More, please

      Так вот зачем понадобились ширма и выключенный свет.       Чтобы Хёнджин не успел испугаться сразу. Чтобы не развернулся и не сбежал прочь, едва переступив порог игровой. Чтобы не позволить страху охватить его разум прежде, чем он поймёт, что именно его так пугает. Он был уверен, что справится, что сможет подавить любые реакции. Но только не перед тем, что видит сейчас перед собой.       В центре комнаты, где раньше стоял стол, теперь возвышается нечто иное. Словно древний монумент, притягивающий к себе всё внимание, установлен крест. Массивная подставка удерживает конструкцию в слегка наклонённом положении, перекладины снабжены карабинами, а по всей их длине и в месте пересечения сверкают стальные кольца. Чёрная лакированная поверхность отражает свет, превращая его из мебели в портал в другую реальность. В предмет, о котором Хёнджин старательно пытался не думать. Который избегал даже в воспоминаниях, каждый раз возвращавших его в самый первый вечер в «Red Lights». Конечно, он успел многому научиться. Ко многому привык и открыл для себя те стороны Темы, которые всё сильнее манят его с каждым неуверенным шагом. Но даже приобретённый за последнее время опыт не позволяет ему воспринимать подобное чем-то притягательным.       Это вовсе не орудие пыток. Всего лишь приспособление для фиксации. Очередная мебель для наказания. Или удовольствия. По крайней мере, Хёнджин заставляет себя так думать, снова и снова прокручивая в голове слова Кристофера. Он пытается себя успокоить, но тщетно. Воздух в лёгких заканчивается с такой болезненной остротой, что грудную клетку болезненно стягивает в попытках сделать хотя бы один жизнеспасительный вдох. С губ срывается отчаянный стон, а ноги сами делают короткий шаг назад. Резкий всплеск адреналина заставляет покачнуться в сторону, как марионетку с только что перерезанными нитями.       — Нет, — глухо выдыхает Хёнджин, срываясь на хрип. В голове проскакивает мысль, что это просто сон, просто очередной кошмар, после которого пора уже проснуться. — Нет… Нет, Господин, скажите, что Вы не…       — Тише-тише, — убаюкивает тревогу Кристофер. Он молниеносно реагирует и успевает перехватить Хёнджина под локоть. Мгновенно оказывается позади, крепко обвивая руками талию и бережно прижимая к себе. — Что тебя так напугало, Джинни?       — Я не… не уверен, что готов к такому, — запинаясь, отвечает Хёнджин.       — Мы не будем делать ничего, если ты сам не захочешь, — напоминает ему Кристофер, проводя ладонью по волосам. — Ты ведь помнишь, зайчонок, что твои желания для меня важнее всего?       — Да, — слегка кивает Хёнджин в знак согласия.       Мышцы постепенно расслабляются, и он медленно озирается по сторонам. Здесь всё как и прежде, всё осталось на своих местах. Всё те же тёмно-серые стены и пол, та же кушетка, те же цепи, поблёскивающие в свете лампы, и стеллажи со знакомыми инструментами. Только основной стол теперь придвинут к стене, но не исчез и всё так же доступен для использования. Не исчезло и ощущение знакомой, безопасной обстановки.       — Давай просто поговорим, — мягко просит его Кристофер. — Расскажи, что тебя так напугало? Что именно вызвало тревогу?       Хёнджин замирает в нерешительности. Его губы предательски подрагивают, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Он знает, что должен ответить. Должен обнажить свою душу, как всегда это делал. Это их негласное правило — говорить обо всём честно и сразу, признавать свои страхи и делиться сомнениями. Показывать истинные эмоции и никогда не идти против своей воли, дабы просто угодить доминанту. Только так можно построить мост доверия между ними и избежать недопонимания, но…       Как объяснить то, что не имеет чётких очертаний? То, что живёт где-то в тёмных уголках подсознания, не подчиняясь логике и разуму? Хёнджин и рад бы ответить на этот вопрос хотя бы самому себе. Он отчаянно пытается сформулировать свои чувства, превратить их в слова, но они ускользают, словно песок сквозь пальцы. В сознании происходит борьба: рациональное пытается взять верх над иррациональным, но инстинкт самосохранения оказывается сильнее любых логических доводов. Все возможные объяснения кажутся слишком поверхностными, а уверенность в собственных убеждениях трещит по швам.       Не страх цепей терзает его душу. Хёнджин не раз испытывал тяжесть металла на запястьях и прохладу звеньев, скользящих по коже. Не пугает его и кнут в руках Кристофера. Безусловное доверие к своему доминанту глубоко укоренилось в его сердце.       Так что же это за тёмная сила, что парализует мышцы и заставляет подкашиваться ноги? Почему разум восстаёт против того, что уже стало привычным? Возможно, дело вовсе не в физической боли, не в инструментах и не в специфике игры, а в той невидимой черте, переступив которую, обратной дороги уже не будет. Или Хёнджина страшит не столько сам крест, сколько то, кем он сам станет, полностью приняв такую жизнь, наполненную удовольствием, пугающим своей глубиной. Это страх не перед болью, а перед собственной уязвимостью. Перед тем, чтобы полностью открыться, позволить себе быть по-настоящему честным с самим собой и признать, насколько глубоко это влечение вплелось в его сущность.       Ведь если долго заглядывать в бездну, то однажды бездна посмотрит на тебя.       — Я не знаю… — едва слышно признаётся Хёнджин, качая головой.       — Думаю, я догадываюсь, — произносит Кристофер и, укладывая подбородок на плечо Хёнджина, обнимает особенно бережно. — Это может быть что-то очень глубинное. Настолько потаённое, что ты сам не в силах это осознать. Возможно, в раннем детстве ты видел похожую сцену в фильме, и она оставила отпечаток на несформировавшейся психике. Или это связано с религиозным контекстом. Мы ведь оба знаем, насколько стереотипные, навязанные нам образы могут врезаться в подсознание. Пусть крест здесь и другой, не несущий того же значения, но для восприятия это не всегда имеет значение.       — Я правда не понимаю, — с придыханием говорит Хёнджин. Выдох получается тяжёлым и рваным, будто воздух царапает горло изнутри. — Просто… когда я смотрю на него, у меня начинается головокружение и становится трудно дышать.       — Тогда прикрой глаза, Джинни, — мягко просит Кристофер и, дождавшись, пока Хёнджин подчинится, продолжает: — А теперь представь… — Он касается его рук и медленно поднимает их вверх, удерживая за предплечья. — Твои запястья охвачены наручами и зафиксированы вот так. Узнаёшь? Это та же поза, когда ты скован цепями.       — Да, Господин, — на автомате соглашается Хёнджин, ощущая, как первая волна возбуждения подступает слишком близко.       — Не открывай глаза. Разведи ноги на ширину плеч, — командует Кристофер и настойчиво помогает, направляя коленом. — Вот так, да. Тоже знакомо, верно? Поножи, цепи или распорки, пол.       — М-м-м… — стонет Хёнджин, и даже без физической фиксации его тело откликается на такую открытость сладким жаром, накрывающим с головой.       — Если не смотреть и не думать ни о чём другом, что ты ощущаешь? — Кристофер склоняется ближе, почти касается губами уха, а его шёпот превращается в тёплое дыхание. — Что представляешь? Что чувствуешь?       — Я… — От волнения голос срывается.       Кристофер отпускает предплечья Хёнджина и ладонями спускается ниже. Скользит по груди, рёбрам и талии, достигает бёдер ласковыми поглаживаниями. Хёнджин даже не пытается двигаться. Ему настолько удобно в этой позе, что тело уже трепещет в ожидании.       — Мне приятно, Господин.       — Что бы ты ни выбрал сегодня… — Горячий шёпот сменяется дерзким укусом в плечо, отчего по телу пробегает приятная дрожь. — ...Будь то крест или стол, — продолжает нашёптывать Кристофер, — я обещаю тебе много удовольствия. Глубокого, совершенно нового удовольствия, Хёнджин. Мы можем попробовать классический бондаж с джутовой верёвкой.       Его слегка шероховатые пальцы лениво чертят круги на бёдрах и ягодицах, несильно сдавливают мышцы. Кончики ногтей чуть царапают покрывшуюся мурашками кожу до белых полос. Томный голос убаюкивает, проникает в самую суть и подчиняет своим глубоким тембром.       — Я покажу тебе лёгкие техники и мягкие узлы. А если захочешь, то что-то более сложное, обволакивающее всё тело. Или, может, ты захочешь выбрать новую игрушку. Дай себе свободу, Джинни.       Крепкая ладонь опускается на пах и несильно сжимает эрегированный член. Большой палец дразнящими движениями гладит налившуюся кровью головку. Хёнджин всхлипывает, сразу же заходится тихими стонами и выгибается навстречу, поддаваясь незамысловатым ласкам.       — Позволь себе выйти за границы привычного, зайчонок. Я рядом, — успокаивает его Кристофер. — Я держу тебя. Конечно, мне бы хотелось, чтобы ты остановился на кресте. Он не враг тебе, поверь. Просто помни, что при сильном дискомфорте ты можешь завершить сессию в любой момент, и я приму твоё решение без осуждения. Но если тебя отталкивает только сам вид конструкции, мы можем использовать маску. Она поможет тебе отключиться от внешнего мира и сосредоточиться на ощущениях, совсем как минутой ранее. Останутся только прикосновения, звуки, тепло и удовольствие. Всё, что тебе будет нужно, — это просто чувствовать.       Медленно опуская руки, Хёнджин обмякает в крепких объятиях. Его плечи постепенно расслабляются, хоть тело всё ещё дрожит от напряжённого возбуждения. Всё-таки что-то не так. Где-то «под ложечкой» неприятно скребутся сомнения. Почему-то совершенно не хочется принимать решение самому. Это слишком тонкая грань. Слишком интимный выбор, к которому он пока не готов. Слишком много «слишком», как будто чувства, бушующие в нём, не помещаются в теле.       Если бы Кристофер поставил жёсткое условие, было бы легче принять этот выбор.       Только Кристофер этого не сделает.       В Теме есть свои правила базы, и Хёнджин успел выучить их наизусть. В этой комнате его желания всегда будут в приоритете. Именно сабмиссив занимает главенствующую роль, но ровно до того момента, как сессия будет начата. После этого начнётся игра совсем по другим правилам. Потом будет место унижению, а тело превратится в послушную оболочку, дрожащую от наслаждения. Здесь он целиком и полностью станет чьей-то собственностью: Господина, Хозяина, Мастера — всё зависит только от доминанта. И именно в этом заключается суть их взаимоотношений — в умении отпускать контроль и доверяться полностью, зная, что границы не будут нарушены, а доверие — предано.       Да и Хёнджин ни в чём не провинился, чтобы быть лишённым стандартного права на выбор сценария. Но даже в этом случае каждое действие соответствовало бы его желаниям. Его бы просто поставили перед фактом: «Я буду тебя наказывать. Жёстко. Скажи мне, что ты готов выдержать. Выбери то, чем я смогу напомнить тебе, кто ты есть».       