More, please

      Эти взгляды липнут, как мокрая паутина. Они цепляются за кожу, за ресницы, за внутренности, и кажется, что с каждой секундой их становится только больше. Алые отблески ползут, тянутся, обволакивают со всех сторон, будто невидимые щупальца. Давят, мешают идти. Не позволяют сделать ни единого вдоха. Безликие силуэты сгущаются вокруг, становятся всё плотнее, мрачнее, будто сама тьма обретает физические тела. Они медленно наступают, замыкая круг.       Хёнджин мечется, расталкивает их плечами. Почти вырывается вперёд, но каждое новое движение словно вязнет в смоле. Воздух становится плотным, будто вода. Ноги цепенеют. Мир сужается до страха, сжимающего грудь стальной хваткой. Эти взгляды — красные, раскалённые, хищные — пронзают его насквозь. Прожигают, как лазеры, выворачивают душу наизнанку. Всё тело зудит. Хочется содрать с себя кожу ногтями, чтобы избавиться от этого ощущения, вырваться из этого липкого кошмара.       Выхода нет.       И только тогда, когда всё тело сковывает невидимой цепью, Хёнджин оставляет последнюю попытку спастись. Он перестаёт двигаться вперёд, падает на колени и, вжимаясь в себя, цепляется пальцами за волосы. Заходится громким, отчаянным криком, срывая голос. В этом вибрирующем звуке сосредотачивается невыносимое «Помогите», но не на языке слов, а на языке боли.       Резкий рывок. Воздух в лёгких.       Хёнджин вскакивает на кровати, тяжело дыша, словно только что вынырнул из ледяной воды. Всё тело сжимается и дрожит, как осиновый лист, в висках пульсируют гулкие удары. Его кожа липкая от пота, а сердце в груди колотится так отчаянно быстро, будто вот-вот переломает рёбра и вырвется на свободу. Веки тяжёлые, словно обмазаны сном, хоть глаза и широко распахнуты. Он озирается по сторонам, но реальность пока ещё не хочет возвращаться к нему, заполняясь фантомным красным сиянием.       Он машинально обхватывает себя за плечи, прячась от окружающего мира, и пытается дышать ровнее. Воздух всё ещё кажется слишком густым и плотным. Кошмары давно не приходили к нему с такой жестокостью, такими реалистичными и жутко красочными. Только через несколько долгих мучительных минут Хёнджин позволяет себе упасть обратно на подушку. Постепенно приходит понимание, что это был всего лишь сон. Сейчас он здесь, в спальне Кристофера, а значит — в безопасности. Наконец-то наступает необходимое облегчение, а тело постепенно расслабляется.       Кристофера уже нет в комнате, но пространство всё ещё помнит его. Даже простыня рядом чуть тёплая. Хёнджин подтягивает к себе его подушку, на которой всё ещё хранится ускользающий след присутствия. Подминает её под себя, прячет в складках лицо и глубоко вдыхает остаточный аромат, такой тёплый и родной, пусть и едва уловимый. Тело обмякает, дыхание понемногу выравнивается, только сердце всё ещё стучит в висках пронзительным гулом, будто вторя тишине вокруг. Хёнджин настолько уходит в это хрупкое уединение, что даже не замечает, как приоткрывается дверь и в комнату кто-то входит. Понимание приходит лишь тогда, когда пружины матраса прогибаются под чужим весом и рядом появляется тепло.       Не говоря ни слова, Кристофер обнимает его и медленно притягивает к себе. Заботливо укладывает голову Хёнджина себе на грудь. Выглядит он до невозможности уютно и по-домашнему: обычная белая хлопковая футболка, широкие серые штаны, чуть взъерошенные волнистые волосы. Ни капли былого лоска и доминантной строгости, с которыми приходится встречаться чаще всего. От него пахнет чем-то таким родным, почти болезненно ностальгическим: жареным мясом, сладкой выпечкой и кофе — целым букетом запахов, которые всегда ассоциировались у Хёнджина со словом «дом».       — Всё в порядке? — шёпотом спрашивает Кристофер, стараясь сильно не тревожить тонущее в дымке, не до конца проснувшееся сознание.       — Мгм… — выдыхает Хёнджин и ещё сильнее прижимается к его мерно вздымающейся груди, где под ухом ровно и спокойно бьётся сердце.       — Ты кричал, — так же тихо продолжает Кристофер. — Кошмары?       — Давно такого не было… — чуть прерывисто отвечает Хёнджин и сжимает пальцами тонкую ткань его футболки, словно боится снова остаться один. — Сейчас… сейчас всё хорошо.       На макушку ложится лёгкий, почти невесомый поцелуй. Тёплое дыхание пробирается сквозь пряди волос и щекочет кожу головы. Тревога наконец начинает растворяться, а вместо истеричного ритма сердца в груди распускается бутон благодарности, трогающий губы улыбкой.       Кристофер не задаёт больше вопросов. Просто держит его в своих руках и поглаживает по спине. Будто никуда не спешит и готов лежать так вместе с Хёнджином целую вечность. Тепло его ладоней растекается по коже, медленно вытесняя холодные отголоски кошмара. Мысль о том, что кто-то здесь ради него, а не просто потому, что должен, дарит ни с чем не сравнимое чувство счастья и умиротворения, осознание нужности и важности для человека, который успел стать целым миром.       Воцарившееся в комнате молчание не давит. Каким бы любителем поболтать в особо тяжёлые моменты Хёнджин ни был, он наслаждается этим моментом. Оно, скорее, кажется похожим на мягкое одеяло, каким в детстве его укутывала мама после семейных скандалов и под которым, казалось, можно было скрыться от всего на свете. Хёнджин прикрывает глаза и осторожно выдыхает, уже не опасаясь, что, зажмурившись, снова увидит те преследующие его адские взгляды. Всё, что имеет для него значение в данную секунду, — это ровное дыхание Кристофера и спокойный ритм сердца, выравнивающий биение и его собственного.       — Хочешь воды? — чуть погодя спрашивает Кристофер.       Хёнджин качает головой, не поднимая взгляда. Вода — это совсем не то, чего хочется на самом деле, хоть в горле и стоит сухая стянутость. Сейчас внутри разрастается жажда иного рода, не утолимая и не измеримая в литрах. Ему хочется прикосновений. Уверенности. Человеческого тепла и заботы, но не такой, как в детстве. Тело, едва расслабившееся после недавнего кошмара, уже окончательно проснулось, и в нём гудит взрослая, ничем не объяснимая потребность быть поцелованным.       Он чуть приподнимается, оторвавшись от груди Кристофера, и без колебаний тянется вверх — к его губам. Первое прикосновение получается мягким и робким, как будто он ещё не знает, можно ли, но уже не может удержаться. Губы Кристофера тёплые, податливые, сами раскрываются навстречу, и раствориться в этом поцелуе кажется самым естественным и правильным продолжением утра.       Только спустя несколько секунд до сознания доходит колючая мысль: а не нарушает ли он границ? Не нарушает ли иерархии, в которой подчиняющемуся не полагается брать инициативу? Но новые привычки ещё не прижились под кожей, и внутренний инстинкт пока кричит громче кем-то придуманных правил.       Только Кристофер не отстраняется и не отталкивает его. Он, наоборот, подхватывает движение, мягко придерживает Хёнджина за талию, помогая ему подтянуться чуть выше и устроиться удобнее. Этот поцелуй — не доминантный и властный, а бережный и внимательный. Как будто он намеренно позволяет Хёнджину чувствовать себя свободнее. Дарит ту нормальность, которой особо остро не хватает в их непростых взаимоотношениях. Его губы двигаются неторопливо, без давления, смакуя мягкость и дрожь, спрятанную в уголках дыхания. Это не похоже на страсть. Это похоже на принятие.       