More, please

      Что-то всё-таки случилось. Кристофер понял это практически сразу по одному лишь взгляду Хёнджина перед вылетом во Флориду. Тогда что-то кольнуло в груди, но он списал настороженность в глазах на усталость. Теперь же, к началу второй недели командировки, тревога становится слишком явной. Если раньше Хёнджин брал трубку даже среди ночи и всегда отзывался на каждое сообщение, то теперь разговоры обрываются через пару минут, а то и вовсе игнорируются. «Занят». «Загружен». «Нет времени». Всё это из раза в раз звучит слишком сухо и неправдоподобно. Особенно после многочисленных радостных слов о том, что экзамены проходят легко, а сессия даётся Хёнджину без проблем.       Мысль, что Кристофер где-то ошибся, не отпускает. Может, он упустил момент? Недооценил глубину сабспейса в последнюю сессию? Возможно, это были не последние секунды до погружения? Тем более Хёнджин слишком неопытен, и для него могло хватить даже секунды выброса из реальности. Или просто Кристофер слишком рано оставил его одного?       Он даже решается позвонить Феликсу. Но брат ничего странного не замечает, да и видит Хёнджина лишь поздно ночью — сам погружён в экзамены и параллельную подготовку к новому проекту. Феликс, конечно, цепкий и хваткий, так было всегда. Если он наметил себе цель, то не отступит от неё до последнего. А ещё он очень чуткий и эмпатичный в отношении близких людей. Так что Феликс просто не мог не заметить каких-либо отклонений в поведении Хёнджина. И всё же Кристофера это не успокаивает. Спейса, может, и не было, но дроп без него? Кто может дать гарантии? Психология в Темe — это хаос, где уверенность слишком часто оказывается иллюзией, и даже такой уверенный и сильный доминант, как Кристофер, рано или поздно должен был почувствовать это.       Чем дольше Кристофер находится вдали, тем сильнее это ощущение ошибки сжимает его горло. Лучше бы он взял Хёнджина с собой. Нельзя было оставлять его одного на текущей стадии их отношений, тем более после такой насыщенной игры. Да, командировка была неизбежной, но он мог хотя бы договориться о сдаче всех основных экзаменов экстерном. Тем более успеваемость у Хёнджина достаточно высокая, и по большинству предметов он мог легко получить «автомат» в зачётке. Но Кристофер не сделал ничего, так как давить на своего мальчика не желал. Захотел сохранить его личное пространство, уважить свободу. Уйти даже от лёгкого лайфстайла, не подстраивать Хёнджина под свои правила и дать ему дышать полной грудью в собственном ритме.       Теперь же, к концу второй недели командировки, ситуация, кажется, хуже уже некуда. Хёнджин перестаёт отвечать вовсе. Даже Феликс молчит. Нет, Кристофер не звонит больше брату, но взял с него слово связаться в случае чего. Телефон из единственного средства связи и способа хотя бы ненадолго увидеть Хёнджина с другой стороны света превращается в пустую, мёртвую линию, чередующую длинные и короткие гудки. С каждой минутой Кристоферу всё труднее себя контролировать: пальцы то и дело тянутся набрать номер, а грудь наполняет липкая, ядовитая тревога.       Он взрослый, состоявшийся человек. Он привык полагаться только на себя. Просить о помощи для него равносильно унижению. Но впервые за долгое время эта мысль кажется просто невыносимой. В голове вспыхивает имя Минхо, но и тот погружён в новый архитектурный проект и с головой утонул в тендерных сделках. Все вокруг чем-то заняты. Только Кристофер остаётся в этой пустоте, в неизвестности, отрезанный от собственного мальчика, и впервые за многие годы чувствует себя по-настоящему беспомощным.       Кристофер сорвался бы ещё неделю назад, если бы имел хоть малейшую возможность. Идея бросить всё и улететь обратно в Корею всплывает в его голове всё чаще, как спасательный круг, но каждый раз разбивается о бетон реальности: организаторы решили продлить семинар ещё на неделю. Половина спикеров не успела выступить, и среди них сам Кристофер с двумя запланированными презентациями, лишь одну из которых он успел прочитать. Эта дополнительная неделя превращается в настоящий ад. Он отрабатывает всё на автомате, думая вовсе не о работе, а после даже не помнит, что говорил и показывал на своём выступлении.       