И всё же…       Что же случится, если он уступит это право выбора? Один раз. Всего один. Что, если просто довериться? Отдать руль тому, кто уже давно знает, куда вести. Кто не причинит боли ради боли. Кто не будет наслаждаться чистыми страданиями. Кто умеет различать тончайшую грань между истинной болью и наслаждением. Почему нельзя хоть однажды отступить от правил и снять с сабмиссива ответственность, позволив просто быть ведомым?       Хёнджин всё ещё не готов. Не до конца готов, но как будто уже на самом краю. Рано или поздно он всё равно перейдёт эту черту. Просто пока не хочет признавать, что уже почти сделал это.       Взгляд Кристофера, с которым приходится столкнуться, как и всегда, полон спокойной силы. В этой уверенности прячется целая вселенная умиротворения, убаюкивающая страх и сглаживающая шорохи внутреннего хаоса. Хёнджин невольно отводит глаза и переводит взгляд на крест. Щурится и ёжится, словно бездушный кусок дерева способен дотянуться до него даже на расстоянии. Словно этот предмет ждёт его, как свою добычу, готовый в любой момент пленить душу и тело. Что-то внутри снова сжимается, но Хёнджина больше ничего не пугает. Дыхание сбивается от нарастающего предвкушения, которое разливается по венам сладким ядом и заставляет сердце биться чаще.       — Хорошо, — едва слышно шепчет он, кивая в сторону креста.       Пальцы Кристофера тут же сильнее врезаются в талию, отчего в теле вспыхивает жгучее пламя, пробуждающее каждую клетку. Хёнджин плавится в бережных руках, отпускает себя. Наконец-то позволяет себе быть хрупким и уязвимым. Тёплое дыхание у самого уха щекочет затылок, лёгкая дрожь пробегает по позвоночнику и тревожно будоражит нервы.       — Только… Можно в первый раз с маской, Господин?       — Конечно, — отвечает ему Кристофер, на чьём лице сиюминутно расцветает хищная, довольная улыбка. — Всё, что ты захочешь, мой хороший.       Всего несколько шагов разделяют Хёнджина с причиной внутренних терзаний, и он несмело преодолевает это расстояние. Подушечками пальцев слегка касается лакированной поверхности. Крест на ощупь гладкий и прохладный. Не пугающий, но всё ещё отталкивающий на инстинктивном уровне. Но через несколько мгновений Кристофер отвлекает его, отводит в сторону, направляя движение к знакомым полкам с инструментами. Ноги, словно наполненные ватой, подкашиваются от слабости, но Хёнджин хватается за жилистые, увитые венами предплечья, лежащие на его талии. Цепляется за эту якорную устойчивость, которой каждый раз без опасений желает подчиняться.       Пальцы изучающе скользят по гладким, блестящим и бархатным поверхностям — это успокаивает. Маска, выделяющаяся глазурным блеском чёрной кожи и переливающихся на ней камней, снимается с полки легко и непринуждённо. Хёнджин вертит её в руках, рассматривая со всех сторон, будто видит впервые. Изделие полностью глухое, предназначенное только для половины лица, но оставит его губы открытыми. Интересно, как она будет смотреться на нём?       Кристофер забирает повязку и откладывает её на небольшую подставку. Из всех остальных инструментов Хёнджин тянется к флоггеру. Даже несильной порки ему сегодня не избежать, ведь это не наказание. Флоггер лишь разогревает кожу и делает тело более чувствительным.       Взгляд хаотично бегает по стеллажам, но теряется среди всего того многообразия, чего Хёнджин ещё не пробовал и, возможно, никогда не решится. Пока внезапно не цепляется за коробку, которую они забирали в маленькой лавке, спрятанной в стенах художественного магазина.       — А можно… — задумчиво тянет Хёнджин, очерчивая края крышки кончиком пальца. — Сегодня можно мне побыть для Вас… — Щёки мгновенно вспыхивают румянцем, слишком острым и жарким. Он морщится и делает несколько вдохов-выдохов, пытаясь вернуть себе концентрацию. Здесь не место стыду. Кристофер с самого начала просил озвучивать желания прямо, без фильтров и смущения. — …Побыть для Вас «зайчонком»? — заканчивает он, не поднимая глаз.       А дальше замирает, стараясь даже не дышать. Из глубины души поднимается тревожное предчувствие, что воцарившуюся тишину может нарушить всё что угодно. Что может последовать насмешка, упрёк или холодное безразличие — всё, кроме одобрения. Но вместо слов все сомнения разбивает тёплый поцелуй в шею.       — Ты всегда им был, — мягко шепчет Кристофер, зарываясь носом в затылок. — Но я рад, что ты сделал такой выбор. Ради меня.       Хёнджин невольно улыбается, бросает быстрый взгляд через плечо, но, столкнувшись с той самой бездной в глазах Кристофера, тут же покорно склоняет голову. Он будет слушаться. Он слишком жаждет понравиться своему доминанту. Разум медленно отступает, уступая место зову инстинктов. Хочется рухнуть на колени прямо сейчас, полностью отдаться, стать тем, кого Кристофер хочет увидеть. Быть только его и для него.       Среди остальных полок и предметов выбор начинает казаться просто невозможным. Хёнджин теряется, его сердце бьётся в неестественном ритме, а пальцы слишком сильно дрожат, когда он пытается протянуть ладонь хоть к чему-то. В результате он сдаётся и опускает руки, выдыхая тихо и безропотно.       — Я могу взять на себя выбор ещё пары девайсов, кроме этого, — спокойно предлагает Кристофер, откладывая на подставку цепочку с металлическими зажимами. — С одной вещью ты уже знаком отчасти, — добавляет он, заметив вспышку вопроса в глазах Хёнджина. — А другую пока знаешь лишь теоретически. Не бойся. — Его ладонь легко скользит по пояснице, успокаивая дрожь. — Я не собираюсь бить тебя током или использовать что-то пугающее. Обещаю, тебе понравится.       Хёнджин молча кивает, лишь губами шепчет: «Окей», и позволяет Кристоферу вести себя дальше, пока они не останавливаются у соседнего стеллажа.       — Сессия будет долгой, — продолжает Кристофер. — Не настолько, конечно, но точно дольше предыдущих. Я хочу предложить тебе ограничиться одним оргазмом. Только одним. Эрекционное кольцо — инструмент особый. На первый взгляд простой и понятный, но его возможности зависят от того, в чьих руках он оказался и для каких целей применяется. Чаще всего я использую его для наказания, когда саб не заслужил финала, но довести его до края всё же стоит. До той черты, когда тело рвётся к разрядке, но не может преодолеть главное препятствие.       Он делает небольшую паузу, позволяя словам осесть в воздухе.       — Пока ты не научился контролировать себя полностью, кольцо поможет тебе удержаться от срыва. В противном случае будет очень тяжело. Но это скорее разовая акция, с подобными инструментами лучше часто не играть. У многих физиология и психика начинают работать вопреки, тело путает сигналы и без внешней помощи становится неспособным функционировать как прежде. В результате контроль оргазма со временем превращается в невыполнимую задачу, а не в естественный процесс.       Хёнджин невольно тянется к кольцам. Его привлекает одно, самое яркое, по ободу украшенное камнями. Он дотрагивается до блестящего металла, но Кристофер сразу перехватывает его запястье.       — Нет, — чуть сипло усмехается Кристофер, — такое кольцо предназначено для опытных. Да и надевается оно до наступления эрекции, с чем мы уже явно опоздали. Пока можешь выбрать что-то из этих. — Он уверенно направляет руку Хёнджина в сторону более простых, силиконовых. — И отложить его в сторону. Такое можно надеть и снять прямо во время сессии. Посмотри, подумай, что тебе нравится. Потом я вернусь к тебе.       Хватка крепких рук исчезает слишком быстро, как и тепло сильного тела, секундами ранее прижимавшего его к себе. Хёнджин невольно ёжится и обхватывает плечи руками, стараясь устоять без поддержки. За спиной раздаются едва слышимые шаги, а после — щелчок закрывающейся двери. Он резко оборачивается на звук и замирает, запоздало осознавая, что остался совершенно один. Раньше Кристофер никогда не покидал его здесь, всегда был рядом, лишний раз напоминая дышать, когда становилось слишком тяжело. От внезапного одиночества в груди растекается лёгкое смятение. Комната, ещё минуту назад наполненная присутствием доминанта и его силой, теперь кажется безжизненной, холодной и пугающе пустой.       Концентрируясь на задаче, Хёнджин выбирает из колец самое мягкое, практически прозрачное. Будто это поможет ему уменьшить вес решения и спрятаться за этой лёгкостью. Он откладывает кольцо на подставку, случайно касаясь длинных хвостов флоггера, лежащего рядом. Их кожа, как и прежде, кажется мягкой, но тело помнит, какой жар они оставляют на коже. Взгляд мечется по игровой и вновь задерживается на кресте. Подойти к нему наедине почему-то не хватает сил. Пока Хёнджин может лишь смотреть, привыкать к самой мысли. И, быть может, однажды осмелится подойти к нему без внутреннего сопротивления.       Глубоко вдохнув, он сам опускается на колени. Сам укладывает ладони на бёдра. Очень хочется сцепить пальцы в замок, ведь так легче справляться с волнением, но Хёнджин не смеет. Когда Кристофер вернётся, то должен увидеть его именно таким — готовым, принявшим свою роль до кончиков пальцев. Если нужно будет что-то скорректировать, Господин сделает это парой лёгких жестов руки.       Сердце в груди стучит так отчаянно громко, что эхом отдаётся в горле. Несмотря на прохладу, кожа покрывается мелкой испариной. Как долго ему предстоит пробыть в этой комнате, Хёнджин пока не знает. Колени постепенно начинают ныть, но он остаётся неподвижным, не позволяя дрогнуть ни единой мышце тела.       Тихий щелчок двери приносит странное облегчение. Кристофер проходит мимо, не удостаивая Хёнджина даже мимолётным взглядом. Лёгкие шаги в тишине звучат набатом в висках. В руках он держит дополнительную связку ремней, которую сразу же небрежно бросает на подставку. Не удержавшись, рискуя быть пойманным на непослушании, Хёнджин украдкой поднимает взгляд и забывает обо всём.       На мощном теле Кристофера остались только свободные спортивные штаны, приспущенные до тазовых косточек. Мышцы спины перекатываются при каждом движении, дразня взгляд и искушая желаниями. Как бы Хёнджину хотелось дотронуться до этого тела! Почувствовать всю силу, скрытую в одном человеке. Что только эти руки могут сделать с ним… Волнение от ярких мысленных кадров нарастает так быстро, что с губ срывается тихий, почти непроизвольный стон.       Кристофер тихо усмехается и молча подходит ближе. Его пальцы аккуратно собирают волосы Хёнджина в хвост, но несколько коротких прядей упрямо выбиваются и касаются лба и щёк. На шею ложится классический кожаный ошейник с массивным кольцом, за чем следует несколько уверенных прикосновений для проверки посадки и натяжения.       Хёнджин всё время старается дышать ровнее, сдерживая сердце, готовое вырваться наружу. Когда повязка накрывает глаза, весь мир вокруг словно исчезает. Всё будто растворяется в вязкой темноте, лишая привычных визуальных опор. Мягкая подкладка ласкает кожу щёк, прижимается к лицу так плотно, что даже мысль о свете кажется далёкой иллюзией. Все ощущения усиливаются. Каждый шорох, каждый вдох воздуха в этой комнате становится оглушительным. Слух обостряется до предела, тело начинает чувствовать всё слишком остро, будто, лишённое зрения, оно обнажилось, лишилось защиты.       