Так что Хёнджин, утопая в тёплом мареве близости, невесомой поддержки и тихой влюблённости, сам не замечает, как его ладонь начинает медленно скользить по телу Кристофера вниз, неуверенно, будто на ощупь ищет то, что может подарить ответную теплоту. И, почти достигая границы запретного, он только в последний момент осознаёт своё движение. Сильная, мягкая рука Кристофера сразу же перехватывает его за запястье и бережно направляет обратно — на грудь, где мерно бьётся сердце.       Пламя стыда тут же вспыхивает на щеках Хёнджина, заливая лицо жаром, словно солнце внезапно вышло из-за облаков и ослепило. Он резко опускает глаза, будто провинился, и лишь изредка бросает неловкие взгляды, интуитивно пытаясь понять, успел ли внутренний доминант Кристофера разозлиться и насколько сильно хочет наказать его за подобное своеволие.       Удивительно, но на лице Кристофера не отражается ни злости, ни негодования. Он лишь искренне улыбается с той ласковостью, в которой нет ни капли упрёка. Приподнимается, легко целует Хёнджина в кончик носа, стирая вспыхнувшую неловкость. А потом запускает пальцы в волосы, чуть взъерошивая их, и прижимает его к себе ещё ближе всем телом.       — Только не надумай себе ничего лишнего, — тихо говорит Кристофер с бархатной хрипотцой в голосе. — Просто сейчас не лучшее время. Да и вообще, — с заговорщическим блеском в глазах добавляет он, — у меня на тебя немного другие планы.       И подмигивает — легко, по-своему, как будто дразнится, но не ради игры, а чтобы развеять смущение.       — Я… — выдыхает Хёнджин, всё ещё пряча взгляд. — Я просто хотел… ну… чтобы тебе было хорошо.       — Я знаю, зайчонок, — мягко отвечает Кристофер, ласково очерчивая большим пальцем линию скулы. — И мне уже хорошо. Потому что ты здесь. Потому что ты — мой. — Он улыбается и прижимает губы к его виску. — У нас ещё будет время, обещаю. Просто чуть позже. А сейчас… — Кристофер откидывается назад и меняет выражение лица на игриво-серьёзное, слегка прищуривая глаза. — Поднимайся. Завтрак давно ждёт. Хотя, скорее всего, уже остыл. Но ты у меня — самая вкусная часть этого утра.       Отпускать Кристофера из объятий — всё равно что выдернуть себя из тёплой воды в холодное утро. Хёнджин наигранно тянет к нему руки, но под грозным взглядом тут же опускается обратно на подушки с надутыми губами и томным вздохом. Оставшись в одиночестве, он некоторое время так и лежит на кровати, не шевелясь, и сетует об упущенном интимном моменте. Мысли вертятся вокруг утреннего поцелуя, ласковых прикосновений, короткой вспышки желания, оборванной слишком рано.       Что могло бы произойти, если бы Кристофер не остановил его? Сначала в фантазиях сквозит лишь благодарность за необходимую поддержку, но затем их настроение меняется. Оно становится темнее и насыщеннее, тревожнее. Подарил бы Кристофер ему немного удовольствия? Или… От одних только ярких, сменяющихся чередой сцен, которые услужливо подбрасывает сознание, Хёнджина настигает пик возбуждения. Он прижимает ладони к лицу, пытаясь унять вмиг сбившееся дыхание.       Представление того, как Кристофер жёстко заполнял бы его рот и вторгался глубоко в горло, как бы ему сложно было дышать, а слёзы непроизвольно скользили бы по щекам, вызывает не просто эрекцию. Это поджигает его тело, словно спичка, брошенная в бензиновую лужу. Щекотливые мурашки тут же рассыпаются по пояснице, волнами расползаются по всему телу, вызывая бесконтрольную дрожь. В паху так болезненно ноет, что даже свободное нижнее бельё и шорты начинают казаться слишком узкими. Хёнджин накрывает возбуждение ладонью, пытаясь стянуть ткань чуть ниже. Но это короткое прикосновение делает только хуже, и спина начинает непроизвольно выгибаться, пока тело жаждет прикосновений и разрядки.       Догадка, что та его таинственная личность, которая лишь однажды явилась перед Кристофером в туалетной комнате ресторана, вовсе никуда и не исчезала, резко вторгается в сознание. Всё это время она жила в нём, прорастала в него корнями, перекраивая не только мировоззрение, но и желания. Хёнджин только сейчас начинает чувствовать, что внутри него уже что-то изменилось, незаметно для него самого. Будто часть его уже принадлежит этой новой роли, этому странному миру, где власть и нежность ходят рука об руку, где ласка может быть крепче цепей, а желание — страшнее одиночества. Он не боится принадлежать. Он боится только одного: что больше не сможет вернуться обратно.       Вместо должного расслабления, мысли уходят в совершенно противоположном направлении. Перед глазами предстают воспоминания о Джисоне, стоящем возле него на коленях и умело работающем ртом. Это выглядит настолько горячо, что контролировать возбуждение становится почти невозможным. Хёнджин мучительно стонет, перекатывается на живот и принимается часто стучать ступнями о матрас. На миг перед внутренним взором вспыхивает образ Феликса, вырванный из сотни лиц, наблюдавших за сценой в клубе. Его взгляд в тот момент был полон… чего-то потаённого. Чего-то запретного и недосягаемого, отчего тело окатывает новой волной дрожи и желания. Мысли об этом обжигают сильнее, чем всё остальное. Хёнджин вздыхает, поворачивается на бок и вжимается в подушку Кристофера, вдыхая его аромат, будто он способен защитить от бесконечной лавины образов.       Феликс… Феликс… Феликс…       Он всплыл в сознании яркой вспышкой, как солнечный блик на воде, от которого трудно отвести глаза. Такой родной, но в то же время притягательный. Такой манящий, но далёкий, что от переизбытка эмоций в груди спирает дыхание. Невысказанный вопрос, оставшийся между ними после вчерашнего вечера, по-прежнему жжёт изнутри. Что Феликс тогда чувствовал, когда смотрел? Почему смотрел так внимательно? Был ли это интерес? Сожаление? Или что-то более глубокое, недоступное и пронзительное, как тайное желание быть на чьём-то месте?       Хёнджин прокручивает этот момент в голове снова и снова. В памяти постоянно всплывают сверкающие глаза Феликса, чуть приоткрытые губы, напряжённая линия его подбородка, дрожащие пальцы, вцепившиеся в длинные рукава куртки. Он стоял чуть в стороне, но достаточно близко для того, чтобы рассмотреть его даже через пелену стыда и удовольствия. Его взгляд показался Хёнджину слишком живым. Слишком цепким. Слишком собственническим. А потом — пустота. Когда всё закончилось и Хёнджин смог сделать пару спокойных вдохов, Феликса в зале уже не было. Осталось лишь чувство, что упущено что-то важное.       И теперь все его мысли занимает не Кристофер, не Джисон и даже не его собственное, изнывающее от возбуждения тело, а именно он — Феликс. Такой хрупкий, будто его соткали из утреннего света, и в то же время сдержанно-уверенный даже в своей роли сабмиссива. Удивительное сочетание, которое должно приковывать внимание каждого. И Хёнджина тоже.       Какой он с Минхо? А какой Минхо с ним?       Хёнджин задумчиво хмурится и сжимает пальцы в кулак. У Минхо взгляд стальной. Его жесты всегда точны, почти выверены, как у охотника. Что он делает с Феликсом, когда их никто не видит? Ласкает ли? Или подчиняет с той же хищной основательностью, с какой смотрит на всех вокруг? Умеет ли он быть мягким — таким, каким был Кристофер этим утром? А Феликс… позволяет ли себе Феликс слабость? Или терпит, не показывая ничего Минхо?       Остро возникает желание узнать всё о Феликсе. Не понаслышке, не из рассказов, которыми они порой делятся после сессий. А глазами, прикосновениями, ощущениями. Не теми случайными поцелуями после былых вылазок в клубы и моря алкоголя, а чем-то более серьёзным. Таким, что им двоим больше не доступно, но отчего-то становится лишь желаннее. И тут же, как волна, накатывает новая эмоция — странное, глухое чувство ревности. Не к Минхо, а к самой возможности, что кто-то может прикасаться к Феликсу иначе, глубже, ближе, чем это когда-либо было позволено ему самому.       