И ведь правильно сделал. Хёнджин не из тех, кого можно спрятать. Его нужно показывать под светом софитов, на виду у всех. Сверкающего, безупречного. Чистейшего бриллианта.       Сынмин даже не сразу осознаёт, как внутри всё скручивается в тугой узел, когда слышит стон Хёнджина, мягкий и мурлычущий. Такой живой. Почти до боли узнаваемый. Сынмин и сам звучит почти так же. Видел это на записи после одной из публичных сессий. Но таким он может быть только рядом с Чанбином.       Рука доминанта продолжает ласкать его член сквозь ткань шорт, медленно, дразняще, не отрываясь ни на секунду. То нажимает, то сжимает, не давая ни передышки, ни шанса отдышаться. Сынмин, конечно, умеет терпеть. Он знает, как держать себя в руках, как быть послушным. Знает, когда нужно сдержаться, а когда — нет. Но сейчас… Сейчас ему плевать. Хочется забыть обо всём и просто сорваться.       — Надо же, какой послушный маленький щеночек в моих руках, — мурлычет Чанбин ему на ухо.       Доминант прекрасно осведомлён, как действуют на Сынмина грязные слова. Они прошли через многое. Чанбин умеет правильно надавить, чтобы Сынмин начал дрожать изнутри. И так же правильно умеет забрать необходимое, чтобы дать почувствовать разбивающее опустошение. Его хриплый тембр, словно мёд с ядом, сладкий и разъедающий, вязко проникающий под кожу.       — Вот бы на работе тебя увидели таким, Минни, — продолжает нашёптывать Чанбин. — Как ты тихо скулишь и трёшься об меня задницей, выпрашивая больше…       Сынмин приглушённо стонет и с силой прижимается ягодицами к твёрдому, пульсирующему даже через слои ткани члену Чанбина. Всё тело горит от нетерпения. Внутри вспыхивает эта неугасающая жажда — ощутить его здесь и сейчас, прямо в себе. Кажется, что им всегда будет мало, сколько бы времени они ни провели вместе. Даже если Чанбин вытрахает из него душу, всё до последней капли, Сынмин всё равно будет жаждать ещё.       — Но ты сегодня слишком дерзкий, — выдыхает Чанбин, — поэтому заслуживаешь только поглаживания. Ни капли больше.       Сильная рука скользит к шее, сжимает её мягко, но властно, ровно настолько, чтобы дыхание Сынмина сбилось, а пульс застучал в ушах. Вторая продолжает мучительно медленную стимуляцию. Чанбин наклоняет Сынмину голову, фиксируя её, чтобы он не мог отвести взгляд от сцены, и продолжает нашёптывать, грея ухо:       — Дрожишь весь… Такой покладистый. — Его голос становится тише. — Наверное, и кончить хочешь?       Сынмин хрипит, плавясь в сильных руках. Пересохшими губами он облизывает рот, сглатывает воздух и еле слышно, срывающимся голосом отвечает:       — Хочу… Мне нужно…       — Тц, — громко, почти с досадой, цокает Чанбин. Хватка на горле крепчает, а рука, ласкавшая сквозь ткань, исчезает в самый нужный момент. — Какой невоспитанный дворовый щенок, — шипит он. — Как положено обращаться ко мне?       От резкой потери прикосновений Сынмин тихо и жалобно скулит. Ещё теснее прижимается к Чанбину, с силой вжимаясь в его пах ягодицами, и чуть громче выдыхает:       — Пожалуйста, Мастер Со… Мне очень нужно… Мне нужны Вы…       Феликс. Минхо будто специально дразнит его, держит на грани, но не даёт переступить черту. Где-то на втором оргазме Хёнджина накрывшая Феликса волна была настолько близка, что он готов был завыть от перенапряжения. Но хватка доминанта сразу же ослабла, ровно настолько, чтобы лишить его разрядки. Сладкая истома не успела добраться до сознания и отступила, разбившись о чугунную выдержку Минхо. И теперь каждое прикосновение, словно тонкий лёд под пальцами, невыносимо острое, но недостаточное, чтобы утопить.       