Пальцы вцепляются в бёдра, ногти непроизвольно царапают кожу, пытаясь удержать контроль, но чем сильнее Хёнджин старается, тем явственнее проступает напряжение. Он и представить не мог, что слепота может быть настолько опьяняющей. От неизвестности и невозможности зрительно контролировать происходящее секунды превращаются в часы, а разум тонет в напряжённом ожидании. Знай Хёнджин заранее о силе этих эмоций, то сам умолял бы лишить его зрения намного раньше, чтобы только испытать нечто подобное.       Тёплая ладонь мягко, но властно обхватывает подбородок, вынуждая приподнять голову. Чувствительность обостряется настолько, что это лёгкое касание доводит до жалобного стона. Это уже не просто игра. Это — напоминание, кому Хёнджин принадлежит, утверждение права на собственность.       — Такой послушный…       Хоть и с усмешкой, голос Кристофера звучит низко, словно тянет за собой, заставляя дрожать где-то в самой глубине. Его пальцы с лёгким нажимом небрежно скользят по приоткрывшимся губам. Приятно.       — Готов доказать свою преданность?       Рот приоткрывается сильнее, принимая внутрь кончик пальца. Затаив дыхание, Хёнджин сидит неподвижно. Позволяет гладить свой язык, на котором остаётся лёгкий привкус чистоты с едва уловимыми ароматами мыла и дезинфицирующего спрея для рук. Ему так сильно хочется взглянуть доминанту в глаза, в которых всегда таится капля спокойствия для них обоих. Но из-за отсутствия зрения всё вокруг превращается в кадры, инстинктивно рисующиеся под прикрытыми веками: властный и жёсткий взгляд, растянутый в хищной усмешке рот, словно у охотника перед падшей у его ног жертвой. Настоящая одержимость.       — Твой прекрасный ротик уже давно хотел показать, на что он способен, — с тяжестью в голосе продолжает Кристофер.       С губ Хёнджина срывается тихий всхлип. Слова ложатся на кожу горячими углями. Властные, но наполненные скрытым удовлетворением, они разрывают тонкую грань между страхом и жаждой. Хёнджин замирает, стараясь быть примером покорности, но каждая его клетка остро тянется к движению. Происходящее настолько заводит его, что заставляет пылать изнутри. Он делает глубокий вздох, когда палец проскальзывает глубже и достигает корня языка, слегка надавливая. Рвотный рефлекс, хоть и слегка притупленный, даёт о себе знать практически сразу. Хёнджин давится, но терпит, а возбуждение лишь усиливается, скручивая в тугой узел низ живота.       Вторая ладонь Кристофера обхватывает волосы за хвост на затылке, фиксируя голову. Обычный жест, когда окончательно забирают власть и остаётся лишь доверие. Парадоксально, но именно в этой беспомощности рождается странное, сладкое чувство защищённости, будто теперь Хёнджин целиком в безопасности, потому что всё решает только один человек.       — Открой рот и высунь язык, — слышится короткая команда, и палец исчезает изо рта.       Хёнджин готов следовать за этим голосом хоть в пропасть, принимая всё, что ждёт его впереди. Он повинуется, сдвигаясь коленями по полу в поисках более удобного положения. Но затёкшие суставы не дают облегчения, а лишь усиливают дискомфорт. Где-то рядом слишком громко слышится шелест ткани, и Хёнджин невольно хмурит брови под повязкой. Шея напрягается, голова судорожно покачивается из стороны в сторону, но в тот же миг подбородок оказывается пойманным жёсткой хваткой пальцев. К губам прижимается что-то тяжёлое, и он мгновенно осознаёт, что именно. На языке остаётся солоноватый привкус естественной смазки. Крупная головка медленно скользит по контуру рта, по влажной поверхности языка. Хёнджин успевает лишь глубоко вдохнуть, прежде чем член резко прорывается внутрь, сразу до горла, и замирает там, заполняя всё пространство.       — Ты так хотел обслужить своего Господина, Хёнджин? — практически рычит Кристофер. — Мой послушный зайчонок, — усмехается он и делает первый глубокий толчок.       Хёнджин старается расслабить горло и выровнять дыхание через нос. Всё тело выгибается то ли в инстинктивной попытке уйти от жёстких толчков, то ли стараясь принять их ещё глубже. Голова кружится от переизбытка эмоций, а все прежние мысли исчезают, уступая место чистым ощущениям. Он чуть задыхается, цепляется ладонями за бёдра, пытаясь удержаться. Но внезапно член резко покидает его рот. Волосы на затылке натягиваются сильнее, и голова безжалостно откидывается назад.       — Ш-ш-ш, — грозно шипит Кристофер. — Руки за спину.       Приходится подчиниться, полностью отдавшись чужой воле. При таком наклоне головы каждый толчок болезненно упирается в горло. Из глаз невольно текут слёзы, мгновенно впитываясь в бархатную подкладку маски. Всё сужается до резких движений, коротких рваных вдохов и предчувствия, что сознание вот-вот утонет в тумане. Хёнджин даже не подозревал, что способен получать наслаждение от такой жёсткости, почти звериной жадности. Внизу живота расползается горячая волна, и именно сейчас это кажется самым сладким из испытаний, которые он когда-либо переживал.       Время постепенно теряет свою власть, становясь чем-то эфемерным и неосязаемым. Кажется, что ещё один миг — и Хёнджин больше не сможет вдохнуть. Под прикрытыми веками в кромешной темноте яркими вспышками рождаются звёзды. Внутри то ли паника, то ли восторг — грань между ними стирается. Повязка от влаги начинает неприятно липнуть к коже, и лишь тогда Кристофер, низко зарычав, наконец останавливается. Тепло, растекающееся по гортани, приносит необъяснимое чувство эйфории. Хочется улыбнуться, и Хёнджин сделал бы это, если бы губы не были растянуты вокруг твёрдого основания члена, пульсирующего от эякуляции. Сцепив руки за спиной, он проводит языком по напряжённым венам ствола, добиваясь сладкого стона сверху. Хватка на затылке тут же исчезает, сменяясь мягким поглаживанием по голове.       — Умница, — глухо шепчет Кристофер и медленно выходит изо рта.       Хёнджин срывается на кашель, но почти сразу поднимает голову, когда ладонь доминанта ласково касается подбородка. Большим пальцем Кристофер проводит по уголкам губ, собирает остатки семени и мажет им по языку, вынуждая принять всё до последней капли.       — Готов идти дальше?       — Да, Господин, — сипло отвечает он.       Одним уверенным движением перехватив кольцо на ошейнике, Кристофер тянет за него вверх. Хёнджин по наитию поднимается на ноги. Колени предательски дрожат, отдавая тупой болью после долгого пребывания в одной позе. Каждое движение даётся с трудом: мышцы сводит от слишком быстрых действий, тело будто не слушается, но собственный голос нашёптывает, что нужно идти дальше. Он продвигается вслепую короткими, осторожными шагами, будто боясь оступиться в темноте. Холод каменной кладки пронзает ступни тысячами крошечных иголок. Дыхание становится прерывистым и поверхностным, каждый вдох даётся ему с трудом. Хёнджин слышит собственное сердцебиение, ощущает каждый волосок на коже, замечает малейшее движение воздуха. Хотя глаза ничего не видят, он безошибочно чувствует направление — Кристофер неумолимо ведёт его к кресту. Страх и предвкушение сплетаются в тугой узел где-то в солнечном сплетении, заставляя тело дрожать от напряжения.       Всё происходит слишком быстро. Хёнджин едва успевает осознать, как его ноги оказываются разведёнными в стороны. Без лишних движений и колебаний Кристофер помогает ему встать на небольшие подставки, чья лёгкая шероховатость приятно покалывает кожу. Тяжёлый металл мгновенно смыкается на щиколотках. Звук щелчка раздаётся в звенящей тишине настолько отчётливо, что сердце пропускает удар, а в горле возникает едва заметный удушливый ком. Кольца поножей надёжно крепятся к карабинам, полностью обездвиживая нижнюю часть тела. Это усиливает ощущение неизбежности происходящего, погружая Хёнджина всё глубже в бездну сумасшествия, а из груди рвётся приглушённый стон.       Тепло вспыхнувшего возбуждения мягкой волной стекает вниз по пояснице. Хёнджин лихорадочно проводит ладонями по лакированной поверхности, будто пытаясь зацепиться за неё и найти опору. Но вскоре запястья оказываются в тугих ремнях, и кожа сразу ощущает суровую жёсткость фиксации. Кристофер поочерёдно поднимает его руки, вытягивает тело вдоль креста и пристёгивает наручи к верхним карабинам. Приходится прижаться грудью и животом к конструкции, чуть наклоняясь вперёд, отчего напряжение становится ещё острее, невыносимо реальным.       Хёнджин резко мотает головой, стараясь вытряхнуть из себя нарастающую панику. На пояснице оказывается тёплая ладонь Кристофера, как мягкое, уверенное напоминание о его близости. Тёплые пальцы скользят лёгкими поглаживаниями, возвращая дыхание в ровный ритм.       — Тебе нужно лишь чуть-чуть привыкнуть, — раздаётся за спиной низкий голос.       Хёнджин поворачивает голову, инстинктивно ловя ухом отзвук, но густая темнота не даёт различить ни силуэтов, ни малейшего движения.       — Я рядом, Хёнджин, — спокойно произносит Кристофер.       Выверенные до миллиметра шаги отдаляются, мягко растворяясь в пространстве, но слух улавливает каждый звук, будто он многократно усилен. Словно лишённое зрения тело в компенсацию выкрутило на максимум все остальные органы чувств. Каждый нерв оголён до предела, каждый шорох резонирует в теле дрожью, заставляя сердце глухо колотиться в груди.       — Твоё стоп-слово остаётся в силе, — негромко напоминает Кристофер. — Но сегодня добавим систему светофора. Я не вижу твоих глаз, поэтому так будет надёжнее, а ты сможешь чувствовать себя в безопасности. Ты знаешь, как это работает?       — Да… — вырывается у Хёнджина сипло, будто горло сжимают невидимые пальцы.       — Тогда повтори, — просит Кристофер уже мягче, но в этой мягкости сквозит твёрдое требование.       Где-то позади звучит тихий звон металла, перемешанный с еле уловимыми шорохами. Вероятно, Кристофер готовит инструменты для следующей части сессии, и сама мысль об этом заставляет Хёнджина едва слышно скулить. Желание растёт, как неуправляемое, обжигающее изнутри пламя, стирая способность рассуждать здраво. Всё, чего хочется сейчас, — ощутить рядом его тепло, раствориться в ощущениях, перестать сопротивляться.       — Зе… зелёный, — выдыхает Хёнджин с отчаянной решимостью, — значит, что Вы можете продолжать. Жёлтый… — Он сглатывает, ощущая сухость во рту. — Знак обратить внимание на моё состояние.       — Всё верно, — откликается Кристофер, и его шаги становятся ближе. — Что насчёт красного?       — Красный равносилен стоп-слову, — едва слышно произносит Хёнджин, сглатывая ком напряжения в горле.       — Отлично. Ты хорошо запомнил базу.       