А Минхо… Разгадать его тайну почему-то хочется не меньше, чем разобраться с остальными чувствами.       Хёнджин делает глубокий вдох и зажмуривает глаза. Внутри что-то разрастается, как буря, которую невозможно ни остановить, ни назвать. Он не понимает, что с ним происходит. Влюблённость, желание, растерянность, ревность, привязанность, интерес — всё переплетается, сплетается в один неразделимый клубок. Ему просто необходимо распутать эти хаотично связавшиеся узлы из эмоций и ощущений, разложить всё по полочкам на свои места. Принять свою суть и позволить себе быть тем, кем он должен.       Тихий щелчок открывающейся двери отвлекает его на миг. Наверное, Кристофер вернулся, но Хёнджин не поднимает головы. Не сейчас. Он не готов делиться этой сумятицей. Пока что он хочет остаться в одиночестве, лишь бы понять, кто он теперь… и к чему на самом деле тянется его сердце.       — Я сейчас… быстро в душ, — бормочет Хёнджин, уткнувшись в подушку.       — Я жду, зайчонок, — мягко откликается Кристофер, и дверь закрывается.       Кристофер. Возможно, это и было жестоко. Слишком резко для неподготовленного Хёнджина, который, впервые увидев публичную сессию, едва мог стоять на ногах. Так что нет ничего удивительного, что после вчерашнего представления он находится в пограничном состоянии. Кристофер назвал бы это преддропом. Его психика ещё слишком хрупка для таких испытаний, но это была вынужденная мера.       Иногда, чтобы научить человека плавать, его действительно нужно бросить в воду. Только не забыть при этом самому стоять рядом, чтобы в случае чего оказать помощь. Именно это Кристофер и делал: он не просто держал Хёнджина в своих руках — он ловил каждую его эмоцию, не сводил с него взгляда, контролировал дыхание, движения, малейшую дрожь. Если бы что-то пошло не так, он бы немедленно остановил представление. Но сессия прошла идеально, без паники и срывов. Сейчас Кристофер уверен, что сделал всё правильно. А теперь ему предстоит справиться с последствиями, какие только будут его ожидать.       Хотелось ли ему близости минутами ранее? Безусловно. Каждая клетка его тела отзывалась на присутствие Хёнджина, особенно в тот момент, когда тот, такой хрупкий и смущённый, прижимался ближе, ища тепла. Он из последних сил держал в узде не только свою выдержку, но даже собственное сердцебиение, готовое сорваться в безудержный галоп. И сейчас, стоя на кухне и разогревая остывший завтрак, Кристофер не сомневается, что этот отказ был необходим. Он даст своему мальчику всё — ласку, страсть, чувство принадлежности, — но не тогда, когда Хёнджин ещё дрожит под грузом новых эмоций. Сейчас ему нужна простая, настоящая жизнь. Без ролей, без правил и условий. Кристоферу и самому этого хочется…       Когда Хёнджин наконец появляется в столовой, то по-прежнему выглядит смущённым, избегает взгляда и прячет лёгкую улыбку на губах. Он садится за стол, и завтрак, который смело можно было заменить обедом, проходит почти в тишине. Чтобы не обделять вниманием, Кристофер заботливо подаёт ему самые аппетитные кусочки тушёного мяса, овощи с хрустящей корочкой, иногда подкладывает хлеб. На щеках Хёнджина расцветает нежный, юношеский румянец, и Кристофер улыбается, чуть склонив голову. Его мальчик снова оживает — понемногу, но искренне.       После завтрака Кристоферу приходится ненадолго уйти в кабинет, оставив Хёнджина одного. Даже несмотря на праздничный день и отсутствие клиентов по записи, несколько дел всё же требуют его внимания. В случае чего на смене останется один из лучших специалистов, который точно сможет его заменить даже с особо сложными пациентами. Кристофер набирает номер администратора, просит прислать к вечеру отчёт за неделю и предупреждает, чтобы сегодня его не тревожили без острой необходимости.       Рождество в Корее давно превратилось в романтический праздник для двоих. Влюблённые пары по обычаю гуляют по улицам, держась за руки, дарят символические подарки, загадывают совместные желания. Кристофер прекрасно осведомлён, что Хёнджин родом из глубоко религиозной семьи, где к подобным датам относятся серьёзно. Но, как ни странно, тот не просил разрешения провести праздник в кругу близких. Это значит только одно — Хёнджин решил остаться на Рождество вместе с ним. И Кристофер намерен сделать этот день особенным.       Классические строгие костюмы остаются в гардеробе — сегодня им не по пути. Кристофер надевает свои старые любимые рваные джинсы, тёплую худи с надписью «Touch the grass», которую, кажется, носил всего пару раз. Сегодня он не хочет быть доминантом. Он хочет быть человеком. Просто мужчиной, рядом с которым Хёнджин сможет быть собой. Сможет смеяться, расслабиться и забыть обо всём, что давит на него.       Пока он заканчивает сборы, Хёнджин, уже одетый, остаётся в гостиной. Сидит у камина, задумчиво следя за игрой оранжевых отблесков на стеклянной защите. Словно собирается с мыслями или ждёт чего-то, не сразу замечая, что Кристофер входит в комнату. Лишь когда он подходит ближе, взгляд Хёнджина цепляется за его внешний вид, и на лице сначала мелькает лёгкое замешательство. За ним — удивление, дополненное тихим смехом, как будто он не верит собственным глазам. А потом… в шоколадных радужках вспыхивает что-то особенное. Как будто Кристофер только что подарил ему целый мир, в котором нет ни боли, ни подчинения. А на губах Хёнджина расцветает счастливая улыбка.       — И куда мы идём? — с весёлым прищуром и лёгким азартом спрашивает Хёнджин, разглядывая Кристофера с головы до ног, словно пытается по одному внешнему виду разгадать маршрут. — Только не говори, что на каток. Если я встану на коньки, ты меня в травмпункт потащишь.       — Это сюрприз, — с заговорщицкой улыбкой отвечает Кристофер, мгновенно подмигивая и мысленно убирая каток из намеченного плана. — Но тебе понравится. Обещаю.       Он надевает обычный пуховик. Нарочно выбирает самую нелепую шапку из всех, что когда-либо появлялись в его гардеробе — с помпоном и вышитой надписью Frosty Beast — подарок от коллег по случаю одного безумного корпоратива.       — Ты… ты серьёзно?! — Хёнджин утыкается лицом в ладони, смеясь, но потом кивает с явным одобрением. — Тебе идёт. Почти.       Кристофер фыркает, но шапку не снимает. Именно этого он и добивался с самого начала: лёгкости, смеха, беззаботности. Чтобы день начался с улыбки, а не с мыслей о «правильном» или «приемлемом». И такая реакция лишь доказывает, что он на верном пути.       На улице погода словно заказная. Воздух настолько свежий и звенящий, такой чистый, что хочется вдыхать его полной грудью. Температура держится где-то около минус пяти, ветра нет, и лёгкий снег неспешно опускается с небес невесомыми хлопьями. Всё вокруг кажется выстиранным дочиста, волшебным, будто позаимствованным из сказки. Пушистые снежинки с лёгким шорохом садятся на плечи, ловко прячутся в ресницах, застревают в волосах Хёнджина, выбивающихся из-под шапки, и серебрятся в зимнем свете. Хёнджин смеётся, стряхивая одну с носа, и они вместе усаживаются в машину. Кристофер запускает двигатель, печка тут же наполняет салон уютным теплом, и окна начинают понемногу запотевать. Пристёгиваясь, Хёнджин украдкой смотрит на Кристофера с такой нежностью, которая пробирается до самого сердца.       — И часто ты так делаешь? — тихо спрашивает он. — Просто… берёшь кого-то и увозишь в неизвестность?       — Нет. — Кристофер бросает на него короткий, тёплый взгляд. — Только тебя. Потому что ты — исключение и потому что заслужил.       Хёнджин чуть хмурится, но в этой мимике не ощущается ничего тревожного. Напротив — он смущён, удивлён… и, как кажется Кристоферу, немного окрылён. Хёнджин отворачивается к окну, но Кристофер замечает в отражении, как уголки его губ предательски дрожат в счастливой и расслабленной улыбке.       Они недолго едут за город, в сторону заснеженного парка. Конечно, там сейчас толпа влюблённых пар и семей с детьми, но это именно то, что нужно им обоим. Планы у Кристофера простые: покататься на аттракционах, заорать от радости, устроить снежную битву и упасть вместе в сугроб, захлёбываясь смехом, с ног до головы вывалявшись в снегу. А потом смахнуть снежинки с ресниц Хёнджина, притянуть его ближе, поцеловать. И вместе смотреть сквозь облака, как солнце садится за белоснежными деревьями.       Парк встречает их праздничным шумом и светом. Всё пространство буквально дышит Рождеством — гирлянды мерцают над узкими дорожками, украшенная ель сверкает переливающимися шарами. Воздух здесь насыщен ароматами: откуда-то тянет корицей, глинтвейном и жареным сахаром, из небольшого кафе доносятся запахи горячего шоколада, карамели и миндаля. Где-то сбоку, под бодрую рождественскую мелодию, вращается карусель с расписными лошадками, а рядом дети визжат от радости, катаясь с ледяной горки.       Хёнджин загорается восторгом, словно лампочка. Его щёки быстро краснеют от холода, весёлая улыбка не сходит с губ, а в радужках пляшет настоящий огонь азарта. Он на мгновение оборачивается к Кристоферу, и его лицо становится ещё ярче. Идя по парку с широко распахнутыми глазами, он будто пытается впитать каждую деталь, запомнить каждую вспышку света, каждый запах и звук.       И почему-то от лицезрения Хёнджина, такого радостного и открытого, на душе Кристофера становится спокойнее.       — Вот сюда! — почти кричит Хёнджин, указывая на огромную конструкцию американских горок. — Пойдём, это будет круто!       Кристофер с опаской останавливается. Кидает взгляд на аттракцион, осматривая устрашающие петли и крутые спуски, по которым грохочущие тележки взмывают вверх и со свистом и лязгом срываются вниз. Поджимает губы, хмурится и чуть отступает назад.       — Может, сначала на что-то поспокойнее?.. — с надеждой предлагает он.       Но Хёнджин уже тянет его за руку с детским задором. В его взгляде нет сомнений, и Кристофер тут же сдаётся. Как и всегда, когда дело касается Хёнджина.       Очередь движется быстрее, чем ему бы хотелось. Кристофер даже не успевает справиться с внутренней паникой, как они уже оказываются втиснуты в тесные сиденья вагончика. Мягкие ремни безопасности, вряд ли способные удержать даже одного из них, защёлкиваются оператором аттракциона. Тележка начинает неспешно подниматься вверх. С высоты открывается великолепный вид, от которого должно захватывать дух: заснеженные деревья, искристые огни парка и города за его пределами. Но Кристофер не может этим насладиться в полной мере. Он цепляется за поручень так крепко, что костяшки пальцев тут же белеют, а лицо наверняка застывает в выражении человека, приговорённого к неминуемому падению.       — Ты серьёзно не любишь такие штуки? — с едва сдерживаемым смехом спрашивает Хёнджин, склонившись ближе. — Это же чистый адреналин!       — Ненавижу, — хрипит Кристофер именно в тот момент, когда тележка резко срывается вниз.       Хёнджин кричит от восторга, выбрасывает руки вверх, не заботясь о безопасности, как будто парит. Он буквально захлёбывается от счастья. Кристофер же вопит от ужаса и открыто матерится, совершенно никого не стесняясь. На очередной мёртвой петле его шапка начинает сползать с головы и грозится слететь от малейшего порыва ветра. Но Кристофера это мало волнует, ведь отпустить хотя бы одной рукой поручень кажется равносильным моментальной гибели. Где-то посреди последнего поворота они смеются уже оба — один от адреналина, другой от собственного страха, пока поезд не затормаживает у финиша. Хёнджин буквально выпрыгивает из кабинки, пока Кристофер выходит медленно, с натянутой улыбкой и на трясущихся ногах.       — Это было… потрясающе, — с сарказмом выдыхает он, всё ещё не до конца оправившись. — Никогда больше.       — Обязательно ещё раз, — смеётся Хёнджин и подмигивает, нежно сжимая его ладонь. — Ты был великолепен.       И смотрит на него с таким восхищением, с такой мягкой влюблённостью и очарованием, что Кристофер, несмотря на трясущиеся колени, невольно выпрямляется и даже улыбается шире.       По дороге к следующему аттракциону, пока Кристофер рассказывает забавные истории из студенческой жизни, Хёнджин засматривается на ларёк с сахарной ватой, раскрашенной в радужные оттенки. Его глаза начинают блестеть от предвкушения, губы чуть поджимаются, а кончик языка голодно пробегает по ним, слегка увлажняя. Кристофер, зачарованный этим вдохновлённым выражением лица, конечно же, всё понимает.       — Погоди-ка, — усмехается он и, не дожидаясь просьбы, разворачивается в сторону ларька.       Возвращается Кристофер с двумя огромными порциями воздушного лакомства. Хоть сам он давно избегает такого количества сахара, именно сегодня хочется вспомнить самые тёплые моменты из детства и вдоволь насладиться праздником, а заодно и лишний раз порадовать своего мальчика. Хёнджин с благодарным возгласом принимает свою порцию и уже на втором шаге успевает откусить почти половину. Его щёки тут же покрываются сахарной пудрой, а пальцы липнут к палочке, но выглядит он абсолютно счастливым.       Кристофер едва успевает сделать пару укусов, как замечает на себе голодный взгляд. Хёнджин облизывает губы, блестящие от растаявшего сахара, и с виноватым, но выразительным выражением косится на его вату.       — Даже не думай, — предупреждающе говорит Кристофер, хитро прищуриваясь.       Хёнджин слегка склоняет голову, включает свой самый жалобный щенячий взгляд, прикусывает нижнюю губу… и становится просто невозможным.       — Ты же не хочешь, чтобы я страдал? — тянет он невинным тоном, протягивая руку.       Кристофер тяжело вздыхает, смотрит на свою ещё почти нетронутую вату и в очередной раз сдаётся. С деланно грозным видом вручает лакомство, театрально качая головой.       — Я слишком добр с тобой, — удручённо шепчет он. — Вот в чём моя беда.       — Ты — лучший! — взвизгивает от радости Хёнджин и улыбается так, что внутри у Кристофера всё приятно сжимается. Он тут же впивается в сладкую вату, а затем, с набитым ртом, невнятно бормочет: — Я тебя обожаю.       Кристофер фыркает, пропуская последнюю фразу мимо ушей, и мягко смахивает с его щеки прилипший кусочек разноцветной ваты.       — Напомни мне не делать этого ещё раз, — хмыкает он.       — Поздно. Я уже хочу ещё, — усмехается Хёнджин, демонстрируя вторую опустевшую палочку.       Проходит ещё несколько мгновений, прежде чем Кристофера охватывает лёгкое замешательство. Он хмурится, глядя на заснеженную тропинку, и мысленно возвращается к только что услышанным словам. Что имел в виду Хёнджин под короткой фразой «Я тебя обожаю»? Это было признание? Или просто случайно сорвавшийся оборот из простого чувства благодарности?       