Горячие губы продолжают блуждать по шее, покрытой мурашками, а зубы едва касаются чувствительных зон. Феликс почти не дышит. Его взгляд прикован к сцене, к полностью разбитому Хёнджину, сидящему там неподалёку. Друг уже свернулся клубком и уткнулся в шею Кристофера, будто растрёпанный котёнок. Такой хрупкий, уязвимый, растерянный… Его даже немного жалко. Хёнджин, очевидно, не был готов к такой публичной сцене. И Феликс не может представить, что творится у него внутри. Такое пережить без подготовки — сломаться проще простого. Но сам он бы… отдал всё, чтобы оказаться на его месте и быть в центре происходящего вместе с Минхо. Жаль только, что времени у них осталось совсем мало…       На сцене тем временем проходит смена антуража. Все пет-плей атрибуты уже убраны. Джисона закрепляют на деревянном станке: шея и руки зафиксированы на верхней перекладине, ноги обездвижены кольцами внизу. Он в этом положении держится спокойно, будто не впервые. Чонин без лишних церемоний вытаскивает из него плаг с хвостом, игнорируя раздражённое шипение. От его размеров Феликс рефлекторно втягивает воздух, округляя глаза. Этот хрупкий, утончённый парень вытворял свои трюки всё время, пока внутри него было это? Джисон явно любит экстрим. Или он просто настолько хорошо обучен… в отличие от самого Феликса.       С Джисона стягивают кожаные шорты. Станок установлен под углом, так что Феликс прекрасно видит: тот возбуждён до предела. Узкие шорты наверняка неприятно впивались в пах, но саб не подал ни намёка на дискомфорт.       Чонин небрежно проводит ладонью по ягодицам Джисона. В другой, затянутой в перчатку, он держит флоггер наготове. Очередная порка, пусть и в щадящей форме. Хорошо, что Хёнджин пока не в состоянии поднять голову — он всё ещё утопает в своей разнеженной пустоте, расслабившись и спрятав лицо в мягком мехе. Слов, которые говорит доминант на сцене, Феликс разобрать не может: зал гудит в предвкушении, улюлюкает, кричит. Но в какой-то момент он отчётливо слышит ответ Джисона: «Да, Мастер Ян». И в этом голосе не ощущается ни капли дрожи. Джисон собран. Будто находится в своей стихии.       От первого шлепка по ягодицам Джисон лишь немного морщится. Но быстро собирается, открывает глаза и произносит: «Раз». От второго он едва слышно стонет, добавляя ровно: «Два». Он считает. Значит, Чонин велел ему считать. На пятнадцатом ударе голос Джисона чуть срывается, а кожа на ягодицах алеет даже ярче, чем весь интерьер клуба.       Флоггер летит в сторону. Сразу после этого следуют громкие шлепки рукой. На этот раз Джисон не сдерживается и вскрикивает с ноющей окраской. Несколько минут растяжки, от которых саб, судя по реакции, явно в восторге. Чонин быстро расстёгивает ширинку, и без предупреждения входит в своего нижнего. Джисон резко вскрикивает, а вместе с ним и Феликс — именно в этот момент Минхо с силой сжимает его член, словно вместе с этим хочет поглотить всю реакцию до последней капли.       Феликс не справляется. Он тихо стонет, прикусывает губы, сминает пальцами края рукавов. У них с Минхо так и не было достигнуто договорённостей на свободные прикосновения к доминанту. Да и Феликс прекрасно знает, что сам себе уже не принадлежит. Приходится цепляться хоть за что-то, чтобы не растечься прямо здесь. Рука Минхо тем временем медленно поднимается вверх, задерживается на груди, играет с чувствительным соском. Феликс уже не может стоять спокойно. Его бёдра сами двигаются навстречу в поисках большего давления. Ещё чуть-чуть, ещё немного, и он просто кончит в штаны. Здесь. Сейчас. На глазах у всех.       