Кристофер подходит так близко, что его тёплое дыхание скользит по шее, разгоняя мурашки по спине. Судя по тихим звукам шагов, он медленно обходит крест, а затем оказывается с другой стороны. Руки скользят под перекладины, заставляя Хёнджина инстинктивно податься бёдрами назад, полностью открываясь прикосновению.       — Потерпи немного. Может быть неприятно, — предупреждает Кристофер низким голосом.       Крепкая ладонь уверенно обхватывает напряжённый член. Сначала ощущения кажутся странными, отчасти даже колкими, но вполне переносимыми. Вторая рука медленно скользит по всей длине, распределяя холодную смазку, оставляя за собой вязкий след, но практически сразу к чувствительной головке прикасается что-то гладкое и чужое. Сжатие внезапно усиливается, вырывая из груди Хёнджина мучительный стон. Благодаря лубриканту кольцо скользит легко, послушно растягиваясь под размеры, но вместо облегчения приносит острый дискомфорт.       Борясь с нарастающим сопротивлением, Хёнджин перебирает ногами по перекладинам. Но кольцо безжалостно опускается до самого основания, сжимая до боли и перекрывая привычную свободу, вместе с тем усиливая возбуждение.       — Всё в порядке? — невозмутимо спрашивает Кристофер, ещё пару раз проводя по члену медленным, уверенным движением.       — Я не знаю… — тихий, почти жалобный звук срывается с губ. — Пока… больно, Господин.       — Привыкнешь, — отвечает он, как всегда уверенно, оставляя ощущение полного контроля.       Дальше минуты тянутся вязко. Кристофер неспешно движется вокруг, что-то переставляет и перекладывает. Металл звенит громким эхом, глубокий голос не умолкает, будто осторожно выводит из вязкого оцепенения, удерживая на грани с реальностью. В этом звуковом коконе Хёнджин постепенно теряет ощущение пространства и себя. Каждое случайное прикосновение разжигает тело, заставляет выгибаться, дёргаться, дрожать от слишком яркой реакции. Прохлада лубриканта, оставшаяся на сжатом кольцом члене, почти мгновенно сменяется жгучим жаром, растущим с каждой пережитой секундой.       Когда пальцы осторожно касаются промежности, Хёнджин вздрагивает, будто от электрического разряда. Его ноги семенят по подставкам, а бёдра ищут хоть какое-то облегчение в лёгких покачиваниях. Но облегчения нет. Внутри всё рвётся на части от противоречий: сознание мечется между желанием остановить это безумие и непреодолимой тягой к большему.       Кристофер действует уверенно, постепенно подготавливая тело. Пальцы тщательно разминают мышцы ануса, растягивают их сильнее, щедро распределяя смазку. Он аккуратно массирует чувствительную точку, и Хёнджин невольно сжимает губы, чтобы не закричать в голос. Каждое движение будто колет и одновременно согревает, и терпеть становится всё труднее. Но он терпит. Чуть прикусывает губы изнутри, пока его никто не видит, хотя уже близок к тому, чтобы открыто умолять. Уже сейчас он достиг бы первого оргазма, не будь на нём сдерживающего кольца.       Дискомфорт постепенно смешивается с приятной тяжестью, растекающейся по всему телу. Тёплое прикосновение ладоней уступает место прохладному металлу пробки, легко проникающей внутрь. Со стороны она казалась невинной, но сейчас каждый миллиметр ощущается наполняющим до краёв.       Кристофер медленно извлекает плаг, снова погружает его внутрь, играя с телом и его чувствами. Мурашки бегут вдоль позвоночника. Хёнджина сотрясает мелкая дрожь предвкушения, смешанного с нетерпением. Страхи и сомнения растворяются, уступая место единственной потребности — жажде наслаждения. Но Кристофер словно угадывает это состояние и, вместо того чтобы подарить желаемое, делает шаг назад, оставляя Хёнджина в том напряжённом ожидании, которое раздирает изнутри.       — Цвет, Хёнджин? — звучит позади низкий голос.       — Зелёный, — хрипло выдыхает он, и вместе с ответом спина выгибается, будто сама требует наказания.       Лёгкая прохлада скользит вверх-вниз по лопаткам. Это флоггер, Хёнджин узнаёт предмет безошибочно. Обычно он дарит лишь лёгкое жжение, игривое и щадящее. Но в темноте всё ощущается иначе: каждое прикосновение сводит нервы, кажется острее раз в десять. Первый удар ложится на ягодицы — ласковый, почти привычный, но почему-то жгучий до предела. Хёнджин дёргает запястьями, хоть и напрасно, каждый рывок лишь откликается гремящими карабинами, а воздух рвётся из лёгких стоном. Второй удар приходится на поясницу, точно и выверенно, и огонь расползается по спине раскалённой сеткой. На третьем Хёнджин уже скулит, его бёдра вздрагивают, мышцы сводит болезненной дрожью, которая накатывает до самых кончиков пальцев. Удары падают размеренно, от икр до ягодиц, всё выше, ближе к самым чувствительным местам. Снова и снова, пока кожа не начинает гореть, а тело не превращается в факел, готовый вспыхнуть в любую секунду.       Когда флоггер вновь мягко скользит по спине, Хёнджин вскрикивает, уже не пытаясь сдержаться. Боль сплетается с наслаждением так тесно, что одно невозможно отделить от другого. Член пульсирует всё яростнее, дрожь бьёт внизу живота, а похоть настойчиво рвётся наружу. Перестают ощущаться и пробка, и кольцо. Остаются только удары, внутренний жар и крепкие ремни, превращающие его в беспомощное тело.       Хёнджин может только гореть. Он знает, что может всё прекратить. Всего одно слово — и боль уйдёт. Но вместе с ней уйдёт и удовольствие, которого он ещё не заслужил. В висках громко стучит пульс, вытесняя любые мысли. Каждая порция боли становится испытанием на преданность и силу. Тело жаждет оргазма, ждёт хотя бы капли похвалы. Желает облегчения, которое способен подарить только его доминант взамен на безоговорочное подчинение.       — Цвет? — разрезает вязкое забвение строгий голос.       Кристофер отходит на шаг назад и с лёгким звуком отбрасывает флоггер в сторону. Хёнджина всё ещё пробирает мелкая дрожь, будто тело не в силах унять собственные реакции. По венам разливается густая, сладкая смесь эндорфинов и дофамина, опьяняющая сильнее крепкого вина. Каждый выдох рвётся наружу резким рывком, а пересохшее горло будто требует большего, чем воздух. Даже простое сглатывание превращается в новый толчок жара, разгоняющий неровный пульс и разливающееся по телу томление.       — Зелёный, — хрипло выдыхает он.       Почти сразу по спине прокатывается тепло ладоней. Пальцы Кристофера скользят дразняще, будто нарочно растягивая секунды ожидания. Мужское тело наваливается сверху, вжимая его в крест, и внезапно рука замирает на ягодицах. Звонкий, жгучий шлепок разрывает воздух. Боль вспыхивает мгновенно, до самого вскрика. Голова откидывается назад, зубы впиваются в нижнюю губу, спасаясь одной болью от другой. Следующий удар оказывается ещё беспощаднее, отчего слёзы мгновенно подступают под маской.       — Если ты думал, что я не замечу, как ты кусаешь губы, то ошибался, — усмехается Кристофер.       — Простите, Господин… — выдыхает Хёнджин жалобным шёпотом, но тут же срывается на вскрик от нового удара, обжигающего кожу.       Только после десятого шлепка следует пауза. На шею ложится лёгкий, почти призрачный поцелуй, и Хёнджин не сдерживает стон. Кристофер усмехается с явным оттенком удовлетворения, чуть отстраняется. Щелчок, и карабины отпускают запястья, за ними — ноги. Но доминант не медлит ни секунды: резким движением разворачивает его лицом, вновь вжимает в крест и разводит дрожащие бёдра.       Поднимаясь на подставки без малейшего сопротивления, Хёнджин покорно позволяет закрепить руки в прежнем положении. Ноги Кристофер оставляет свободными, и это неожиданно, отчасти даже странно. Гладкая поверхность креста, нагревшаяся от тела, не спасает поясницу, жаждущую прохлады.       — Цвет? — снова раздаётся низкий голос.       — Зелёный, — отвечает Хёнджин почти жадно, что удивляет даже его самого.       Жажда. Он никогда не знал, что жажда может быть такой. Не воды, не воздуха — жажда прикосновений, удовольствия. Каждая клетка тела требует одного: вспыхнуть, разлететься на тысячи осколков в оргазме. Это желание вытесняет все тревоги. Сливается с дыханием, с сердцебиением, становится самим существованием. Хёнджин жаждет голоса того, кто управляет его разумом. Жаждет сильной руки, элементарной близости. Жаждет раствориться в Кристофере целиком, забыв о себе.       Жёсткий ремень опоясывает талию и затягивается сзади так туго, что кожа болезненно протестует от острых краёв. Хёнджин дёргается, ёрзает ступнями по подставкам, гремит карабинами, но тщетно: ещё пара жгутов прочно фиксируют плечи и предплечья, лишая даже иллюзии свободы.       — З… зачем столько ремней? — Голос Хёнджина дрожит. — Господин?..       — Чтобы разгрузить твои запястья, — равнодушно отвечает Кристофер.       — Но… зачем?.. — не унимается Хёнджин.       — Так любопытно? — тянет он с лёгкой усмешкой.       В эту же секунду горячее дыхание касается шеи. Руки Кристофера ложатся на бёдра, сжимают зудящую кожу, медленно скользят выше, пересчитывая каждое ребро. Хёнджин стонет, бессознательно пытаясь выгнуться, но ремни держат его слишком крепко. Каждый вдох превращается в рваный, наполненный мучительным желанием стон.       — Такой послушный мальчик… — прямо в ухо ложится шёпот. — Такой покорный… такой удобный… — Ладони находят соски, накрывают их, слегка сжимают. — Хочу, чтобы ты умолял, Хёнджин. Готов быть сегодня моей шлюшкой?       Касания мгновенно превращаются в обжигающий ток, волной струящийся к низу живота. Пальцы сильнее сжимают и дразнят набухшие бусины, чуть покручивая, и Хёнджин уже не выдерживает:       — Да, Господин! — выкрикивает он. — Пожалуйста… Прошу вас, Господин!       — Что «пожалуйста»? — слышится томный, мучительно медленный вопрос, за которым следует резкий укус в надплечье. — Скажи ясно. Чего же ты хочешь?       — Хочу… — Хёнджин сбивается и давится собственным стоном. — Хочу быть вашей… шлюшкой, Господин! — скулит он, почти плача от удовольствия. — Пожалуйста… дайте мне больше.       — Умница.       Короткие поцелуи-укусы скользят ниже, оставляя пылающий след. Губы накрывают сосок, втягивают, и Хёнджин вскрикивает так пронзительно, что этот звук отзывается эхом в груди. Вторая ладонь спускается вниз, обхватывает изнывающий член, скользит по всей длине слишком медленно. Он больше не может держаться: полустоны переходят в полукрики, бёдра сами толкаются вперёд, умоляя о пощаде. Ноги тщетно пытаются найти устойчивое положение, пока Хёнджин наконец не сдаётся, позволяя ремням удерживать себя. Так хорошо ему ещё никогда не было, и кажется, что уже не будет.       — Да ты уже течёшь как сучка, — довольно шепчет Кристофер, ускоряя движения руки. — Моя сучка, Хёнджин.       Слова бьют сильнее удара плети. Грубо. Унизительно. Но так сладко… До поджимающихся пальцев ног, до сдавленного хрипа, до отчаянного стона. Это труднее, чем выдержать порку. Сложнее, чем терпеть любую боль. Ласки без возможности увидеть глаза Господина, без права прикоснуться к нему, без малейшего шанса отпустить себя — это становится пыткой. Всё естество ломается, превращаясь в сплошную дрожь и нескончаемые стоны.       