Если это признание, то в чём? В симпатии, во влюблённости? В этом Кристофер не сомневается практически с их первой встречи. Хёнджин зацепился невинной душой за образ Кристофера ещё тогда, в тёмном коридоре «Red Lights». Но что, если эти чувства уже проросли в него намного глубже, чем он осознаёт?       Сможет ли сам Кристофер хоть когда-нибудь ответить такой же открытой, честной взаимностью? Есть ли вообще название тому чувству, что он испытывает каждый раз, когда смотрит на Хёнджина? Когда в груди всё сжимается до боли и невозможности сделать вдох, а сердце начинает биться так часто, как не билось никогда прежде.       Всё это кажется неправильным…       Кристофер не должен был привязываться к Хёнджину, но… уже сделал это.       За своими размышлениями он упускает момент, когда они оказываются у подножия колеса обозрения. Задумчиво поднимая глаза вверх, Кристофер рассматривает, как аттракцион величественно возвышается над парком. Металлический каркас украшен мигающими гирляндами, будто звёздами среди опускающегося на парк сумрака. Колесо не вызывает даже тени тревоги и страха, у него совершенно другая энергетика. Она — спокойная, даже поддающаяся контролю, который Кристофер ценит в жизни превыше всего.       Стоит только дверце за ними закрыться, как кабинка начинает чуть покачиваться от лёгкого ветра, поднимаясь вверх. Внутри тепло, а из крошечного динамика тихо играет праздничная мелодия. Снаружи всё ещё доносится гул парка, приглушённый стеклом, но быстро начинает стихать на высоте. Всё остальное будто отступает на второй план, расплываясь в акварельной картине под их ногами.       Город за пределами парка расстилается во всю ширину обзора. С высоты он кажется игрушечным: сотни постепенно зажигающихся огней в окнах выглядят золотистой россыпью, точечно мерцают гирлянды на крышах зданий, автомобили, будто муравьи, ползут по заснеженным дорогам. Хёнджин прижимается ближе, плечом к плечу, и мечтательно смотрит в окно. Лишь на самой вершине переводит взгляд на Кристофера. Глаза его блестят в мягком освещении кабинки, губы приоткрыты, а дыхание чуть сбивается от переполняющих эмоций.       — Спасибо… — шепчет Хёнджин почти беззвучно. — Спасибо за праздник.       Кристофер не отвечает словами. Он просто тянется вперёд и обнимает лицо Хёнджина ладонями. Несколько мгновений рассматривает его с нескрываемой нежностью, пальцами бережно очерчивает скулы, чуть касается висков. Следом принимается осыпать поцелуями каждый миллиметр прекрасного лица: тёплый лоб, чуть прохладные от мороза щёки, острый кончик носа, чем вызывает у Хёнджина сдавленный смешок. И только потом добирается до губ.       Поцелуй получается мягким и медленным, но с каждой секундой становится глубже. Кристофер будто смакует любимое лакомство на вкус, сминает податливую плоть с лёгкой настойчивостью, не грубо, но с рвущейся из него чувственностью. Язык легко касается чужого, вовлекая в разжигающий безумное пламя танец. Внутри просыпается нечто большее: не просто влечение, а нарастающая страсть, переплетённая с нежностью.       Хёнджин дрожит — то ли от понизившейся к вечеру температуры, то ли от эмоций, — трудно сказать. Кристофер, не задумываясь, притягивает его ближе, укутывает объятиями в попытке согреть. Позволяет ему раствориться в этом прикосновении без остатка. И Хёнджин отвечает на каждое действие: выгибается в его руках, впечатывается всем телом, жмётся к груди, безустанно шепча в поцелуй что-то неразборчивое, переплетающееся с тихими стонами. Его замёрзшие пальцы пробираются под пуховик, под ткань худи, и касаются горячей кожи на животе. Этот контраст холода и жара пульсирует огнём по их телам. Дыхание сбивается, превращается в общий клубок пара, а губы пересекаются снова и снова в алчных попытках насытиться больше.       Но колесо неспешно продолжает своё движение и опускает кабинку всё ниже и ниже. Возвращение в реальность ощущается почти грубым и совершенно не своевременным. Хёнджин, очнувшись, слегка отстраняется. Его щёки пылают, губы слегка припухли и покраснели от поцелуев, а глаза блестят россыпью крошечных звёзд, отражающихся в стёклах от мерцания гирлянд. Он улыбается так ярко, как будто несёт в себе маленькое пламя — то, что уже никогда не погаснет.       — Пойдём, — шепчет Хёнджин, выскальзывая из кабинки первым.       Снег усиливается и больше не кружится лёгкими хлопьями. Теперь он сыплется колючими крупицами, словно кто-то просеивает сахар через сито прямо с неба. Ледяные кристаллы оседают в волосах, тонким слоем ложатся на плечи, покалывают щёки и нос. Хёнджин смеётся искренне и заразительно, стряхивает снежинки с себя и оглядывается на Кристофера через плечо. Их пальцы сцеплены в замок, и он, не отпуская руки, уводит его вглубь парка. Туда, где фонари светят тусклее, прохожих становится меньше, а тишина — громче.       Они недолго идут по безлюдной тропинке. Шаги по свежему снегу звучат особенно звонко, будто под ногами превращается в крошку хрустальный лёд. Белая ледяная крупа превращает всё в тихую рождественскую сказку, как в детском снежном шаре, который только что перевернули и поставили на место. Хёнджин озирается по сторонам, будто оценивает пространство, а потом вдруг отпускает руку и делает шаг в сторону. Из самого большого сугроба он сгребает голыми ладонями пушистый снег и, не сказав ни слова, с глуповатой, но самой счастливой ухмылкой, запускает снежок прямо в плечо Кристофера.       — Эй! — Кристофер от неожиданности отшатывается, растерянно моргает и делает вид, что не верит происходящему. — Ты только что осмелился бросить снежок в своего доминанта? — зловеще тянет он, стряхивая снег с куртки.       — Ага! — кричит Хёнджин, уже убегая прочь. — Теперь ты в игре!       Начинается настоящая снежная битва. Кристофер тут же нагибается, набирает побольше снега в ладони, формирует снаряд и запускает в ответ. Хёнджин ловко уворачивается и уходит в сторону, звонко смеясь до хрипоты. Несколько минут они так и бегают друг за другом между деревьями, падают, катаются по земле. Снова встают, лепят неуклюжие комья и, не особо целясь, закидывают друг друга снегом с головы до ног. У Хёнджина красный нос, рваное дыхание сбивается в клубы пара, глаза щурятся от веселья. Смех, как искра, не гаснет ни на секунду. А Кристофер впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему свободным.       Едва отдышавшись, Хёнджин бросается вперёд, будто собирается снова атаковать. Но Кристофер хватает его за талию в прыжке и валит обоих в сугроб. Снег взметается в воздух, осыпается вокруг искрящимся серебром, забивается под воротник куртки, под худи, остужая разгорячённую кожу. Они ещё немного катаются по белоснежному ковру в шуточной борьбе за главенство, но, выдохшись, просто падают рядом. Дышат тяжело и смеются, не в силах остановиться.       — Ты безумный, — выдыхает Хёнджин, всё ещё хохоча.       — А ты просто прекрасен, — отвечает Кристофер, быстро забираясь сверху.       Смех моментально стихает. Пока Кристофер медленно склоняется, Хёнджин под ним гулко и томно выдыхает. Доверчиво тянется навстречу, обвивает руками шею и со всей отдачей отвечает на поцелуй. Губы скользят, исследуют, вгрызаются с новой жадностью, с новым нетерпением, ведь одного поцелуя им уже недостаточно. А потом Хёнджин зарывается носом в шею и дрожит, но теперь уже не от холода.       — Не отпускай меня, — шепчет он еле слышно.       — Никогда, — отвечает Кристофер и сжимает объятия крепче.       Его сердце делает болезненный кульбит, прежде чем вновь обрести ритм. Он смотрит в тёплые, глубокие глаза Хёнджина и видит там не просто влюблённость, но и полное, безусловное доверие.