Чонин жёсток. Он берёт Джисона с силой, толчками, от которых тело саба вздрагивает, а член покачивается от каждого удара. Это выглядит горячее любого порно. Это живое. Настоящее. Здесь нет фальши, нет игры. Только оголённые нервы и истинные желания. Воздух вибрирует от запахов, от звуков. Джисон выгибается даже в ограничениях, скулит, кричит, сгорает на глазах. И его взгляд… сверкает, как россыпь алмазов.       Феликс замирает.       Эти глаза… они смотрят прямо на них.       Сначала Феликс не верит. Это просто совпадение. Или иллюзия. Но стоит взглянуть в сторону, через плечо, и всё встаёт на свои места.       Джисон смотрит на Минхо. А Минхо — на Джисона. В упор. Без отрыва.       В каждом стоне Джисона, в каждом его движении читается невысказанный вызов. Минхо напрягается от каждого звука, кажется каменным. Его взгляд темнеет, становится плотным, сосредоточенным. А когда Джисон облизывает губы и вновь вскрикивает, Минхо почти скрипит зубами.       Феликса будто обливают кипятком. Странное, едкое чувство царапает его изнутри. Что это? Ревность? Зависть? Нет, это хуже. Это — боль. Режущая, тупая, вонзающаяся не заточенным лезвием в самое сердце. Это страшнее самого жёсткого удара плетью. Потому что Минхо смотрит на Джисона. Не на Феликса. Хотя именно он, Феликс, стоит здесь, рядом, дёргается в его руках, старается быть хорошим, быть нужным. А получается… что всё это не имеет значения? Что самым верным решением было бы вырваться из этих цепких объятий и сбежать из клуба, куда глаза глядят?       — Значит, мне смотреть по сторонам нельзя, — глухо шипит Феликс, чувствуя, как что-то в нём надрывается, — а тебе можно? Смотрю, ты уже присмотрел себе нового саба… на будущее.       Тёмные глаза мгновенно впиваются в него. Этот бездонный омут поглощает, затягивает в себя, лишая Феликса воли. Чем сильнее он пытается вырваться из хватки Минхо, тем крепче она становится. Каждая клетка тела сдавливается, как будто взгляд доминанта сам по себе способен душить. Один лишь лёгкий прищур, и попытки сопротивления рушатся, обнажая бессилие. А голос Минхо, следующий сразу за тяжёлым взглядом, — низкий и опасный, пробирающийся под кожу и отравляющий кровь сильнейшим ядом:       — Кто позволил тебе «тыкать», Феликс? — Минхо почти рычит. Тихо, но с такой силой, что внутри всё холодеет.       — Ты… — Феликс пытается возразить, но голос срывается, стоит только Минхо опустить взгляд.       Доминант касается зрачками его губ, задерживается на зудящей, искусанной шее. А потом снова поднимается к глазам с таким голодом и неприкрытым желанием, что Феликс теряет остатки самоконтроля.       — Ты слишком много сегодня говорил, котёнок, — выдыхает Минхо без капли нежности. — Хочешь, я покажу, что бывает с дерзкими, непослушными сабами?       Он медленно обматывает вокруг ладони поводок. Петля за петлёй, туже, крепче, пока Феликс не начинает захлёбываться воздухом, распахивая рот. И когда дыхание уже сбивается, Минхо резко дёргает за ремешок, заставляя его шагнуть вперёд, почти сорваться с места. Послушно, как дрессированный зверёныш.       — Ты ведь позволишь мне всё, чего я захочу, — спокойно говорит он, ведя Феликса прочь из зала. — Потому что ты мой. И потому что сам мечтаешь принадлежать мне.