Почти сутки на борту самолёта становятся откровенной пыткой. Не помогает отвлечься ни книга, ни предоставленный бортпроводником журнал. Кажется, что время словно застыло, а каждую секунду отмеряет мигающий световой сигнал за иллюминатором, на котором Кристофер пытается сконцентрироваться. Конечно, он понимает головой, что осталось совсем немного. Ещё чуть-чуть, и он сможет увидеть Хёнджина. Сможет поговорить с ним и выяснить, что случилось за время его отсутствия. Но сердце стягивается ржавым обручем, обливается кровью, а в горле сидит ком, не дающий вздохнуть. Попытки уснуть тоже не венчаются успехом. Остаётся лишь обречённо смотреть в иллюминатор, ощущая, как медленно трескается всё внутри от ожидания.       Едва Кристофер ступает на родную землю, как Инчхон встречает его холодным воздухом. Он сразу же направляется домой, ведь ехать с багажом не кажется сейчас хорошей затеей. На охватившую его усталость в данный момент совершенно плевать. По дороге до особняка он принимает настойчивый звонок от Минги, ударяющий словно хлёсткая пощёчина.       Оказывается, Хёнджин не явился на последний экзамен. Даже не предупредил преподавателя, чего раньше не случалось. Так что единственное, что Кристофер делает дома, — принимает быстрый душ, чтобы смыть с себя последние сутки. Надевает совершенно базовые вещи, которые попадаются под руку: белую хлопковую футболку, рваные джинсы, которые совершенно не подходят под январскую погоду, и простую худи. Звонит Минхо, уточняя, не у него ли Феликс, и сразу же, не предупреждая никого, садится за руль. В таком эмоциональном состоянии попасть в ДТП кажется наименьшим злом, что когда-либо с ним случалось.       Выйдя из автомобиля у подъезда Хёнджина, он внимательно всматривается в окна десятого этажа. В квартире не горит свет, но это абсолютно ничего не значит. Во-первых, темнеть только начало, на часах всего пару секунд назад время изменилось на «17:00». Во-вторых, Хёнджин слишком любит прятаться в полумраке. Кристофер поднимается на этаж, но после трёх дверных звонков и бесконечного стука единственные, кто открыл входную дверь, — это соседи с лестничной площадки, раздражённо посматривающие на него.       Он устало опирается на стену спиной и медленно опускается на пол. Тяжело вздыхает и обхватывает колени руками, словно подросток, которому совсем недавно разбили сердце. Но Кристофер не уйдёт отсюда, пока не поговорит с Хёнджином хотя бы минуту. Ему слишком нужно посмотреть в его глаза, оказать необходимую поддержку. Просто сказать слова извинения, если он в чём-то был не прав. Успокоить и напомнить, как Хёнджин для него дорог и важен.       Через полчаса бесполезных терзаний, когда цепкие тиски тревоги сковывают тело до боли, согнутые в коленях ноги начинают затекать, а разум дрожит от паники, на этаж поднимается Феликс. Увидев Кристофера у своей двери, он бледнеет и явно задумывается о бегстве, посматривая на лестницу вниз. Но Кристофер слишком хорошо знает своего брата, так что ему хватает всего одного грозного взгляда, чтобы тот капитулировал и подошёл ближе.       — Что, чёрт возьми, случилось? — сквозь зубы цедит Кристофер, наблюдая, как Феликс трясущимися руками достаёт ключи. — Почему он не отвечает?       — Я не знаю, — хриплым голосом отвечает брат. — Кажется, Хёнджин немного приболел. Третий день не встаёт с постели.       — И когда ты собирался сообщить об этом мне? — ледяным тоном спрашивает Кристофер.       — Он сказал, что вы всё решили… Что ты уже в курсе, — едва слышно шепчет Феликс.       Что-то внутри обрывается. Ярость вспыхивает огнём, вырываясь наружу прежде, чем Кристофер успевает сдержать её. Одной рукой он перехватывает горло Феликса и пригвождает его к стене, нависая сверху. Брат явно нервничает и дёргается, нервно кусая губы. Но в его глазах вспыхивает старая знакомая искра, которую Кристофер помнит ещё с юности. Он сильнее сжимает горло Феликса и рявкает так, что тот начинает заметно трястись:       — А ты знал, что он не пошёл сегодня на экзамен?       — Нет, — хрипит Феликс. — Утром он собирался… Всю ночь сидел за учебниками.       — Ключи, — требует Кристофер. Свободной рукой достаёт из кармана брелок от своего автомобиля и, обменявшись связками, продолжает: — Убирайся. Чтобы я не видел тебя в ближайшие часа три. Можешь ехать к Минхо. Надеюсь, он накажет тебя достаточно, чтобы ты усвоил: если речь о сабе в Теме, ты обязан слушать старшего. Всегда.       Феликс, лишь кивнув на прощание, вырывается из хватки и едва ли не убегает прочь, но в последний момент останавливается.       — Подожди, — шепчет он и оборачивается. — А как я домой попаду?       