***

      В последних числах декабря Хёнджин, хоть и чуть неуверенно, но всё же озвучивает своё намерение навестить родителей на Новый год. Перед началом учебной сессии хочется провести немного времени с близкими, которых он не видел последние полгода. Хотя сам праздник ни к католическим, ни к традиционным корейским не относится, он оправдывает такое желание достаточно просто: соскучился по маме. К тому же в этом году Соллаль провести в семейном кругу не получится, а душа давно тоскует по родному дому и материнскому теплу.       Кристофер не протестует и не задаёт лишних вопросов. Он всё прекрасно понимает: если Хёнджину это необходимо, то стоит ему это позволить. Запрещать подобное чувствительному и эмоциональному Хёнджину — значит вогнать его в неоправданно жёсткие рамки и подорвать доверие. Так что отпускает его без условий и каких-либо намёков на контракт. Хёнджин слегка теряется, будто до последнего ожидал подвоха, но его не последовало.       На самом же деле Кристоферу тоже требуется передышка, и вовсе не потому, что он устал от Хёнджина. Через десять дней у него запланирована деловая поездка во Флориду на международную конференцию по новым методам восстановительной стоматологии, где он будет выступать не кем-то, а одним из ключевых спикеров в течение двух недель. Под прицелом сотен глаз, камер и коллег — вроде ничего необычного. Но Кристофер с самой юности стремился ко всем формам перфекционизма и не давал себе послаблений. Так что и в этот раз не может позволить себе показаться некомпетентным даже самую малость, поэтому решает дополнительно изучить все необходимые материалы.       Он сам отвозит Хёнджина в Кимпхо. Ранняя дорога проходит в полусне, под тихие мелодии зимнего радио и мягкий шорох колёс по слегка припорошённым снегом за ночь трассам. Когда они останавливаются недалеко от родительского дома, Кристофер притягивает своего мальчика к себе и долго целует. Хёнджин, конечно, протестует и постоянно бормочет ему в губы, что их может кто-нибудь увидеть. Но Кристофер уверен в своём автомобиле: стёкла зеркальны, так что ни одна эмоция и ни один вздох не проскользнут наружу без разрешения. И когда Хёнджин наконец сдаётся и тает в его руках, он резко отстраняется, оставляя после себя лёгкий привкус неудовлетворённости. Так зайчонок будет скучать сильнее, а в каждом звонке будет скрыта жажда большего, без шансов на обратное.       Вернувшись в Сеул, Кристофер окунается в намеченную подготовку. Помимо изучения научных статей, тезисов и презентаций по восстановительной стоматологии, он решает навести порядок в игровой комнате. Это случается внезапным порывом, совершенно внеплановым, но слишком настойчивым, чтобы его игнорировать. Он мог бы просто вызвать клининговую команду, которая справилась бы с работой за считаные часы. Но Кристофер никогда и никому не позволял входить в это пространство, кроме тех, кто ему близок. Здесь каждая деталь для него сакральна. Каждая верёвка, кнут или ремень хранят чужие стоны и своё молчание. Даже когда они с Минхо проводили совместные сессии с одним или двумя сабами, тот всегда приносил с собой исключительно свои инструменты. Таков был негласный код.       Он наводит порядок тщательно и сосредоточенно, почти с медитативной точностью. Протирает каждую полку, обрабатывает дезинфектором каждый инструмент, тщательно вымывает пол и полирует кожаные поверхности. И только ближе к вечеру, когда пыли не остаётся даже в самых дальних углах комнаты, а воздух наполняется мягким запахом освежителя и кожи, он присаживается на софу и оглядывается по сторонам. В голове так же внезапно проскакивает мысль: а не пора ли вернуться к практике совместных сессий? В своём брате Кристофер уверен — Феликс пойдёт на всё, чтобы получить то, чего так долго желал. Но сможет ли Хёнджин когда-нибудь быть готовым к этому? Психологически, физически и эмоционально. Быть не просто покорным для него, а открытым для посторонних глаз. Не испуганным, а жаждущим. И если да… сколько ещё времени подготовки и тренировок для этого потребуется?       С одной стороны, Хёнджином не хочется ни с кем делиться. Это его мальчик, его собственность. Его искушение, его смысл, его трофей и слабость одновременно. Одна мысль о том, что кто-то другой сможет задерживать взгляд на Хёнджине дольше, чем положено, вызывает внутри болезненное, зудящее раздражение. Ревность впервые отчётливо дала о себе знать ещё на рождественской вечеринке в клубе. Уже тогда Кристоферу было трудно принять сам факт, что Хёнджина пожирают глазами сотни других.       Но, с другой стороны, он не просто посредственный участник клуба, чьи практики и навыки могут быть полностью скрыты от остальных. Он — главный доминант «Red Lights». Он обязан появляться на публике не только для того, чтобы улыбаться своим гостям. Теперь Кристофер может спокойно отказаться от участия в чужих сессиях, если это будет подразумевать не просто обучающие взаимодействия, но демонстрации собственных ему никогда не избежать. Так уж принято у тех, кто в Теме. А это значит, что рано или поздно им с Хёнджином предстоит выйти на сцену без права на уединение. Придётся делиться им с публикой. Делиться взглядом на то, как он подчиняет и властвует, а Хёнджин подчиняется его воле и принимает всё. Со своими чувствами Кристофер ещё может совладать: он давно научился прятать ревность глубоко в футляре контроля и выдержки. Но с чувствами Хёнджина — совсем другое дело.       Именно тут кроется самая тонкая грань. Ломать его в одиночестве — это интимный, почти священный акт. Трепет, дрожь и слёзы — всё это рождается только для них двоих. Но ломать Хёнджина на глазах у других? Публично? Это уже не просто игра и вовсе не театральное выступление. А далеко не каждый нижний способен вынести такую обнажённость. Унизить наедине — значит показать силу, которой саб доверяет. Унизить на публике — значит рискнуть вызвать в нём стыд. Понравится ли это Хёнджину?       В чувствах и желаниях Хёнджина Кристофер уже научился разбираться. Чтобы вывести его на обозрение даже нескольких пар глаз, потребуется не грубая сила, а филигранная чувствительность и весь его опыт. Понадобится не просто сцена, а пространство, в котором Хёнджин будет не объектом показательной дрессировки, а сияющим центром их общего взаимодействия. Иначе всё, что Кристофер так тщательно строил, может рухнуть от одного неосторожного слова или неаккуратного взмаха руки.       Именно поэтому начинать нужно с малого. Хотя бы с круга лиц, которому Хёнджин доверяет. Среди тех, чьё присутствие не пугает его, а поддерживает. И Феликс здесь окажется как нельзя кстати. Ещё в тот вечер, заметив сияющие и жадные глаза брата, которыми тот смотрел на Хёнджина, сложить два и два Кристоферу не составило труда. Именно Феликс сможет помочь Хёнджину раскрыться сильнее.       В последний раз бросая взгляд на идеально расставленные предметы на полках, Кристофер ненароком задумывается о новом сценарии. Он знает, что Хёнджин уже ко многому готов, и, конечно, предоставит ему выбор. Но в любом случае постарается подтолкнуть к тому, что позволит ему не просто переступить через внутренние страхи, но и получить незабываемое удовольствие. Покажет, что границы возможного даже для опытных сабов практически недосягаемы и стираются за линией преодолённого горизонта. Возможно, когда они вернутся сюда вместе, всё начнётся с прикосновения. Возможно, с безмолвного, подчиняющего взгляда. Или с одного-единственного слова, которое изменит всё. Но определённо точно Хёнджин выйдет отсюда обновлённым, с новым опытом и эмоциями, которых ранее не испытывал.       Только ради этого Кристофер отодвигает уже привычный стол для порки в сторону, а по центру игровой устанавливает самое интригующее снаряжение.