***

      Комната выглядит странно. По крайней мере, не так, как другие VIP-зоны, в которых Феликсу уже доводилось бывать с Минхо. Здесь нет ни креплений, ни крестов, ни подвесов. Вместо этого в центре помещения установлен полукруглый кожаный диван, сбоку от него — низкий столик, а в углу расположена большая кровать. На одной из стен есть даже небольшое окно, пусть и почти под потолком, сквозь которое льётся рассеянный лунный свет. Мягкий, холодный, но чуждый свет, дополняющий максимально приглушённое основное освещение.       Минхо прикрывает дверь с глухим щелчком. По-кошачьи лениво ведёт Феликса за собой, пока за ними следуют тени, как отражения душ. Останавливается в центре отражающегося сияния на полу, испещрённого рамой окна. Разворачивается, но поводок не отпускает. Только натягивает сильнее. Другой рукой хватает Феликса за талию и резко притягивает к себе, вжимая в своё тело.       Феликс дрожит. Зубы едва не стучат от напряжения, но он упрямо держит взгляд. Спина выгибается, будто он сам подаёт себя в руки, как самое изысканное блюдо. Минхо смотрит на него жадно. Его внимание обжигает, как прикосновение огня, от которого сводит пальцы ног. Вокруг них витает гулкая тишина, словно вакуум. Только их дыхание и бешеный стук сердца, кажется, звучащий на всё помещение, разрезают атмосферу. Или это только Феликс так его слышит.       Минхо не ослабляет хватки. Наклоняется всё ближе с каждой секундой, заставляет дышать одним воздухом. Напряжённый, томительно острый взгляд прожигает, давит, припечатывает к земле, показывая истинное место, отчего колени непроизвольно подкашиваются. Феликс уже упал бы вниз, но его удерживают руки доминанта. Миллиметры до губ… но Минхо не целует. Он никогда не целовал его во время сессий. Никогда не был склонен к нежности, кроме постигровой заботы. Тогда почему сейчас? Почему он так смотрит?       Феликс не понимает, но и не спрашивает. Просто ждёт. Заранее соглашается со всем, что может последовать. Если им остались считанные недели, пусть в них будет всё: боль, власть, желание. Всё до последней капли Феликс примет и будет благодарен.       Но поцелуя не следует. Минхо лишь холодно усмехается, оставаясь в сотой доле миллиметра от губ. Скользит глазами по его лицу, словно изучает трещины на фарфоре, а затем резко отстраняется. Шаг назад, и натяжение поводка усиливается. Феликс покорно следует за доминантом. Куртка соскальзывает с его плеч — автоматическое движение. Пусть в комнате и достаточно прохладно. То пламя, пожирающее его изнутри, не позволяет почувствовать даже контраста температур.       Минхо вольготно опускается на мягкий диван, широко расставляет ноги. Феликс покорно опускается на колени перед ним. Не касается руками крепких бёдер — не имеет на это права, хоть тело и покачивается от переизбытка адреналина в крови. Просто смотрит в глаза. В бездонную тьму, где спрятана вся его вселенная. Где он — никто, если Минхо не позволит ему быть кем-то.       — Твой рот давно следовало заткнуть, — тихо, без эмоций говорит Минхо. — Например, моим членом. Не так ли?       Пальцы машинально тянутся к ширинке доминанта, не глядя, по привычке. Минхо, чуть приподнимаясь, помогает приспустить со своих бёдер белоснежные брюки, ослепляющие даже в полутьме. Бельё медленно скользит вниз. Феликс не думает. Он просто действует.       — Глаза на меня, — бросает Минхо. — Хочу видеть каждую твою слезу.       Феликс глотает воздух и сразу же принимает. Покорно расслабляет горло, насаживаясь до самого основания члена. Практически сразу чувствует жёсткую хватку на затылке, но не сопротивляется. Старается дышать через нос, даже когда воздуха перестаёт хватать. Минхо отпускает его только на секунды. Один вдох, и снова вниз, жёстко и властно. Теперь ведёт доминант. Сам задаёт ритм. Просто трахает его рот, как ему этого хочется, и…       Феликсу это нравится.       