Завершив последний поворот в замке, Кристофер раздражённо закатывает глаза и точным броском кидает ключи Феликсу, который сразу же исчезает внизу лестницы. Он делает пару глубоких вдохов и выдохов, пытаясь справиться с заходящимся в бешеном ритме сердцем, и аккуратно поворачивает ручку двери. Но стоит лишь войти в квартиру, Кристофер погружается в царящую энергетическую пустоту, будто здесь давно не кипела жизнь.       В коридоре валяются вещи, будто разбросанные в спешке, вся обувь сбита в кучу. Воздух пропитан тяжёлой затхлостью и слабыми, уже неидентифицируемыми ароматами, словно помещение не проветривали несколько лет. Кристофер раздевается, раздражённо фыркает, но всё же бережно вешает пуховик Хёнджина рядом со своим. Значит, его мальчик действительно не выходил из дома.       Осторожно, почти неслышно ступая по коридору, он идёт дальше, не включая свет. Каждое движение даётся с непосильным трудом, будто любое нарушение этой тишины может разрушить и без того хрупкое равновесие в пространстве. Кристофер медленно оглядывается по сторонам. Доходит до спальни и замирает на пороге. Его горло нестерпимо сжимается железной хваткой, а дыхание застревает где-то между рёбрами.       В комнате творится ещё больший хаос. Все простыни скомканы, одежда сброшена прямо на пол. На рабочем столе стоят несколько пустых кружек и разбросана горсть таблеток, забытых, так и не выпитых. Но Кристофера пугает вовсе не это, а взгляд, который пронзает с первой секунды. В полумраке, среди отблесков от зажёгшихся уличных фонарей, едва достигающих незанавешенного окна, Хёнджин лежит на боку и смотрит на него. Уставший, с залёгшими тёмными кругами под глазами и совершенно опустошённым выражением лица.       — Зачем ты пришёл? — едва слышно шепчет Хёнджин чужим голосом. — Уходи. Я не хочу тебя больше видеть, — добавляет он и медленно отворачивается к стене.

      ***

      Не то чтобы Феликс не умеет водить. Но повернуть ключ зажигания в автомобиле Чана ему сейчас отчего-то кажется страшнее, чем выйти одному на ринг против сотни соперников. Ладони липнут к мягкой коже руля, сердце колотится в сбивчивом ритме. Во-первых, изнутри его грызёт чувство вины. Если бы он знал, что всё закончится именно так, то обязательно позвонил бы брату и рассказал о самочувствии его саба. Но и Хёнджин в конце концов не маленький мальчик. Им всем нужна хотя бы какая-то передышка, а Чан не без причины оставил его одного.       Сам Феликс неоднократно пытался узнать у Хёнджина, что же всё-таки творится в его душе. Тот последние две недели ходил слишком поникший, словно в воду опущенный. Но все попытки разговорить его разбивались о непробиваемую стену: Хёнджин уверенно отвечал, что проблема в ученической сессии. Что он слишком устал и ему требуется просто немного уединения. Феликс сдался после нескольких ни к чему не приведших попыток, но сейчас кажется, что он просто плохо старался. Теперь же стало слишком поздно, а лишняя поддержка Хёнджину, если Чан выйдет из себя окончательно, точно будет необходима. Феликс слишком хорошо знает своего брата.       Во-вторых, стоимость этой машины легко может превысить цену его собственной жизни, а перспектива в таком состоянии врезаться в ближайший столб рисуется в голове особенно отчётливо. Рассчитаться за ремонт Феликс сможет только через несколько лет, откладывая всю свою стипендию ради одной ошибки на повороте. Он берёт в руки телефон и смотрит на экранное время. Ещё слишком рано, чтобы просто поспать в салоне, но и до окончания обозначенных трёх часов впереди у него целая вечность. Звонить Минхо тоже почему-то не хочется. Мысль о том, что Чан уже успел рассказать всё его доминанту, отзывается внутри липким страхом. А гнев Минхо, особенно в тот момент, когда на кону стоит грант на дальнейшее обучение, он не готов выдержать.       Только спустя минут пятнадцать мучительной нерешительности Феликс всё-таки заводит мотор. Мерный шум двигателя будто срывает с него невидимый ошейник, дыхание постепенно становится ровнее, а пальцы перестают дрожать. С каждой минутой за рулём он начинает чувствовать себя увереннее и доезжает до набережной. Покупает себе кофе в бумажном стаканчике и выходит на мостовую. Город уже укрыт вечерними тенями. Звёзды светят холодно и равнодушно, и от этого небо кажется ещё более бесконечным. Он долго смотрит вдаль, не видя ничего, кроме роя ярких мыслей. Интересно, а звёзды горячие? Или такие же ледяные, как взгляд Минхо в самые жёсткие моменты?       Внезапно вспыхивает и образ Чана, держащего его за шею. Это было… интригующе. Внутри поднимается давно забытое волнение, которое пугает Феликса сейчас. По коже пробегает дрожь как раз в тот момент, когда в кармане вибрацией оживает телефон.       