***

      Неделя в семейном кругу не проходит для Хёнджина бесследно. Сначала, стоит ему только ступить на порог родного дома, наполненного привычным шумом и смехом, его охватывает странное, смешанное чувство. В этом месте он провёл лучшие годы своего детства и юности, но теперь всё здесь кажется немного чужим, словно из другого мира. Как будто он сам стал иным — грязным, испорченным, развратным, — и это непременно должны заметить все его близкие. Достоин ли он теперь находиться здесь? Достоин ли тех самых материнских объятий, в которых так нуждается? Мысль об этом постоянно зудит в голове, как назойливая муха, от которой невозможно отмахнуться.       Хёнджин не думал об этом, направляясь сюда. Но в самый последний момент внутренние страхи берут верх и охватывают его ничем не объяснимой тревогой. Сначала он даже боится посмотреть родителям в глаза, будто в его взгляде можно прочесть самую страшную тайну. Но безусловная родительская любовь… она исцеляет. Она не сопровождается лишними словами и упрёками. Она способна растопить даже самые чёрствые сердца и осветить самые тёмные души. Утренние завтраки с горячим супом из водорослей, тёплые ужины под неспешные разговоры родителей, радостные возгласы друзей детства, обнявших его так крепко, как будто Хёнджин никуда и не уезжал, — всё это постепенно смягчает напряжение внутри. Он начинает чаще улыбаться, позволяет себе наконец расслабиться и просто быть сыном.       Каждый вечер перед сном Хёнджин сам инициирует видеозвонок. Это его собственная инициатива, можно даже сказать — потребность. Кристофер с самого начала дал понять, что не будет ограничивать связь с родными, не станет навязываться или отвлекать его от семейной идиллии, но для него будет всегда на связи. И всё же это кажется Хёнджину странным, даже отчасти тревожным. За время непростых отношений с Кристофером он не привык к подобной свободе, словно всегда находился на цепи, конец которой крепко удерживался сильной рукой. Даже если ему и казалось, что свобода есть, это рано или поздно оказывалось лишь иллюзией, грамотно срежиссированной.       Может быть, именно поэтому он начинает скучать уже к середине своих маленьких каникул. Не физически, а скорее эмоционально. На третий день отдыха его начинает преследовать навязчивое ощущение, что чего-то постоянно не хватает, какой-то очень важной детали. Жизненно важной. Как будто сердце в груди внезапно застыло в ожидании и не сможет больше биться, если он не услышит ставший родным голос. Хёнджин не уверен, действительно ли это тоска по Кристоферу или всего лишь привычка к контролю. Но ему хочется верить, что всё же это первое.       В новогоднюю ночь, когда небо за окном взрывается фейерверками, а в гостиной всё ещё льются тосты, он поспешно прячется в своей комнате. От алкоголя Хёнджин отказался по личным убеждениям, поэтому, чтобы не умереть от скуки без одного-единственного человека, он набирает заветный номер. Кристофер отвечает на звонок уже в домашней одежде, лёжа в кровати. Его волосы чуть растрёпаны и обрамляют лицо забавными кудряшками, а голос такой мягкий и бархатисто-хриплый перед сном, что внутри моментально всё согревается. Хёнджин тоже быстро переодевается в пижаму и прячется под одеяло. Сжимает телефон в руке так, словно это не гаджет, а ладонь любимого человека.       Они долго болтают — сначала о мелочах, потом о том, что соскучились, а затем скатываются в тёплую, запретную интимность. Конечно, всё заканчивается тихими, сдержанными стонами, когда Кристофер нашёптывает ему через трубку всё, чего бы хотел сделать, будь он рядом. Хёнджин закусывает губу, дрожит от образов, вспыхивающих перед глазами, пока не срывается и не кончает в собственный кулак, чем весьма радует собеседника.       Уже после разговора, расслабленный и удовлетворённый, Хёнджин откидывается на подушку и прикрывает глаза, надеясь сразу погрузиться в сладкий сон. Но покой, как ни странно, не приходит к нему ни через час, ни через два. Он перекатывается по кровати из стороны в сторону, пытаясь найти удобное положение, ищет прохладную сторону подушки, постоянно перекладывая её, но ничего из этого не помогает. Атакующие его мысли кружат над сознанием, не позволяя окончательно отключиться. Казалось бы, беседа прошла отлично и закончилась более чем приятно. Но внутри всё равно что-то тревожит, а «под ложечкой» возникает едкое, сосущее чувство, которое с каждой минутой только крепнет.       Под утро, так и не сомкнув глаз, Хёнджин осознаёт пугающе чётко, что стал зависим. Кристофер, его руки, взгляд и голос стали для него сильнейшим наркотиком, от которого отказаться попросту нет сил. Во время интимного разговора собственная ладонь ощущалась слишком чужой и неуместной, почти неестественной. Не дающей ничего: ни удовольствия, ни ощущения близости. Если бы не глубокий голос из динамика смартфона и его лёгкие команды, Хёнджин, возможно, вовсе не достиг бы кульминации. Он даже пробует переключиться, пытаясь представить что-то из старых, когда-то волнующих фантазий, но и они не работают. Они больше не для него.       И это действительно пугает. Не потому, что Кристофер что-то запрещал. Здесь всё как раз наоборот — ему оставили полную свободу, без ограничений на ласки своего тела, на что жаловался тот же Феликс. Но именно эта свобода теперь почему-то кажется нелогичной, потому что без Кристофера всё теряет краски. Без его одобрения или прикосновений всё становится бессмысленным, безвкусным. Это уже не просто физическое влечение. Это — эмоциональная и психологическая зависимость. Тонкие нити, словно цепи, переплетающие разум, тело и сердце, тянут Хёнджина к человеку, рядом с которым он чувствует себя… полноценным. Будто эта самая цепь даже на расстоянии остаётся в руке Кристофера и удерживает его. И теперь уже всё остальное превращается в иллюзию. В декорации, в которых не хочется находиться в одиночестве.       Именно с этой осознанностью приходит главный тревожный вопрос: а что, если однажды Хёнджину придётся остаться без Кристофера? Сможет ли он тогда снова быть собой? Сможет ли собрать себя заново, вернуться к своей старой жизни, или навсегда останется половиной чего-то большего? А что, если не сможет? Получится ли в этом случае подпустить к себе другого доминанта и выстроить новое доверие? Об этом, кроме последнего, возможно, стоит поговорить с Кристофером, а не придумывать собственные догадки, которые могут привести к неправильным понятиям хорошего и плохого.       На следующий день, выбравшись с друзьями на прогулку, Хёнджин забредает в местную сувенирную лавку. Конечно, это не магазин эксклюзивных и оригинальных подарков, да и позволить многого он всё ещё себе не может, но и возвращаться в Сеул с пустыми руками совершенно не хочется. Он долго рассматривает полки, прежде чем выбрать то, что откликается внутри. Для Кристофера приобретает серебряный кулон в форме Инь и Ян, инкрустированный мелкими фианитами. Таким можно украсить даже браслет, но даже если Кристофер не станет его носить, Хёнджин поймёт. Это всего лишь скромный памятный сувенир, но весьма символичный, практически как они. Как свет и тьма, контроль и доверие, лёгкая рука и железная хватка. Да и с тематической символикой украшение отчасти перекликается, так что сомнений в своём выборе у Хёнджина не остаётся. Упаковывает кулон он сам. В ящике стола, где всё так и осталось на своих местах ещё со времён школы, как раз находятся чёрная крафтовая бумага и ленты под кожу.       Для Феликса он выбирает керамическую кружку с забавным изображением улыбающегося солнца и надписью «Sunshine is you». Стоило только взглянуть на неё, как в голове мгновенно вспыхнул светлый образ друга. Хёнджин ответно улыбается весёлой картинке и сразу же прихватывает кружку с собой. Тем более у Феликса не осталось ни одной с целой ручкой, а эта может стать первой, которую тот будет беречь.       Прощание с родителями, как и всегда, проходит на лёгкой ноте. Близкие всегда доверяли ему и отпустили в большой мир со спокойным сердцем. Никаких слёз и душещипательных реплик на вокзале. Только тёплые материнские объятия и крепкое мужское рукопожатие со словами поддержки от того, кого он с радостью называет отцом. Хоть Хёнджин и знает, что в ближайшие праздники вряд ли сможет посетить их, но обещает приехать на пару дней хотя бы на свой день рождения, в душе надеясь, что исполнить своё обещание у него получится.       Обратная дорога до Сеула тоже даётся ему физически легко. Автобус уютно покачивается, за окном проносятся заснеженные пейзажи, в наушниках играет тихий расслабляющий джаз, а в термосе остывает заваренный мамой травяной чай. Вот только внутри всё ощущается куда сложнее. В груди будто что-то ещё сильнее сжимает сердце, которое и без того измучилось от тоски. Волнение и предвкушение захватывают сознание, а необъяснимая дрожь в пальцах не позволяет даже нормально удержать телефон. Чем ближе город, тем чаще он поглядывает на экран, переживая, что планы Кристофера могли измениться и встретить его он не сможет.       