Кристофер точечно мнёт соски, дразнит их языком и зубами. Усиливает хватку на члене, ускоряя темп. Тело мечется, стремится к разрядке, но не смеет. Просто не может. Хёнджин бессильно откидывает голову. С губ неустанно слетают мольбы. Он больше не соображает, что говорит, но умоляет. Умоляет без конца, и каждое слово становится криком слабости.       Когда движения властной руки становятся невыносимо требовательными, а зубы Кристофера смыкаются на возбуждённом соске, всё рушится. Оглушающая дрожь сразу же пронзает тело, на мгновение вырывая Хёнджина из реальности. Горячая волна обрушивается вниз живота, взрывается ослепительной вспышкой. Он кричит так, будто разрывается изнутри. Это не просто оргазм. Это — крушение. Падение в пропасть, где он больше не сможет существовать сам по себе. Хёнджин растворяется в блаженстве и стонах, в руках своего Господина, подарившего ему хоть каплю удовольствия. Теряет себя в обжигающем наслаждении, которое кажется бесконечным. Сгорает и возрождается уже совершенно другой личностью.       Кристофер. Прекрасный мальчик. Сладкий, покорный, жаждущий. Хёнджин — словно чистейший ангел в облике, созданном для греха. Кристофер даже не думал, что всё выйдет так легко. Что Хёнджин так быстро сдастся, капитулирует в его руках и пойдёт на такой отчаянный шаг, всё ближе к тому, что пока его пугает. Осознаёт ли он свои грани? Осознаёт ли всю силу, спрятанную в собственной природе? Вряд ли. Но Кристофер видит её ясно. Раз за разом замечает в каждом движении, в каждом стоне, в голодных глазах и губах, дрожащих от нетерпения.       Сейчас это особенно заметно. Разбитый сухим оргазмом, Хёнджин улыбается, совсем по-блядски облизываясь. Медленно проводит языком по верхней губе, затем по нижней, чуть прикусывает её и медленно освобождает. Лёгкий щелчок зубов звучит почти как вызов. Значит, мальчику хорошо. Значит, ему приятно. И в этих мелочах концентрируется всё. Это выглядит так вульгарно, так безумно красиво, что Кристофер ловит себя на мысли: он никогда не целовал своих сабов, но именно сейчас ему хочется нарушить это правило.       Он не ошибся, выбрав Хёнджина. Податливый, жадный до новых ощущений, он впитывает каждое прикосновение, каждое слово, будто создан для этого. Стремится выше и дальше, к горизонтам, о которых раньше даже не догадывался. Смог бы он так же отдаваться кому-то другому? Что, если бы в ту ночь Хёнджин попал под чужой взгляд, если бы другая рука первой коснулась его кожи? Подчинился бы он так же, горел бы так же яростно?       Одна лишь эта мысль невыносима. Жгучая ревность вонзается глубоко и сжигает изнутри, но Кристофер не позволит ей овладеть им. Контроль — это его сущность, его основной инстинкт. Хёнджин принадлежит только ему, рождён быть рядом, покоряться и вместе с тем подчинять, прогибаться и в то же время ломать правила.       Сейчас он выгибается, скулит, тянется всем телом за тем, что ему недоступно. Каждый его изгиб совершенен, каждый жест — мольба о большем. И Кристофер даёт себе слово, что сегодня возьмёт всё. Насладится каждым стоном, каждым отчаянным выкриком. Заберёт его душу, разрушит прекрасное тело до основания и соберёт заново, но уже другого Хёнджина — гордого и уязвимого, сильного и в то же время трепетно-чувственного. А время для анализа придёт потом. Потом он обязательно позаботится о своём мальчике так, как никто и никогда не заботился о нём.       — Хороший мальчик, — удовлетворённо шепчет Кристофер.       Слова похвалы звучат коротко, но достаточно, чтобы Хёнджин дрогнул всем телом и растворился в них. Он тает на глазах, задыхается, словно тонет в шторме собственных эмоций. На коже выступает тонкий, мерцающий блеск испарины, и каждое его движение выдаёт, как ему приятно до боли. Это опьяняет. Власть над ним захватывает, подстёгивает Кристофера к ещё более острым ощущениям. Но он не позволит себе переступить черту. Не тогда, когда Хёнджин ещё не готов. Только если тот сам попросит, только если взглядом или шёпотом намекнёт, что хочет шагнуть в эту бездну и разделить её до конца, сгорев вместе в одном пламени.       Как только дыхание Хёнджина выравнивается, Кристофер спокойно берёт флоггер. Кончики хвостов мягко скользят по коже вверх и вниз, лениво, почти ласково, словно кисть художника, готового превратить белоснежное полотно в живое, алое. И Хёнджин откликается сразу: вздрагивает, прикусывает губу, явно борясь с желанием закричать. Его зависимость читается в каждом дрожащем выдохе. Он уже принадлежит.       Первый удар ложится на грудь, и пространство вокруг них мгновенно вспыхивает. Здесь всё чувствуется сильнее, Кристофер знает. Грудь — самое уязвимое место. Рваный вскрик срывается с пухлых, искусанных губ, вибрирует в комнате, а изящные кисти сжимаются в кулаки так крепко, что костяшки белеют. Со вторым ударом звуки Хёнджина становятся громче, чище, насыщеннее. Управляемый рукой Кристофера, флоггер скользит ниже, оставляя на коже огненные следы. Зрелище завораживает. Каждый удар рассекает воздух в лёгких, каждый крик — это не просто сигнал о боли, а настоящее откровение, оголённая эмоция. Это отчаяние и блаженство. Хёнджин отдаётся им целиком, а вместе с ним и Кристофер.       Запястье ноет, мышцы требуют немедленной паузы, но Кристофер не теряет контроля. В каждом замахе руки он вкладывает ровно столько силы, сколько его мальчик способен выдержать — ни больше ни меньше. Всё точно, всё рассчитано до миллиметра. Когда он наконец отбрасывает флоггер в сторону, сердце наполняет тёплая гордость.       Хёнджин, разбитый и сияющий, шепчет исступлённо, с дрожью в голосе:       — Спасибо… Спасибо, Господин.       Это настоящее безумие. Хочется опрокинуть его прямо на холодный пол, связать, вывернуть руки за спину и вонзаться в податливое тело голодно, жадно, до потери разума. Но эту жажду всё равно не утолить. Хочется дарить ему наслаждение, тянуть к грани, купаться в его рваных, мурлычущих стонах. Но время награды ещё не настало. Кристофер доведёт Хёнджина до такого оргазма, что в его глазах вспыхнет новая звезда, но не сейчас. Сценарий ещё продолжается, а режиссёр лишь готовит следующий дубль.       Тёплая ладонь ложится на раскрасневшуюся щеку, накрывает кожу, пылающую жаром, и нежно скользит по ней. Хёнджин тянется к прикосновению, доверчиво прижимается, как ребёнок, ищущий защиты. Сердце бешено колотится, гулко отдаваясь в висках. Смесь адреналина и эндорфинов разгоняет кровь, поднимая возбуждение до предела. Кристофер берёт в руки то, к чему Хёнджин не был готов, но он уверен, что именно это останется в его памяти навсегда.       — Не бойся, — мягко успокаивает он. — Постарайся просто чувствовать.       — Что?.. — пытается выдохнуть Хёнджин, но фраза тут же обрывается, когда по коже проходит первое холодное скольжение.       Привычная вещь для Кристофера, одна из самых любимых в играх. «Колесо боли», но он назвал бы это чистым наслаждением. Колесо медленно катится по низу живота, плавно поднимается к рёбрам. Всего лишь лёгкое нажатие, а Хёнджин уже захлёбывается в стонах, извивается, теряя контроль. Стискивает зубы, словно не в силах выдержать поток ощущений. Напрягается и замирает лишь на мгновение, когда острые шипы приближаются к соску, но стоит им коснуться набухшей бусины, его пронзает яростная волна удовольствия. Отчаянный, сладострастный стон заполняет всё пространство.       Слишком больно для Хёнджина.       Слишком сладко для Кристофера.       Слишком невыносимо для них обоих, чтобы останавливаться.       — Ещё… — хрипло просит Хёнджин. — Пожалуйста, ещё, Господин!       Каждая дорожка уколов будто выжигает из Хёнджина остатки разума. Он тонет в ощущениях, выгибается, яростно двигает бёдрами, словно пытаясь уловить пробку глубоко внутри себя. Но тело требует иного. Оно жаждет плоти, настоящей и живой, той, что способен дать только Господин, наполнив его собой.       Кристофер замечает эту жадность и ловит усмешку на губах. Одним движением отбрасывает колесо в сторону, оно больше ему не нужно. Ещё немного — и Хёнджин уйдёт слишком глубоко, потеряется. Да и у него самого самоконтроль уже на грани. Слишком долго он не чувствовал этого мальчика так близко, слишком долго ждал его тепла.       — Цвет, Хёнджин? — Кристофер голосом вырывает Хёнджина из лёгкого транса, возвращая в реальность.       Хёнджин стонет, судорожно ловит ртом воздух. Обрывки дыхания колышут его покрасневшую грудь в такт коротким всхлипам. Капли пота со взмокших волос стекают по вискам, теряются на чёрной коже маски. Лишь со второй попытки он приподнимает голову и выдыхает почти беззвучно:       — Зелёный…       Пощёчина, лёгкая, но властная, отзывается на ладони огнём. Глупый мальчик. Хёнджин может солгать кому угодно, но только не Кристоферу. Он давно уже на грани — жёлтый свет сигналит в каждом дрожащем пальце, в сведённой судорогой мимике. Но урок он должен усвоить.       — Цвет, Хёнджин? — уже холоднее повторяет Кристофер.       — Жёлтый, — всхлипывает Хёнджин, едва не срываясь на плач. — Простите, Господин.       Пока есть время, можно идти дальше. Кристофер не позволит Хёнджину провалиться в спейс, когда так велик риск дропа. Его руки жадно скользят по телу, словно исследуют каждую линию заново.       Пальцы задерживаются на чувствительных точках, ногти царапают покрасневшую кожу — Хёнджин задыхается стонами, заполошно твердит слова мольбы, вырывающиеся из него без конца.       Ладонь опускается ниже, обхватывает пульсирующий член лишь на мгновение, затем яички — Хёнджин скулит открыто и отчаянно, будто готов разорваться от напряжения.       — Чего же ты хочешь, Хёнджин? — с усмешкой шепчет Кристофер.       — Вас! — вырывается у Хёнджина. — Я хочу вас, Господин! Пожалуйста…       — Твоя задница так соскучилась по своему Господину? — срываясь на рык, шепчет Кристофер на самое ухо.       Хёнджин истерично качает головой. Его приоткрытые, влажные от слюны губы слегка дрожат. Конечно, он хочет. В таком состоянии сабы всегда жаждут только одного — оргазма. Они готовы плакать, молить, чтобы их использовали, брали жёстко и до конца. Но Кристофер не даст Хёнджину такой лёгкой награды. Его мальчик должен пройти через всё, прежде чем рассыплется в пепел на его ладонях.       Он тянется к подставке и берёт ремни. Пристёгивает их к верхним кольцам, один за другим, с наслаждением наблюдая за Хёнджином. Тот вслушивается в каждый звук, рвано поворачивая головой в поисках ответа. Всё его тело напряжено до предела, ждёт продолжения и тянется к малейшему источнику тепла. Потерянный, любопытный зайчонок. Ему обязательно понравится.       Один из любимых сценариев Кристофера — держать саба в неведении. Тогда каждая секунда становится ярче, а чувства захлёстывают с головой. Ему хватит только оговоренных инструментов, дальше он сможет просто импровизировать. Именно поэтому он практически всегда просит делать выбор больше, чем нужно. Излишки можно убрать, но простор для игры должен оставаться.       