Экран светится знакомым именем Минхо, отчего сердце сиюсекундно уходит в пятки. Феликс стискивает губу, напрягая палец и стараясь не отвечать. Но Минхо оказывается настойчивее, чем выдержка Феликса, и звонок повторяется без права на отказ. Приходится взять трубку.       — Через сколько ты будешь у меня? — звучит в динамике почти беззаботный голос.       Феликс резко отворачивается от огней города, как будто они способны выдать его нервозность, и сжимает телефон так сильно, что суставы немеют.       — Я… — неуверенно шепчет он. — Я не приеду, Минхо.       — Почему? — Лёгкое удивление в голосе сбивает с толку. — У тебя свои планы?       — Просто не хочу мешать тебе, — отвечает Феликс, пожимая плечами и чувствуя, как слова срываются с губ кусками. — Зачем тебе чужие проблемы? Я немного прокачусь и вернусь домой.       — Ты боишься? — мягко усмехается Минхо. — Обещаю, что не трону тебя. Просто накормлю вкусным ужином и уложу спать.       — Нет. — Феликс качает головой, хоть и знает, что Минхо всё равно не видит его. — Завтра утром у меня занятия, а из дома добираться ближе.       — Я отвезу тебя к кампусу в любое время, — настаивает Минхо. — Ты же знаешь, я могу и заставить.       — Знаю, — торопливо перебивает Феликс. — Но, правда, я в порядке и уже перекусил. Не волнуйся, всё хорошо. Увидимся на выходных.       Повисает недолгая тишина, и лишь затем Минхо сдаётся:       — Ну как знаешь, — с лёгкой досадой говорит он. — Но я всё равно буду ждать.       Звонок завершается, но на сердце остаётся колкая заноза. Минхо говорил с ним слишком спокойно, словно между ними нет ни вопросов, ни проблем. Но у Феликса внутри всё разрывается. Да, слова Хёнджина о том, что его доминант всё-таки ценит его, немного согрели… Но если взять в пример отношения самого Хёнджина и Чана? Чем это всё может закончиться? Разбитым сердцем, лежащим под ногами равнодушных прохожих?       Феликс думает, что его могут просто пережевать и выплюнуть. О том, как легко его можно сломать, словно надоевшую игрушку, и выбросить. Он ещё не настолько вжился в роль и не так уверен в себе, как тот же Джисон. А ведь даже в крепких, идеальных парах случаются кризисы, доводящие до разрыва. Если бы только знать… Знать, что именно разрушило отношения Минхо и Джисона, чтобы самому не повторить тех же ошибок. Что вообще Феликс будет делать без Минхо в дальнейшем? Весь мир Темы уже поглотил его слишком сильно. И другого Хозяина он не хочет.       Вечерний морозный ветер кусает лицо, и Феликс снова садится за руль. Включает печку, подключается с телефона к гарнитуре и долго листает плейлист в поисках подходящих треков. Принимает самое простое решение: ехать по ночному городу, слушать оглушительную музыку, пробирающую до мурашек, и раствориться в огнях, пока есть несколько часов для себя. А после вернуться домой, что бы там ни случилось в его отсутствие. Стоит только зазвучать первым нотам «Sing for the Moment» Eminem'а, как он трогается с места на непозволительной скорости и направляется куда глаза глядят.

      ***

      Кристофер остаётся стоять у дверного проёма, будто его прибило к полу гвоздями. Слова Хёнджина звенят в голове, как приговор, и какое-то мгновение он даже не может вдохнуть. Он тысячу раз прокручивал эту встречу в мыслях. Представлял слёзы, молчание, даже крики. Но не это. Не обезличенное, холодное «уходи». Собравшись с силами, Кристофер делает шаг внутрь комнаты. Под ногами скрипят старые половицы, и Хёнджин, не оборачиваясь, вздрагивает. Кристофер замечает, как слабо, почти незаметно дрогнули его плечи, и понимает: тот не верит в собственные силы. Это не злость. Это боль, рвущая изнутри и такая сильная, что у него больше нет сил даже повернуться.       — Я не уйду, — говорит Кристофер тихо, но так твёрдо, что слова звучат почти как клятва. — Даже если ты повторишь эти слова сотню раз.       Он подходит ближе и садится на край кровати. Матрас мягко прогибается под ним, и Хёнджин, прячась, сильнее кутается в мятое одеяло. Кристофер протягивает руку, но останавливает её в нескольких сантиметрах от приоткрытого плеча. Боится, что любое неосторожное прикосновение сейчас может обжечь.       — Я знаю, что тебе тяжело. Я должен был быть рядом, — хрипло продолжает он. — Но, Джинни… не заставляй меня смотреть на твою спину. Пожалуйста, давай хотя бы поговорим.       