Но опасения оказываются напрасными. Кристофер, как и обещал, ожидает прямо у станции, опершись на капот автомобиля. Как и обычно, статный, выделяющийся из толпы, словно личная точка покоя в этом безумном хаосе. Если бы у Хёнджина был ещё один шанс на выбор, он бы всё равно выбрал его. На мужчине тёмное зимнее пальто с приподнятым воротником, из-под которого виднеется серый шарф, наверняка брендовый и неприлично дорогой. Погода в Сеуле непривычно морозная даже для этого времени года. Так что Хёнджин через окно сразу же замечает, как щёки Кристофера чуть покраснели от холода, а каждый выдох сопровождается облаком пара.       Он выскакивает из автобуса первым, никого не пропуская вперёд. С самого выхода готовится сорваться на бег, но быстро успокаивается, напоминая себе, что такое поведение может показаться неуместным. Хёнджин давно уже не ребёнок, а такие порывы могут не оценить ни случайные прохожие, ни внутренний доминант Кристофера, предпочитающий тотальную дисциплину. Однако он всё равно спешит на встречу так, что чемодан едва поспевает за ним, гремя колёсами по притоптанному снегу. Тело можно заставить не торопиться, а вот тянущейся вперёд душе приказать намного сложнее.       Они не бросаются в объятия, как только Хёнджин наконец добирается до парковки сквозь толпу. Но счастливая улыбка на лице не может скрыть его радости от встречи. Стоит ему приблизиться, как Кристофер ответно улыбается и тянет к нему руку. Чуть касается пальцами его запястья, притягивая к себе, а потом ненавязчиво обнимает. Такой простой жест, но отдаётся он по всему телу долгожданным умиротворением.       — Не замёрз? — тихо спрашивает Кристофер, уже забирая у него чемодан.       — Я-то нет, — фыркает Хёнджин, цепляясь взглядом за явно не предназначенное для такого холода пальто. — В отличие от тебя.       — Поехали домой, — отвечает Кристофер с усмешкой и распахивает перед ним пассажирскую дверь.       Конечно, Хёнджин скучал по Феликсу, который за время его отсутствия завалил телефон сообщениями: весёлыми и трогательными, а иногда даже чересчур подробными. Их связь давно вышла за рамки простой соседской дружбы, став чем-то более глубоким, почти родственным. Но, несмотря на это, он в последний момент меняет курс и вместо того, чтобы поехать домой, просит Кристофера отвезти его к себе.       Тот, услышав решение Хёнджина, лишь игриво улыбается. Не отрываясь от дороги и практически не глядя на телефон, он открывает приложение с доставкой и нажимает на кнопку завершения заказа. Оказывается, Кристофер уже подготовился заранее и выбрал всё необходимое для ужина на двоих, будто заранее знал, как всё сложится.       Весь вечер Кристофер не отпускает его из объятий. Они лежат в полумраке спальни, плотно прижавшись друг к другу, почти не обращая внимания на сюжет нового блокбастера, идущего по плазме. Весь интерес к фильму меркнет на фоне неторопливых разговоров, тихих шуток и осторожных поцелуев. Но ни один из них не перерастает во что-то большее. Кристофер словно намеренно сдерживает и себя, и Хёнджина, выстраивая границы из нежности, а не из страсти.       Лишь ближе к полуночи он, не размыкая объятий, наконец озвучивает:       — Завтра будет последняя сессия перед твоими экзаменами. Через несколько дней я улетаю во Флориду, и, как бы сильно мне ни хотелось украсть тебя и забрать с собой, нам придётся ещё немного поскучать друг без друга. Увидимся не раньше чем через пару недель. Но если вдруг появятся трудности с учёбой… ты ведь знаешь, что можешь…       — Я помню, — перебивает его Хёнджин шёпотом и целует в щёку. — Но обещаю, что всё будет хорошо. Я справлюсь.       Кристофер едва заметно улыбается, прижимает его крепче к себе и зарывается носом в растрепавшиеся волосы на макушке. Становится так тепло и уютно, что Хёнджину достаточно всего пары минут мягкого, убаюкивающего дыхания на ухо, чтобы провалиться в спокойный сон.

***

      Следуя за Кристофером по коридору, ведущему к двери игровой комнаты, в этот раз Хёнджин не чувствует ничего, кроме спокойствия. Весь день ему было даже немного грустно, ведь впереди их ждёт небольшая разлука. Уже завтра утром Кристофер отвезёт его домой, и привычная близость снова сменится пустотой. Конечно, это не первая пауза в их отношениях. Были времена и похуже, наполненные молчанием и играми в прятки, когда Хёнджин переживал свой первый внутренний конфликт и боялся признаться себе в чувствах, как и в своих собственных ошибках. Тогда казалось, что так правильно. Что это логично, что он не заслуживал такого потребительского отношения, несмотря ни на что. Но теперь он знает точно: чем дольше они будут врозь, тем сильнее его будет ломать изнутри.       Он совершенно точно и бесповоротно приобрёл сильнейшую зависимость от другого человека.       Недавние каникулы у семьи только подтвердили это. Родительская забота не избавила его от ощущения незаполненности и сильнейшей тоски. Кристофер занял в нём слишком много места, и теперь любое расставание кажется мучительным. Хёнджину не хочется отпускать его так скоро, тем более после своего недавнего возвращения, однако с этим придётся смириться. Конечно, он так и не решился поговорить о том, что его тревожило всё последнее время. Он постарается сделать это позже, хоть разница в часовых поясах и не позволит им общаться так часто, как хотелось бы. Но Кристофер обязательно что-нибудь придумает.       Наверняка Хёнджин будет страдать и скучать все последующие пару недель, даже несмотря на предстоящую учебную нагрузку. Но он должен справиться с этим. Хотя бы ради себя самого. Чтобы доказать себе, что он сможет жить и дышать без Кристофера, как и прежде.       Именно поэтому сегодня Хёнджин готов, как никогда прежде. Он собирался с мыслями и силами с самого утра, намереваясь отдать на сессии всего себя без остатка. Без страха и сомнений. И даже если внутри что-то дрогнет на мгновение, он не позволит этому вырваться наружу. Не покажет свою мимолётную слабость. Он хочет, чтобы эта ночь осталась в памяти как нечто большее, чем просто игра. Хочет, чтобы Кристофер тоже скучал по нему, как можно чаще вспоминая их последнюю встречу. Хочет стать для него тем самым. Целиком и полностью.       Все прежние страхи и подозрения давно отступили, уступив место безоговорочному доверию. Ни кнут, ни кляп, ни цепи Хёнджина уже не пугают. Эти вещи больше не выглядят символами жестокости, а боль не кажется чем-то отталкивающим. Он понемногу начинает изучать её на совершенно ином уровне, прислушиваясь к реакциям своего тела. Само понятие подчинения перестало восприниматься чем-то неправильным и извращённым. И чем ближе дверь в игровую, тем ярче вспыхивает в груди маленькое пламя предвкушения.       Его тело хорошо помнит, как легко оно прогибается, как жадно тянется к прикосновениям, стоит только разуму отпустить контроль, и уже жаждет этого.       Когда дверь в игровую мягко и беззвучно открывается, Хёнджин смело переступает черту между двумя реальностями и удивляется переменам. Внутри помещения в этот раз непривычно темно. Раньше здесь всегда горел верхний свет, теперь же пространство освещают только приглушённые синие диоды в нише у изголовья кровати. Но даже в полумраке Хёнджин сразу замечает и кое-что новое — в месте, где он обычно раздевался, теперь стоит высокая ширма. Это немного выбивает из колеи, добавляя к положительным эмоциям щепотку тревоги. Интересно, зачем здесь понадобилась перегородка? Как будто его не видели полностью обнажённым при более интригующих обстоятельствах…       Кристофер мягко подталкивает его к пуфу за ширмой, небрежно бросая тихое: «Раздевайся», и Хёнджин, кивнув, послушно стягивает халат и аккуратно вешает его на крючок. Присаживается на мягкую поверхность и закидывает ногу на ногу, нервно покачивая ею, пока его никто не видит. Ладони сцепляются в замок, а влажные от вспыхнувшего волнения пальцы потираются друг об друга в попытках унять разошедшееся воображение. В ту же секунду над головой вспыхивает резкий свет и бьёт в глаза так неожиданно, что приходится зажмуриться и поморгать, возвращая себе зрение. Он поднимается на ноги, делает по шагу из стороны в сторону и решает, что, возможно, ширма — это знак. Что теперь он должен прямо здесь встречать доминанта в соответствующем положении. Но опуститься на колени Хёнджин не успевает. Кристофер уже возвращается к нему и протягивает руку, утягивая за собой.       Во взгляде доминанта вдруг вспыхивает что-то иное — неуловимое, почти не поддающееся определению. В нём появляется особый блеск, который будто бы расшатывает опору под ногами. Глубокая, густая тьма, поглотившая радужки, наполнена голодным притяжением. Это не просто желание. Это — зов инстинкта. Но сейчас в нём ощущается новая грань, незнакомая, но от этого не менее волнующая. Как будто в этот момент в нём проснулась жажда нового, и противостоять ей у Хёнджина попросту не хватит сил. Кристофер рассматривает его с головы до ног с такой жадностью, так медленно и почти осязаемо, словно облизывает тело глазами. Хёнджин чувствует на себе этот взгляд, слегка вздрагивает от переполняющих чувств и делает первый шаг в неизвестность.       Всё верно — ещё рано опускаться на колени. Пока они не обговорили ни допустимые инструменты для доминанта, ни желания сабмиссива на предстоящую сессию.       Он делает всего один шаг… прежде чем земля уходит из-под ног.