Горячие слёзы бесконтрольно текут по щекам. Солёная влага щиплет, размывает тушь. Он снова будет выглядеть грязным, но это заводит его лишь сильнее. Ведь Минхо смотрит. Улыбается дико и победно. Второй рукой небрежно размазывает слёзы по лицу. Удерживает его голову, вжимает в свой пах и томно стонет. Прикрывает глаза и откидывается чуть назад, но лишь на мгновение, прежде чем снова вернуть всё внимание вниз. Феликс задыхается от этого взгляда. Дрожит всем телом, едва справляясь с удушьем и болезненным давлением в горле. Но всё равно тянется ближе, принимает сильнее и глубже.       Внутри всё горит. В паху болезненно пульсирует от возбуждения, а свободные брюки, едва удерживающиеся на бёдрах, не спасают. Член неприятно упирается в широкий ремень, и одно лишь трение кажется достаточным, чтобы кончить. Феликс скребёт пальцами пол. Пытается нащупать позу, в которой будет терпимо, хоть немного. Минхо замечает это и усмехается. Сжимает волосы так, что боль простреливает до затылка.       — Можешь потереться о мою ногу, как послушный щенок, — произносит он ровно. И подставляет бедро вперёд.       Феликсу хватает всего пары скольжений, чтобы с задушенным стоном кончить, пачкая собственную одежду. Тело содрогается в спазме, короткая судорога проносится от поясницы до самых пальцев ног. Но даже эта секундная истома не приносит облегчения. Её будто не разрешили прочувствовать до конца.       Кислорода катастрофически не хватает. Грудь судорожно вздымается, но воздух не поступает. Давление в глотке нарастает, Феликс дёргается, пытаясь вырваться, чтобы вдохнуть. Но Минхо только сильнее прижимает его голову к паху. Наслаждается каждой вибрацией, рождаемой в горле Феликса. Каждым глухим, захлёбывающимся стоном, обволакивающим член. Ему хорошо. Феликсу — больно. Приятно. Мутно. Слишком много всего, чтобы разобраться.       Только спустя, быть может, полминуты, а может, и целую вечность, Минхо ослабляет хватку. Позволяет вдохнуть и выдохнуть, словно дарует милость.       Феликс срывается с его члена, кашляя, судорожно хватая ртом воздух. Руки дрожат, пальцы цепляются за короткий ворс ковра, едва удерживая тело от полного разрушения. Он заплаканный, измученный, с дрожащими губами… но счастливый. Удовлетворённый. Медленно поднимая глаза туда, где на него всё ещё смотрит Минхо, Феликс застывает. Тот же холодный, всевидящий взгляд по-прежнему подчиняет и подавляет. Пара тяжёлых вдохов, и Феликс с готовностью тянется вперёд вновь.       Но Минхо только коротко смеётся, звонко, легко, с открытой насмешкой. Это обидно. Феликс хмурит брови, но не отстраняется. Наоборот, покорно высовывает язык, оставляя рот приоткрытым. Просто молчит. Просит не словами, а умоляющим взглядом. И Минхо, чуть прищурив глаза, обхватывает свой член рукой. Другой сжимает волосы Феликса, не столько больно, сколько надёжно фиксируя.       — Не вздумай закрыть рот, — произносит он низко, с оттенком угрозы. И начинает надрачивать быстрыми, рваными движениями.       Лишь в момент кульминации Минхо подтягивает голову Феликса ближе и снова входит глубоким, последним толчком. Горячая сперма ударяет в глотку и опускается по пищеводу. Минхо томно стонет, прикрывая глаза. Кончает долго, но за волосы больше не держит — этого и не нужно. Феликс всё равно не отпрянет. Он примет всё до последней капли. Вылижет даже пол, если потребуется. Если хоть частица семени его Хозяина окажется не на его языке.       — Умница, — чуть тише, с удовлетворённой тяжестью в голосе произносит Минхо.       Феликс не отвечает. Только прижимается щекой к его бедру, позволяя голове опуститься на колено. Минхо медленно перебирает пальцами его мокрые, спутанные волосы, неспешно и почти ласково. Он бросает взгляд на наручные часы, и внимание Феликса синхронно приковывается к ним. Чёрный экран светится тускло, но отчётливо. Час ночи.       — С Рождеством, Ликси, — вдруг говорит Минхо удивительно тепло, подтягивая его на колени. Позволяет обнять себя за плечи, и даже обнимает в ответ. — В машине тебя ждёт подарок. Тот самый, который ты так хотел. Ты ведь не забыл ручку?