Следом в руки ложится цепочка с зажимами. Кристофер тянется к соскам, слегка гладит их пальцами. Несильно сжимает, отчего Хёнджин заходится частым дыханием и поджимает пальцы на ногах. Ласкает бусины с выверенной медлительностью, слегка оттягивает, заставляет чуть заныть, а затем отпускает, доводя до отчаяния. И только после этого накладывает зажимы привычным, доведённым до автоматизма движением. Цепь звенит, когда натягивается и крепится к кольцу на ошейнике. При таком расположении тяжесть на сосках остаётся, а зажимы будут покачиваться при каждом движении, стимулируя эрогенную зону. Тело Хёнджина содрогается, по влажной коже словно пробегают искры, а с пухлых губ срывается низкое, сладостное мычание. В этом и есть весь сокровенный смысл — наслаждаться не столько процессом, сколько болью, что его сопровождает.       Плотный обхват руки смыкается на щиколотке, заставляя Хёнджина вздрогнуть от неожиданности и инстинктивно напрячься. Кристофер неспешно поднимает его ногу, словно вычерчивая в воздухе новую, неизведанную линию тела. Нетренированные мышцы бедра наверняка вспыхивают жгучим, сладковато-горьким огнём, будто под кожей натягивают раскалённые струны. Ещё один урок и напоминание, насколько необходима физическая нагрузка вне сессий.       Воздух с силой вырывается из лёгких Хёнджина сдавленным, стонущим хрипом. Равновесие висит на волоске, и он тщетно пытается перенести вес на другую ногу, но силы предательски покидают его. Наконец Хёнджин обмякает, погружаясь в покорное бессилие, когда растяжка достигает пика. Кристофер, оценив эту покорность, плотно обвивает его колено ремнём, с властным щелчком безапелляционно забирающим ногу в плен.       Хёнджин повисает на кресте, жалко подгибая вторую ногу в тщетной попытке схитрить, уменьшить это всепоглощающее напряжение, но вскоре и она оказывается привязанной. Поза становится чуть удобнее, растягивающая боль в мышцах уже должна отступить. Теперь он полностью уязвим и открыт. По его приоткрытым губам, по кончику языка, скользящему в немом недоумении, становится ясно, что в груди бурлит нечто большее, чем просто страх. Кипящее, яростное волнение, предвкушение и ужас смешались в один коктейль.       Зайчонок — умница. Даже не сопротивляется. Лишь пару раз снова дёргает запястьями, хоть и напрасно — каждый рывок отзывается очередным унизительно громким, гремящим аккомпанементом карабинов. Этот металлический звон повисает в воздухе и медленно растворяется в тишине. Хёнджин морщит нос, мотает головой, явно осознавая, что движения ему больше не принадлежат. Он парит в пустоте, без остатка отданный чужой воле. Беззащитен.       Видел ли Кристофер что-то более прекрасное? Кажется, что никогда. Или, возможно, именно этот мальчик пробуждает в нём такую жгучую, всепоглощающую нежность. Он рассматривает его с трепетом, почти с благоговением. Ласкает тело лёгкими поглаживаниями, сжимает разведённые мышцы бёдер, с наслаждением чувствуя их податливую плотность. Лёгкий, почти шутливый шлепок по ягодицам заставляет кожу ещё сильнее заалеть.       — Слушай мой голос, — прорезает туман наслаждения Кристофер.       Нужно оставить его в равновесии. Голос дома — главный маяк при зрительной депривации, за который саб может зацепиться, чтобы не утонуть полностью в себе и ощущениях. И это срабатывает. Хёнджин пытается ответить, хоть слова даются ему с трудом, сквозь предательскую одышку, но он здесь, в сознании. Он пока осознаёт себя, как осознаёт и его, своего Господина.       Пальцами Кристофер задевает основание плага, лишь слегка меняет его угол, и губы тут же трогает улыбка в ответ на самую прекрасную мелодию — короткое, задыхающееся стенание Хёнджина. Он чуть извлекает его, поддев за фиксатор, и снова вводит на место, намеренно точно попадая в ту самую чувствительную точку. И снова извлекает, чтобы в следующее мгновение вернуть его обратно, глубоко и властно, без права на протест.       — Как себя чувствуешь? — нарочито лениво тянет Кристофер, не прекращая играть с его телом.       Хёнджин извивается, а его бёдра сами по себе начинают покачиваться в такт каждому движению, в унисон этой беспощадной игре. Он едва удерживается в сознании, даже когда жёсткие края ремней начинают до красноты впиваться в кожу. Иногда просто терпит, но всё чаще вскрикивает, когда удовольствие переходит все мыслимые границы, неумолимо приближаясь к краю, за которым остаётся только падение.       — Хо-хорошо, Господин, — выдыхает Хёнджин и стыдливо двигает бёдрами, за что мгновенно получает очередной жгучий, отрезвляющий шлепок.       — Мне нравится, как ты скулишь, Джинни. — Голос Кристофера становится тёмным и плотным, как густой мёд, с ноткой хищной опасности. — Ты ведь настоящая сучка… отчаянная, голодная, готовая вымаливать каждую крошку того, что я решу тебе дать.       Он быстрым, точным движением извлекает пробку. Тишину комнаты разрывает влажный вздох Хёнджина. С лёгкой усмешкой Кристофер откладывает плаг в сторону, наслаждаясь немым протестом, застывшим в воздухе. Его мальчик такой нетерпеливый… Твёрдыми и уверенными ладонями он разводит напряжённые ягодицы, обнажая стянутое, трепещущее мышечное кольцо. Подушечкой большого пальца проводит по чувствительной коже, и в ответ тело под ним выгибается, а из груди Хёнджина вырывается глубокий, сдавленный стон.       — Ты сегодня так стараешься. — Бархатный тембр Кристофера пропитан насмешкой и лаской одновременно. — Как думаешь, Джинни, ты заслужил награду?       — Да, Господин, — стонет Хёнджин. — Пожалуйста! Умоляю Вас, Господин!       Эти сладкие, отчаянные мольбы, этот хриплый, мурлыкающий шёпот сводят его с ума. Его мальчик давно уже готов и слишком сильно нуждается в поощрении. Кристофер с наслаждением наносит прохладный лубрикант на ладонь и без малейшей паузы уверенно вводит сразу два пальца внутрь. Легко скользя по гладким стенкам, он чувствует каждое микроскопическое сокращение мышц Хёнджина. Пальцы находят уплотнение и слегка давят на него. Ответом становится надрывное хныканье, вырывающееся прямо из груди, — звук полной капитуляции перед лавиной нахлынувших ощущений.       Отступив всего на шаг назад, Кристофер медленно проводит взглядом по прикованному телу. Уже разбитый, обессиленный, полностью отдавший себя. В тишине слышатся лишь его собственное учащённое дыхание и подавленные всхлипы напротив. Ладонь скользит по низу живота, чувствуя, как каждый мускул напряжён, готовый к следующему этапу наслаждения. Он медленно приспускает ткань спортивок на бёдра, обнажает своё яростное возбуждение. Наносит каплю лубриканта на себя и сразу же обхватывает член, слегка сжимая с удовлетворённым вздохом. Ловит на лице тень торжественного наслаждения, наблюдая, как Хёнджин жадно хватает воздух губами, словно это последний кислород на земле.       — Это всё только моё, — шепчет Кристофер со звенящей сталью уверенностью, сметающей все преграды. — Каждый твой вздох. Каждый стон.       А затем он подходит вплотную, направляя себя рукой. Головкой проводит по коже промежности, заставляя Хёнджина содрогнуться от мучительно сладкого прикосновения. И одним мощным, уверенным толчком входит в него, заполняя собой полностью.       Хёнджин скулит отчаянно и глухо. Его тело напрягается дугой, мелкая дрожь проходит по каждой мышце. На каждом толчке крест с оглушительным грохотом ходит ходуном, ударяясь о деревянную подставку. Ритм, который Кристофер задаёт сразу, больше похож на животный, первобытный, лишённый всякой нежности. Он впивается пальцами в манящие бёдра, ногти оставляют красные полосы на уже раскрасневшейся коже. Каждое его движение со звонким шлепком ударяется о ягодицы.       Воздух вокруг словно раскалён яростью и жаждой. Кристофер видит, как губы Хёнджина трясутся, как тонкая струйка слюны стекает с уголка рта, и это подстёгивает ещё сильнее. Ему хорошо, определённо хорошо. Мышцы с силой сжимают член Кристофера, пульсируют от нестерпимого наслаждения, уже готового прорваться и расщепить тело на атомы. Хёнджин больше не может стонать, лишь всхлипывает через стиснутые зубы. Ещё мгновение, и мальчик разрушится. Как же давно Кристофер не видел подобной отдачи! Да и видел ли вообще?       Пора. Собственное удовольствие подбирается слишком близко, а лишить Хёнджина этой награды Кристофер не смеет. Рукой он скользит между их тел, пальцами находит силикон эрекционного кольца и резко снимает его. Резкий, обжигающий спазм пронзает Хёнджина. Он вскрикивает коротко и пронзительно, прежде чем мощная волна оргазма накрывает его полностью, заставляя дёрнуться в немом конвульсивном экстазе.       — Кристофер! — Его имя срывается с губ Хёнджина мольбой и проклятием одновременно, как единственная опора в этом хаосе.       Кристофер наблюдает за каждым изгибом и каждым вздохом. Замечает каждое сокращающееся сухожилие от продлеваемого оргазма. Дыхание становится прерывистым и хриплым. Потерянное и покорное, полностью отданное тело доводит его до предела. Ещё несколько резких, глубоких толчков, и он с тихим, сдавленным рыком обрушивается следом, напрягаясь в последнем мощном спазме. А затем обмякает, тяжело придавливая Хёнджина к поверхности креста, оставляя их обоих дрожащими, переполненными волнением и почти невозможной сладкой усталостью.       Наступает густая и звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, неровным дыханием обоих. Хёнджин тихо выдыхает, срываясь на смешок то ли от облегчения, то ли от абсурда происходящего. Но Кристофер не позволяет этому продлиться. Только не это. Он грубо впивается пальцами во влажные волосы, резко откидывая его голову назад. Вторая рука срывает маску с залившегося румянцем лица. Яркий свет ударяет по глазам, и Хёнджин невольно стонет, морща брови и слабо промаргиваясь после долгой, окутывавшей его тьмы.       — Смотри на меня, — встревоженно, но твёрдо говорит Кристофер, удерживая подбородок пальцами и слегка хлопая по щеке. — Слышишь, Джинни? Только на меня.       Хёнджин всё слышит и понимает. Их взгляды встречаются сразу, и сердце словно замирает. Из груди Кристофера вырывается облегчённый выдох. Он успел. Всё рассчитал идеально, до последней секунды, как и всегда. Ладонь полностью накрывает влажную от слёз и пота щеку Хёнджина, мягко и заботливо поглаживая её. Тот доверчиво льнёт к руке, смотрит так отчаянно, преданно, почти умоляюще, отчего в груди Кристофера что-то сжимается. А когда Хёнджин слегка наклоняет голову и коротко целует ласкающую его ладонь, сердце срывается на бешеный ритм. Кристофер ощущает почти болезненно сладкий, ранее неведанный прилив тепла, а вся его власть и забота сливаются в этом моменте.       — Я позабочусь о тебе, зайчонок, — шепчет он, склонившись так, что их лбы соприкасаются. — Обязательно позабочусь. И сегодня. И всегда.       И коротким, нежным поцелуем накрывает его губы в подтверждение своих слов.       

***

      Даже одиннадцать утра для Хёнджина кажется слишком ранним временем. В теле всё ещё тянет тяжёлой ломотой от перенагрузки, будто каждая мышца протестует против малейшего движения. Кристофер поднял его в девять, накормил плотным завтраком, осыпал поцелуями и тихими нежными словами. Раз за разом повторял, как будет скучать, и намекал, что, даже несмотря на начавшуюся учебную сессию, предпочёл бы забрать его с собой. Кроме того, после высокой нагрузки Хёнджин проснулся с небольшим жаром и в слегка подвешенном эмоциональном состоянии. Всё-таки его тело не было готово к подобным испытаниям. Благо у Кристофера дома оказалось достаточно жаропонижающих, справившихся с температурой. А вот о странном, совсем незнакомом настроении Хёнджин решил умолчать, чтобы не беспокоить своего мужчину по пустякам.       Всю дорогу до дома он сидит на пассажирском сиденье, сонно уткнувшись взглядом в стекло, и невольно улыбается. Рука Кристофера, тёплая и уверенная, лежит на его колене — то поглаживает, то лениво скользит выше, вызывая каждый раз возмущённое фырканье и лёгкий хлопок по пальцам. Кристофер смеётся в ответ, чуть сильнее сжимает его бедро и снова возвращает ладонь на место, словно в игре.       Идеальное утро завершается у двери маленькой квартиры, где царит непривычная тишина. Кристофер помогает поднять чемодан на этаж, целует Хёнджина в коридоре так горячо, будто в последний раз, но проходить в гости отказывается. Напоследок ещё раз настойчиво напоминает звонить при малейших изменениях самочувствия. Его самолёт вылетает завтра в полдень, но он клянётся приехать по первому зову. Хёнджин же заверяет, что справится сам, на что Кристофер только хмурится, вглядываясь в него с той мрачной заботой, от которой внутри всё сжимается теплом.       Оставшись один, Хёнджин проходит домой, снимает куртку и устало тянется, но тут же срывается на стон. Его тело болезненно реагирует на любое резкое движение. Он почти на автомате идёт в спальню, собираясь рухнуть спать прямо в одежде, и замирает на пороге. На своей постели он видит Феликса. Тот не спит, а просто лежит, вцепившись взглядом в потолок. Но, едва заметив Хёнджина, сразу поднимается.       — Прости, — хрипло произносит Феликс. — На моей кровати было слишком одиноко.       Хёнджин с трудом сгибается от боли в мышцах, но всё же устраивается рядом и притягивает друга в объятия, укладывая обратно на подушку. В старой, привычной для них близости всё-таки есть что-то успокаивающее.       — Что-то случилось? — мягко спрашивает он.       Феликс в ответ качает головой, но его взгляд полон пустоты. Он мнётся, неуверенно жуёт губу и только после долгого молчания решается признаться:       — Минхо предложил бессрочный контракт.       — Так это же здорово! — Хёнджин улыбается другу от чистого сердца и игриво подмигивает. — Ты же этого так хотел!       — Да, но… — начинает Феликс, но быстро поникает.       — Но? — Хёнджин удивлённо смотрит на него. — Мне ты можешь сказать, ты же знаешь.       — Я попросил изменить срок контракта на полгода, — пряча глаза, отвечает Феликс.       — Почему? — удивлённо спрашивает Хёнджин.       Разговор получается тяжёлым и сбивчивым. Каждое слово Феликса отдаёт неуверенностью, а каждый вздох — сомнением. Хёнджин слушает друга, перебирая его чуть спутанные светлые пряди и позволяя чужим эмоциям вылиться наружу.       В какой-то момент Феликс ломается, а его хриплый голос срывается на плаксивые нотки:       — Я не уверен… в нём. В том, чего он хочет от меня. Как будто я для него заурядная игрушка.       — Ликси, — тянет Хёнджин, наклоняется и целует Феликса в лоб. — Ты не игрушка. Даже со стороны видно, как Минхо тебя ценит.       — Я… — нерешительно продолжает Феликс. — Он… Он так смотрел на Джисона, понимаешь?       — На публичке? — растерянно уточняет Хёнджин.       — Ты даже разговаривать начал, как все тематики, — весело хмыкает Феликс и в подтверждение вопроса несколько раз быстро кивает.       — Это, видимо, заразно, — фыркает Хёнджин и чуть морщит нос. — Так что с Минхо? В тот вечер все смотрели на Джисона. Целый зал, Феликс, а не только он один.       — Это другое, — отмахивается Феликс и перекатывается на спину, уходя из объятий.       Его взгляд снова пустеет, пока он всматривается в потолок, а ладони, лежащие на животе, с силой комкают домашнюю футболку.       — Они смотрели друг на друга, понимаешь? — Феликс явно пытается возразить, но слова тонут в его сомнениях. — Совсем иначе, чем остальные. Как будто Минхо не отпустил Джисона. Его взгляд был таким… жадным. Думаю, что между ними всё ещё осталась связь. Только зачем тогда Минхо нужен я?       Хёнджин ладонью поворачивает лицо друга к себе, вынуждая посмотреть на себя. Тщательно подбирает каждое слово, прежде чем продолжить:       — Ликси, послушай. Мне кажется, что это вовсе не так. Может, только отчасти. Связь между ними останется в любом случае. Даже с моим небольшим опытом я прекрасно понимаю, что подобные связи не разрываются просто так. Они останутся с нами навсегда, будут нашей частью так или иначе. Когда-то в тёплых воспоминаниях, когда-то в меланхоличной тоске, но это будет жить глубоко в нас. Ведь мы отдаём доминантам себя полностью, а они берут ответственность за нас. Это совершенно другой уровень отношений, и связь между двумя людьми, кто настолько доверился и осознанно принял свои роли, будет напоминать о себе ещё долгое время.       — Но… — Феликс плаксиво кривит лицо. — Как мне тогда понять, что Минхо чувствует ко мне?       — Господи, Ликси. — Хёнджин старается улыбаться, но тревога за состояние друга чуть прорывается в его словах. — Даже со стороны видно, как Минхо тебя ценит. Да он же ревнует тебя практически к каждому столбу! Возможно, даже ко мне. А я не уверен, что ревность может существовать без более глубокого чувства. Просто Минхо собственник, слишком ярый к тому же, и кому, если не тебе, это должно быть лучше всего известно?       — Это знание не помогает мне разобраться в его отношении ко мне, — бурчит Феликс, морщась и сжимая край футболки так, что костяшки пальцев белеют. — Он собственник до того, что принадлежит ему. Именно поэтому я чувствую себя просто куклой, с которой можно поиграть и бросить. Вряд ли я подхожу Минхо, если он всё ещё желает Джисона.       — И снова ты не прав, — упрямо возражает Хёнджин. — Ещё раз повторюсь: Минхо собственник, да. Но теперь представь, как он должен относиться к тому, что когда-то было частью его самого. Я говорю не о самом Джисоне, а о том, что Минхо вложил в него в процессе их отношений. Крис, конечно, редко делится чужими историями личной жизни, да и своей тоже. Но даже из его скупых слов я понял, что Минхо и Джисон идеально подходили друг другу в этом плане. Джисон был очень обучаем, впитывал всё как губка, чувствовал малейшую перемену в настроении доминанта, умел подстраиваться даже под дыхание или под взгляд. Да, тогда чувства не входили в планы Минхо. А может, он просто не смог испытать того же, что чувствовал Джисон. Всё разрушилось. Я не знаю причину их разрыва, но, возможно, это было к лучшему. Поэтому если он и смотрел на Джисона жадно, то скорее видел в нём отражение того, что когда-то сумел из него создать.       Феликс вскидывает взгляд, и в его глазах загорается крохотная искра надежды. Он тянется ближе, прижимается всем телом, будто хочет раствориться в этом тепле. Обхватывает Хёнджина руками, цепляясь, как утопающий за спасательный круг.       — Ты так думаешь? — почти шёпотом спрашивает он чуть дрожащим голосом.       — Я уверен в этом, — кивает Хёнджин и мягко улыбается. — Как уверен и в том, что для Минхо ты дорог и как сабмиссив, и как человек. Ты просто не видишь этого со стороны. В его глазах столько огня, когда он смотрит на тебя… Там нет ни капли равнодушия.       Феликс на мгновение зажмуривается, будто вбирая каждое услышанное слово. Затем глубоко выдыхает и, чуть смущаясь, строит хитрую рожицу.       — Можно я немного посплю с тобой? — тихо просит он. — Всю ночь думал и глаз не сомкнул.       Хёнджин смеётся, легко щёлкает его по лбу и укладывается удобнее, чувствуя усталость в мышцах.       — Только без очередных приключений, после которых нам потом будет стыдно смотреть друг другу в глаза, — шутит он и, чуть прижав Феликса к себе, тихо добавляет: — Спи, Ликси. А вечером будут подарки и море историй о моей поездке.

***

      Учебная сессия начинается с хаоса, но Хёнджин, конечно, готовился к этому заранее. Первые два экзамена он сдаёт на отлично и, сияя от счастья, делится новостью с Кристофером по видеозвонку. Разница во времени мешает говорить в любой момент, поэтому их общение превращается в маленькие ритуалы: утренние звонки Кристофера, пока Хёнджин торопливо завтракает перед парами, и вечерние звонки от самого Хёнджина, когда он застаёт своего мужчину в процессе создания идеального узла галстука или облачения в любимый костюм. Эти мгновения становятся опорой, позволяющей Хёнджину держаться на плаву.       Скука, впрочем, оборачивается не просто тоской, а настоящей ломкой. Уже на третий день он едва удерживается, чтобы не написать короткое: «Я скучаю». Но слишком хорошо понимает, что в середине его дня у Кристофера глубокая ночь и ответа не будет. А именно ответ ему и нужен, чтобы хоть немного почувствовать взаимное тепло. Оттого у него постепенно входит в привычку просыпаться самому почти каждые два часа, притворяясь, что идёт за водой, и снова и снова проверять телефон.       Но лента уведомлений каждый раз пуста, Кристофер явно заботится о его здоровом и спокойном сне, только сердце от этого неприятно сжимается. Так мучительно в разлуке Хёнджин ещё никогда не страдал. И к тому же тёмное, зыбкое состояние, начавшееся после их последней встречи, никуда не исчезло. Напротив, оно будто вплетается в его дни, то и дело вспыхивая неясной тревогой. Лишь подготовка к экзаменам спасает от затяжной рефлексии, позволяя заглушать внутренний шум конспектами, тестами и зубрёжкой.       После третьего экзамена Хёнджин позволяет себе выдохнуть и соглашается отметить маленькую победу с одногруппниками в кафе. За небольшим столиком долго звучит веселье: кто-то мимолётно жалуется на пересдачи, кто-то рассказывает истории о странностях преподавателей. Смех друзей облегчает тяжесть последних дней, но ненадолго. Хёнджин, улыбаясь вполголоса, всё чаще ловит себя на взгляде, прикованном к искусственному букету в яркой вазе. Лепестки, хоть и пластиковые, отражают свет так изящно, что кажутся живыми.       Внутри вспыхивает тихое, но настойчивое желание — достать блокнот, карандаш и срочно перенести на бумагу этот кусочек застывшей красоты. Он слишком давно не рисовал ничего вне учебных заданий. Последний раз, кажется, ещё в начале отношений с Кристофером, когда не был уверен ни в себе, ни в них вместе. Теперь же ему хочется кричать миру о своём счастье, и Хёнджин уверен, что непременно создаст нечто особенное для студенческой выставки, когда у него будет чуть больше свободного времени.       Их небольшая дружная компания отдыхает в заведении ещё несколько часов. Но одногруппники постепенно расходятся по своим делам, а Хёнджин до последнего сидит за столиком с самыми близкими знакомыми. Слишком не хочется возвращаться в пустую квартиру, ведь Феликс практически ежедневно задерживается в библиотеке до позднего вечера. Только время безжалостно утекает сквозь пальцы, и, когда за окнами кафе уже сгущаются сумерки, оставшиеся несколько человек начинают собираться домой.       Почти у самого выхода взгляд Хёнджина случайно цепляется за знакомый силуэт. Его сердце болезненно ухает вниз, а по коже пробегает ледяная волна — так холодно не было даже на улице. Он морщится, резко отворачивается и ускоряет шаг. Но не успевает.       — Не ожидал тебя здесь увидеть, — чуть в отдалении раздаётся знакомый голос, отчего приходится остановиться.       К нему направляется Рики. Тот самый, которого Хёнджин в первый и последний раз видел на коленях перед Кристофером. Узкие джинсы и безупречно сидящая рубашка подчёркивают стройность его фигуры. Волосы аккуратно зачёсаны назад, светлые пряди чёлки эффектно выделяются на фоне тёмного андерката. На длинной, стройной шее блестит тонкая цепочка с кулоном, символика которого слишком красноречива, чтобы её не заметить. Похоже, Рики не стесняется своих предпочтений, демонстрируя их открыто и дерзко. В каждом его шаге, как и прежде, ощущается лёгкая уверенность, а в каждом движении видится отточенная привычка держать внимание на себе.       — Привет, — негромко произносит Хёнджин и неуверенно мнётся на пороге кафе.       И только теперь до конца осознаёт, насколько нелепо выглядит рядом с этим парнем. Любимый объёмный свитер, широкие джинсы — всё простое и удобное. Но на фоне блеска и ухоженности Рики его собственная простота кажется чуть ли не нарочитой небрежностью. В голове мелькает неприятная мысль о том, кто действительно достоин быть рядом с Кристофером: человек, который даже в повседневности выглядит так, словно только что сошёл с обложки журнала.       Эта мысль жалит сильнее, чем любые колкие взгляды, и Хёнджин опускает глаза, чтобы скрыть подступающую к лицу тень неловкости. Внутри, словно зазвеневшая струна, натягивается ревность — настолько болезненная, что от неё перехватывает дыхание.       Рики останавливается всего в шаге от него, чуть наклоняя голову набок в слишком знакомом движении. Взгляд его даже сейчас пронзительный, чуть насмешливый, будто он заранее знает, какое впечатление производит, и сполна наслаждается этим.       — Ты изменился, — говорит Рики, скользя глазами по Хёнджину сверху вниз. — Вроде бы тот же, но всё-таки другой. Неужели Кристофер так загонял тебя, беднягу?       Хёнджин чувствует, как ладони становятся влажными. Голос в голове настойчиво твердит уйти отсюда. Интуиция подсказывает, что не стоит продолжать разговор. Ведь можно просто извиниться и покинуть кафе под предлогом неотложных дел. Но ноги будто приросли к полу. Хёнджин изо всех сил пытается улыбнуться, но вместо улыбки выходит лишь скупое движение губ.       — Учёба делает своё, — отвечает он и даже сам слышит, как неуверенно звучит его голос.       Рики усмехается, наклоняется чуть ближе, словно проверяя границы. От него пахнет дорогим парфюмом с терпкой древесной ноткой, и этот запах резко контрастирует с простым ароматом свежевыстиранного свитера Хёнджина.       — И всё же странно видеть тебя здесь. Особенно такого, — небрежно кидает Рики. Его взгляд вновь скользит по свитеру и чуть задерживается на шее. — Я помню тебя другим.       Хёнджин инстинктивно отворачивается, сжимая плечи, чтобы скрыть, как его кольнуло это едкое «другим». Да, в ту встречу он выглядел иначе. Даже обычная чёрная водолазка и простые классические брюки добавляли ему хоть каплю лоска и строгости. Но сейчас… Сейчас он чувствует, как в груди поднимается волна досады и страха. Не перед Рики, а перед собой. Перед тем, что где-то глубоко внутри снова отзывается старая, вбитая в него Юнхо привычка оправдываться, доказывать, что он «достаточно хорош».       — Люди меняются, — коротко отвечает Хёнджин скорее себе, чем парню перед собой.       — Да. — Рики наклоняется ещё ближе, и его голос становится тише. — Но не все меняются в лучшую сторону.       Эта фраза падает на Хёнджина тяжёлым грузом. Он делает резкий вдох, словно в лёгких не хватает воздуха. В голове вспыхивает неуместное сравнение: элегантный, уверенный в себе Рики и он сам — растерянный, зажатый, в слишком простых вещах и с вечно дрожащими руками. И сразу же проскальзывает образ Кристофера. Как бы он посмотрел на них рядом именно сейчас?       Хёнджин готов был бы разозлиться, высказать всё то, что покалывает кончик языка. Он не позволит насмехаться над собой. Он уже не тот, что прежде. Он справился и с неуверенностью, и с кучей других комплексов, так долго существовавших в нём. Но вместо этого опускает взгляд, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Всё, чего он хочет именно сейчас, — просто исчезнуть. Но его удерживает главная мысль, что резкий уход даст Рики ту победу, которую тот явно ищет.       — У меня мало времени, — произносит Хёнджин и делает шаг назад, улыбаясь. — Так что… рад был встретить. Надеюсь, у тебя всё хорошо.       — Поговори со мной, — внезапно просит Рики, выпрямляясь. — Я не займу много времени.       Не то чтобы Хёнджин действительно желает разговора. Интуиция, как и прежде, даёт настойчивые сигналы, что стоило бы просто отказаться и уйти. Но он зачем-то идёт вслед за Рики и садится за столик в глубине кафе, где вечерний полумрак гасит яркие цвета и даже воздух кажется гуще. Здесь, конечно, тише, нет громкого шума улицы, лишь приглушённый гул голосов льётся ровным потоком, превращаясь в ненавязчивый фон. Из-за этой тишины напряжение будто сгущается вокруг, как дым, и садится на плечи. Тревога нарастает с каждой секундой всё сильнее, и Хёнджин ёжится, потерянно оглядываясь по сторонам.       Рики, не удосужившись спросить, щёлкает пальцами официанту и заказывает ещё два кофе. Этот жест настолько уверенный и резкий, словно он распоряжается не только заказом, но и пространством между ними. Хёнджин хотел бы отказаться, но язык снова словно прилип к нёбу. Сопротивление тонет ещё до того, как успевает в нём родиться. Он лишь благодарно кивает персоналу и обхватывает ладонями принесённую кружку. Горячая керамика чуть обжигает кожу, а в горло не лезет ни единого глотка напитка, будто кто-то завязал внутри него тугой узел.       Молчание продолжает расползаться, словно густой туман. Рики сидит расслабленно, откинувшись на спинку, и лениво, но пронзительно скользит взглядом по Хёнджину. В этом прищуре нет ни намёка на дружескую теплоту, только холодное любопытство. Под этим взглядом хочется спрятать шею, втянуть плечи, стать меньше. Но Хёнджин, стиснув кружку так, что белеют пальцы, делает вид, будто увлечённо наблюдает за парой у соседнего столика, хотя его сердце бьётся так громко, что заглушает чужие голоса.       — Так что там у вас? — наконец нарушает тишину Рики. Его голос звучит настолько легкомысленно, будто речь идёт о сплетне из жёлтой прессы. — Крис ещё не бросил тебя?       Хёнджин быстро вскидывает глаза, чувствуя, как в груди холод разливается волной, но на губах рождается тонкая, упрямая усмешка.       — А должен? — с прищуром произносит он.       — Ну-у-у, — медленно тянет Рики, смакуя каждую букву. — Обычно он не держится за серьёзные отношения. Тем более ты, как я понял, совсем не из его круга. Скажи честно, он уже сломал тебя?       Фраза обжигает сильнее горячей чашки. Хёнджин резко фыркает, отворачиваясь, словно от пощёчины. В висках болезненно пульсирует кровь, когда он едко отвечает:       — Меня никто не ломал.       — Ну-ну. — Рики наклоняет голову, и его улыбка становится ещё более хищной. — Либо ты пока не понял, либо он не позволил тебе понять. Поверь, я видел подобное не раз и сам пережил это. Крис… Он не тот, кем хочет казаться. Саб для него — вовсе не человек. Материал. Глина, из которой он лепит идеальную игрушку под себя. Он крушит и ломает, пока не останется пустая оболочка. Таких, как ты — впечатлительных, эмоциональных, — он просто уничтожает.       Слова бьют точно в сердце, как стрелы. Но в этой агонии рождается новая сущность. Хёнджин чувствует, как внутри просыпается воин, готовый сражаться за своё право быть собой. Приходит чёткое осознание собственной силы, и казаться тем, кого легко сломить, больше не хочется. Ведь он не просто хрупкая ваза, а ценный, крепкий алмаз, способный выдержать любое давление.       — В наших отношениях мы разберёмся сами. — Хёнджин звучит низко, почти рычаще, хотя всеми силами пытается контролировать себя. — Я не такой, каким ты меня видишь. И уж точно умею постоять за себя. А ты, я смотрю, скрытый мазохист? Лезешь в чужую жизнь, чтобы узнать малейшие крупицы информации о том, кто тебя давно забыл?       Рики прищуривается, и его улыбка приобретает неприятную колкость.       — Ты ему не подходишь, — с пренебрежением бросает он. — Я, конечно, ещё в клубе удивился, что Крис позволил тебе коснуться себя без разрешения. Это было… слишком неправдоподобно. Либо он тебя жалеет, либо это был спектакль лично для меня. Крис ненавидит прикосновения. Касаться его могут только избранные. Обычным сабам такого права не дают.       — Однако он выбрал меня. — Хёнджин с превосходством поднимает подбородок. — И у нас, как ты заметил, нет никаких запретов на прикосновения.       — Значит, жалеет, — тихо смеётся Рики, качая головой. — Ты слишком неопытный, чтобы понимать, что ждёт тебя дальше. Поверь, будет больнее. Гораздо больнее, чем сейчас. Я бы на твоём месте бежал, пока ещё есть возможность. В ваших отношениях не будет ванильной сказки. А ты же из таких, верно? В этом мире нет полумер. Нельзя просто попробовать, и Крис никогда не обеспечит тебе будущее, которого ты желаешь.       Внутри Хёнджина что-то щёлкает. Тонкая пружина, которую слишком долго сжимали, наконец с силой выстреливает. Упрямая гордость вырывается на свободу. Он больше не может позволять чужим словам рисовать будущую картину его отношений.       — А я дам тебе совет, — произносит Хёнджин тихо, но со стальными, угрожающими нотками. — Живи своей жизнью. Крис ясно дал понять, что тебе нет места даже на полу возле его ног. Так что иди дальше. Мимо.       Когда слова срываются с губ, Хёнджин и сам пугается их резкости. Он никогда так не говорил ни с друзьями, ни с врагами. Даже с Юнхо до последнего старался держать дистанцию, но никогда не переходил границ. А сейчас… Сейчас за него говорит другой Хёнджин. Тот, кто готов защищать не только своё право любить, но и заслуженное место рядом с Кристофером, даже если ради этого придётся резать по живому.       Но Рики лишь усмехается шире и с ленивой грацией откидывается на спинку стула.       — Дерзкий, — протягивает он с хрипотцой. — Это мне даже нравится. Но запомни мои слова. С ним ты как мотылёк у пламени. Либо опалишь крылья, либо сгоришь дотла. И только тогда поймёшь, что без него уже не сможешь существовать.       Когда через пару колких фраз разговор иссякает, Рики небрежно отводит взгляд в сторону. По всему его виду заметно, что он утратил интерес к дальнейшей беседе. Хёнджин чувствует, будто с его плеч наконец-то свалился тяжёлый груз, но вместо облегчения под грудью образовывается другая мучительная тяжесть.       Вопросы. В голове вертится столько вопросов, которые он, скорее всего, никогда не посмеет задать Кристоферу. К горлу внезапно подкатывает тошнота. Каждое слово, произнесённое Рики, продолжает вибрировать в атмосфере, отравляя дыхание. Хёнджину просто хочется выйти на свежий воздух, вдохнуть морозную свежесть и отпустить все тревоги. Он быстро бормочет что-то сомнительно вежливое, едва кивает и, почти не глядя на собеседника, вырывается наружу.       Холод улицы с первой секунды встречает его хлёсткой пощёчиной. Мрачный вечер буквально окутан влажной пеленой. Чуть подтаявший снег под ногами местами превратился в лужи, отражающие мутное небо и огни ярких вывесок. Хёнджин останавливается у стены прямо за углом, прижавшись спиной к холодной кирпичной кладке, и впервые за последние минуты позволяет себе вдохнуть глубже. Сердце бьётся так яростно, что, кажется, вот-вот пробьёт грудную клетку и упадёт на мокрый тротуар.       Осколки воспоминаний безжалостно терзают душу.       «Он ломает. Он ненавидит ранимых. Ты ему не подходишь».       Хёнджин зажмуривается, закрывает ладонями лицо, пытаясь заглушить эхо навязчивого голоса, но оно лишь становится громче. Почему слова Рики звучат в голове сильнее, чем голос Кристофера? Почему чужое мнение всегда важнее собственного счастья?       Он импульсивно отталкивается от стены и почти срывается на бег, будто ноги сами ищут спасения. Дорога до ближайшей остановки превращается в путешествие сквозь вязкое пространство. Хёнджин не помнит, как дожидается автобуса. Не помнит, как поднимается в салон. Осознаёт себя только тогда, когда уже сидит у окна, а город струится мимо него, размытый через окно, похожий на акварель. В отражении стекла он видит себя — бледного, с прикушенной губой, с глазами, полными вопросов. Поверх собственного лица накладывается образ Кристофера: его строгий профиль, сосредоточенный, но мягкий взгляд, рука, поправляющая галстук. И сразу же те редкие минуты нежности, когда он смотрел на Хёнджина так, что всё остальное теряло значение.       Так где же правда? В тёплом, заботливом взгляде Кристофера или в едких словах его бывшего саба?