Кристофер не ждёт мгновенного ответа. В воздухе повисает напряжённая тишина, только дыхание Хёнджина — сбивчивое и рваное — даёт понять, что он здесь, рядом. Каждый такой вдох для Кристофера кажется ударом ножа в самое сердце, и всё же именно в этом видится спасение. Это значит, что он не потерял его окончательно. Что всё ещё можно исправить. Пока Хёнджин дышит, он приложит к этому все усилия. Но и молчание не может продолжаться вечно. Решившись, Кристофер всё-таки касается края одеяла кончиком пальца. Цепляется за ткань, чуть потягивая её на себя.       — Я не враг тебе, Джинни, — тихо шепчет Кристофер. — Посмотри на меня. Если хочешь, кричи, бей… но не прячься, прошу тебя.       Резко вздрогнув от прикосновения, Хёнджин судорожно втягивает воздух и, наконец, медленно поворачивает голову. Его глаза в полумраке блестят влажным блеском, на щеке отпечатались складки подушки, а на лице нет ни злости, ни ненависти. Только бесконечная усталость и отчаяние, которые режут внутренности. Кристофер не выдерживает и накрывает ладонью покрасневшую, горячую щеку Хёнджина, поглаживая большим пальцем. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — как признание вины. Как обещание, что он никуда больше не уйдёт. Никогда не оставит. Не бросит.       Хёнджин медленно моргает. По его щеке медленно скатывается слеза, оставляя влажный след, и Кристофер сразу же растирает каплю подушечкой пальца. Хёнджин на это тихо вздыхает, на мгновение прикрывает глаза, пряча весь свой надлом, и только тогда едва слышно шепчет:       — Ты всё равно не поймёшь…       Сердце Кристофера сжимается до боли. Он наклоняется ближе, почти прижимаясь лбом ко лбу Хёнджина, и вглядывается в потерянный, абсолютно пустой взгляд, сверкающий скапливающимися слезами.       — Тогда объясни, — мягко просит Кристофер. — Дай мне хотя бы один шанс понять.       Отвернувшись к стене, Хёнджин снова прикрывает глаза. Его грудь тяжело вздымается, словно каждый вдох даётся с боем, в котором лёгкие сражаются с невидимой силой за право втянуть воздух. В комнате слишком тихо, и именно эта тишина давит. Кристофер слышит собственное сердце, стучащее гулко, как молот по наковальне. В соседних квартирах идёт жизнь: кто-то смеётся в телевизоре, где-то назойливо трезвонит телефон, за стеной ругается пара. Но здесь, в этой спальне, есть только он и Хёнджин. И его ладонь на худом плече — единственная ниточка, которая ещё удерживает их связь.       Хёнджин не плачет в голос, только сдавленно всхлипывает, вздрагивая всем телом. Кристоферу больно смотреть на это. В тысячу раз больнее, чем самому терпеть удары судьбы. Ему хочется прижать своего мальчика к груди, убаюкать, вытащить из этой темноты. Но Хёнджин словно отталкивает каждую попытку прикосновения, пока наконец не дёргается, с силой сбрасывая с себя одеяло, будто оно душит его, и рывком отталкивает руку Кристофера.       — Ты не понимаешь! — срывается на крик сиплый голос. — Ты оставил меня одного, когда я больше всего… больше всего нуждался в тебе!       Слова рвутся наружу, горячие и хриплые, словно кинжалами выцарапанные из груди. Хёнджин дрожит, его губы потрясываются от подступающей истерики, а глаза всё сильнее наполняются слезами, которые уже невозможно сдержать. Он хватает подушку, прижимает её к себе, будто ищет хоть какую-то защиту.       — Я пытался быть сильным, — выдыхает Хёнджин, закрывая лицо ладонями. — Делал вид, что всё в порядке. Улыбался, шутил. Но внутри… внутри внезапно стало так пусто. Так страшно пусто, что я сам себя не узнаю. Я думал, если ты узнаешь, то разочаруешься во мне. Поймёшь, что я не подхожу тебе, а ты не тот, кто мне нужен…       Его плечи опускаются. Всё тело сжимается в комок, словно он не гордый мужчина, а испуганный мальчишка, загнанный в угол собственными страхами. Каждое слово звучит не как упрёк, а как признание в собственной сломанности.       Кристофер застывает, разрываемый на части. С одной стороны, он испытывает боль от услышанного, с другой — приходит странное облегчение, ведь Хёнджин наконец говорит, перестаёт прятаться за маской отчуждённости. Медленно и опасливо, как будто приближается к раненому, ожесточённому зверьку, Кристофер садится ближе. Его руки снова тянутся навстречу, не требовательно, а мягко и осторожно.       — Джинни… — Голос Кристофера ломается, становясь слишком сиплым. — Я никогда не разочаруюсь в тебе. Никогда. Слышишь? — Пальцы скользят к растрёпанным волосам, поглаживают их, пытаясь унять дрожь хотя бы чуть-чуть. — Ни за что, зайчонок. Даже если сейчас ты думаешь обратное, для меня ты — весь мой мир.       — Вот снова ты начинаешь… — Хёнджин резко дёргается, уходя от прикосновений. — Я не зайчонок! — срывается он и поворачивается к Кристоферу. — Я… я просто не хочу, чтобы ты видел меня таким! Уходи, прошу тебя…       — Нет, я не уйду. — Кристофер смотрит прямо в заплаканные глаза, полные боли и отчаяния, и качает головой. — Даже если ты повторишь это десять раз, не уйду, пока не услышу всё, что ты держишь в себе. Только скажи мне, Джинни… И если после этого ты всё равно попросишь, я захлопну за собой дверь. Но не раньше.       Кристофер протягивает ладони и ждёт. Не хватает сил насильно притянуть его. Да и права на это сейчас тоже нет. Он просто ждёт, позволяя Хёнджину самому решить, примет ли он этот жест.       Отнимая руки от лица, Хёнджин всхлипывает и, словно в отчаянии, тяжело выдыхает. Его пальцы судорожно цепляются за одеяло, будто в нём сосредоточилась единственная опора, но он больше не прячется. Осторожно, будто через боль, он поднимает взгляд и впервые прямо встречается с глазами Кристофера, не стесняясь собственной разбитости.       — Всё хорошо, Джинни, — шепчет Кристофер, снова накрывает его щёку и мягко проводит ладонью по влажной коже. На этот раз Хёнджин не отстраняется, и это крошечное доверие разливается внутри тёплой искрой надежды. — Выпусти всё, — просит он, — не держи в себе…       Постепенно Хёнджин расслабляется. С каждой секундой его дыхание становится ровнее, из груди всё ещё вырываются короткие, тихие всхлипы, но плечи уже перестают так яростно дрожать. Он медленно подвигается ближе к изголовью, как будто ищет равновесие, и, тяжело моргая, выпускает наружу накопленную усталость и боль.       — Я больше не справляюсь, — признаётся Хёнджин почти шёпотом, словно боится услышать самого себя. — Я боялся, что если скажу тебе… ты подумаешь, что я слабый. Что я… обуза.       — Нет. — Кристофер резко качает головой и наклоняется ближе, чтобы поймать его взгляд. — Ты не обуза, Джинни.       Он берёт ладонь Хёнджина и прижимает её к своей груди.       — Даже если ты рухнешь, я подхвачу тебя, — продолжает Кристофер. — Даже если сломаешься — соберу тебя заново. Всё, что ты чувствуешь, я готов нести вместе с тобой. Только не гони меня прочь.       — Зачем я тебе такой? — неуверенно тянет Хёнджин. — Зачем тебе тот, кто рано или поздно не сможет существовать без тебя?       — А что в этом плохого? — искренне удивляется Кристофер. — Что плохого в том, что я сам уже не могу представить без тебя и дня?       Хёнджин резко отводит взгляд, а его губы подрагивают.       — Ты говоришь это специально, — качает головой он, будто не может принять подобной правды. — Рики сказал мне… — И Хёнджин осекается.       Кристофер мгновенно напрягается, а дыхание застревает в груди. Он чувствует, как пальцы Хёнджина холодеют в его руке, и тут же сильнее прижимает их к себе. В глазах напротив пляшут искры испуга. Хёнджин явно проболтался о том, что хотел скрывать до последнего. Но с Кристофером это не работает.       — Рики?.. — От вспыхнувшей внутренней бури голос Кристофера становится низким и опасно спокойным. — Что он сказал тебе?       Хёнджин мгновенно морщится и отводит взгляд в сторону. Сжимается, пытаясь спрятаться в себе, но слишком поздно.       — Это неважно, — торопливо бросает он и пытается высвободить ладонь. — Просто забудь.       — Никогда не говори мне «забудь», — твёрдо произносит Кристофер и снова перехватывает запястье Хёнджина. — Если Рики что-то сделал… Если он что-то сказал тебе, из-за чего ты две недели гаснешь вместо того, чтобы сиять, я должен знать об этом.       — Он сказал… что ты устанешь от меня. Что ненавидишь таких, как я, — ранимых и слабых. Что однажды просто сломаешь меня… и тогда я перестану быть интересен. А я уже… сломан, понимаешь?       — А мои слова для тебя хоть что-то значат? — Кристофер вспыхивает от возмущения. Он резко подаётся вперёд, почти нависая, и всматривается в испуганные глаза в попытках найти в них ответ. — Я же просил тебя рассказывать мне обо всём, что тебя тревожит. Дал тебе свободу, не давил, не посягал на твоё личное пространство… А теперь выходит, что всё зря? Ты веришь ему больше, чем мне?       — Потому что ты — заинтересованное лицо, — обиженно бросает Хёнджин, щурясь и глотая подступившие слёзы. — А у него… есть опыт. Опыт общения с тобой.       — А тот факт, что он сидел у моих ног и умолял меня взять его обратно, тебя не смутил? — Кристофер усмехается коротко и сухо, без радости, но с ничем не прикрытой горечью. — Зачем ему пытаться вернуть меня, если я такой ужасный?       — Я не знаю… — Хёнджин понуро опускает голову, отчего спутанные волосы падают на лицо, скрывая глаза. — Я даже не знаю, что между вами было.       — Ничего, — без тени колебания отвечает Кристофер.       В груди клокочет ревность и негодование. Как Рики только посмел подойти к его мальчику без разрешения? Почему Хёнджин вообще его слушал? Ведь ни единого повода верить словам Рики у него не было. Где во всём этом логика?       Видимо, придётся всё рассказать. Конечно, слово «ничего» не совсем подходит к прошлым отношениям. Но и чем-то крепким и устоявшимся эту связь трудно назвать. Волна решимости накрывает с головой. В конце концов, ничего из того, что Кристофер может сказать о бывшем сабе, никак не должно повлиять на Хёнджина. Вздохнув, он выпрямляется, но взгляд не отводит — старается хоть немного сохранить зрительный контакт.       Голос приобретает низкие, хрипловатые оттенки, когда он начинает рассказ, заново проживая моменты прошлого:       — Наш контракт с Рики первое время существовал только в рамках клуба. Когда он пришёл в «Red Lights» впервые, был почти ребёнком. На тот момент ему едва исполнилось восемнадцать. Слишком юн, слишком неопытен. Да, он родился с золотой ложкой во рту, но был лишён самого главного в жизни — родительской любви. Ему всё и всегда доставалось легко, кроме того, чего он жаждал сильнее всего. Он искал спасения, а я слишком поздно понял, что Тема для него не просто игра и совсем не образ жизни.       Кристофер проводит рукой по лицу, стирая усталость от воспоминаний, но продолжает, не оставляя себе права остановиться:       — Тогда я впервые добавил лайфстайл в контракт. Рики сам об этом просил. Да и меня это всегда интересовало, просто не было подходящих сабов. Он быстро вжился в роль. Даже позволил дать себе другое имя — Ники. Но его тянуло к тотальному контролю и физической боли не потому, что это приносило удовольствие, а потому, что так он глушил боль внутреннюю. Он уже тогда был сломан, и не мной. А когда ощутил, что после каждой сессии я забочусь о нём и даю то тепло, которого ему всегда не хватало, воспринял это неправильно. Принял контроль и заботу за любовь.       Хёнджин, не отрываясь, слушает. Это хороший знак, но его пальцы всё ещё дрожат в руках Кристофера.       — Когда после окончания старого я подготовил новый контракт на полгода, он просто ушёл. — Кристофер тяжело выдыхает. В голосе прорывается печаль, но без тени сожаления. — Я тогда впервые посоветовал ему обратиться к специалисту, чтобы проработать детские травмы. Но он сказал, что это ему не нужно. Что он просто не желает ограничиваться сроками и никаких травм у него нет. Внезапно Рики захотел узнать больше, познакомиться с более отзывчивым доминантом. Получить совершенно иные впечатления, идти туда, где он будет уверен в завтрашнем дне. После того разговора я не видел его до того вечера в клубе.       Закончив рассказ, Кристофер замолкает. Только тяжёлое дыхание выдаёт, насколько сильно его качает изнутри от волнения. Воспоминания вновь ложатся на грудь непосильным грузом, хоть его вины ни в чём не было. Кристофер просто не смог сразу донести до Рики свои цели, не озвучил границы допустимого. Верил, что такая тяга к контролю сыграет правильную роль и не позволит сабу переступить рамки контракта. Возможно, не внеси они последние пункты в договор, всё сложилось бы иначе, и разрыв прошёл бы более щадяще для обоих.       — А… этот лайфстайл, — шепчет Хёнджин уже более ровно, но всё же с нотками недоверия, — в нашем контракте тоже есть?       — Несколько пунктов я оставил без изменений, — кивает в подтверждение Кристофер. — Это нужно было для того, чтобы показать тебе основополагающую суть жизни в Теме. Весь смысл в том, чтобы не просто довериться, но и открыться. Стать полностью уязвимым для другого человека. Научиться передавать ответственность за себя и своё тело. Как раз в этом может помочь лёгкий лайфстайл. Если получается так глубоко доверять, мы меняемся. Оба. Но всё же большую часть того, что могло оттолкнуть тебя или породить ложные представления, я убрал. Ты был слишком неопытен.       — Обещаешь, что не вернёшь их? — обиженно выдыхает Хёнджин.       Облегчение от услышанного наконец-то позволяет расслабиться. Кристофер негромко смеётся, проводя одной ладонью по щеке Хёнджина. Его глупый, наивный мальчик не перестаёт удивлять. Хёнджин — настоящее сокровище, которое нужно только холить и лелеять. Сжимая во второй руке холодные длинные пальцы, Кристофер подаётся вперёд.       — Прости меня, Джинни, — шепчет он. — Я мог быть не прав, и я признаю это. Я совершенно позабыл о том, что ты для многого не готов. Не рассчитал твою эмоциональность, твою неосведомлённость. Не принял во внимание твою самостоятельность и скрытые тревоги. Не подумал о том, что ты никогда самостоятельно не тянулся к подобной жизни, и в результате мог надавить на тебя слишком сильно.       Кристофер делает небольшую паузу, всматриваясь в сверкающие влагой невинные глаза, заворожённо хлопающие от внимания.       — Я никогда не смогу обещать тебе той жизни, которой ты хотел, — чуть мрачнее продолжает он. — Скорее всего, никогда не скажу тех слов, которых ты от меня ждёшь. Я просто не умею это делать. Не привык. Никогда не видел в этом необходимости. Я такой, какой есть, и меня не исправить. Доминантность во мне сильнее всего остального. Но я обещаю заботиться о тебе, что бы ни произошло. Обещаю, что постараюсь сделать тебя счастливым. По-своему, не так, как это происходит в обычных парах. Я готов идти на компромиссы. Готов ради тебя переступать через собственные правила. Но так же буду ждать от тебя полной отдачи. Делиться со мной своими переживаниями и самочувствием — это не просто каприз. Не просто условие контракта ради потешения моего самолюбия. Это нужно в первую очередь для тебя и твоей безопасности. Только зная, что происходит с тобой — и физически, и психологически, — я смогу предотвратить негативные последствия твоего состояния. Просто верь мне, хорошо?       Сдавленно всхлипнув, Хёнджин коротко кивает и жадно тянется за объятиями. Кристофер, конечно же, не отказывает в такой простой, но необходимой ласке. Он склоняется ниже, позволяя обхватить себя за шею, и с лёгким вздохом прижимается кончиком носа к виску Хёнджина. В лёгкие ударяет знакомый, ставший родным микс ароматов — шампунь и естественный запах кожи. От этого на душе становится светло и спокойно, и Кристофер не может удержаться, чтобы не оставить нежный поцелуй на нагретой щеке. В ответ Хёнджин тут же поворачивается и робко, почти несмело прижимается к его губам. Волна нежности накатывает мгновенно, сжимая грудь и заставляя сердце выбивать сумасшедший ритм.       Поцелуй начинается как ненавязчивый и осторожный, но искра между ними слишком быстро разгорается в пламя. Они слишком сильно скучали. Так долго не имели возможности прикоснуться друг к другу. Ладони Кристофера скользят по телу под ним, изучая каждый изгиб, и с каждым движением его напор становится увереннее.       Хёнджин отвечает на прикосновения лёгкой, едва заметной дрожью. Его спина выгибается под натиском настойчивых рук, но губы он раскрывать не спешит, позволяя языку скользить по мягкой плоти, лишь изредка касаясь зубов. Но Кристоферу этой нежной игры уже мало. Он с силой отрывается от губ Хёнджина, глубоко, с присвистом втягивает воздух и с хриплым стоном выдыхает, подминая своего мальчика под себя и почти болезненно сжимая его талию пальцами.       — Чёрт, Джинни… — вырывается у него хриплым шёпотом. — Я так скучал по тебе.       Хёнджин стонет в ответ, прижимаясь к Кристоферу всем телом, и растерянно хлопает ресницами, в немой просьбе вытягивая губы для поцелуя. Но Кристофер лишь прижимается лбом к его лбу. Из последних сил старается держать дистанцию, не позволяя себе перейти ту опасную грань, за которой снова может рухнуть всё достигнутое, пока ещё хрупкое взаимопонимание.       — Я ничего не буду делать, если ты не готов, — тихо, но твёрдо шепчет Кристофер, борясь с собственной страстью. — Совсем недавно ты просил меня уйти и больше никогда не возвращаться.       — Не уходи… — Хёнджин снова цепляется за него, как утопающий. — Пожалуйста, Крис… Господин, я хочу…       — Мы не на сессии, зайчонок, — мягко поправляет он. — Зови меня по имени. — Кристофер нехотя поднимается с кровати, ловя на себе взволнованный, полный разочарования взгляд, и усмехается уголком губ. — Я вернусь через пару минут.       Не оборачиваясь, чтобы снова не накинуться на Хёнджина, Кристофер выходит из спальни и направляется в ванную, где царит ещё больший беспорядок. Кажется, стиральная машина ни разу не запускалась последние недели две. Средства для ухода за волосами и телом разбросаны по полочкам в живописном беспорядке. Самый настоящий кошмар, какой только может привидеться…       Прежде чем подставить руки под струю воды, Кристофер снимает с себя худи и вешает на крючок для одежды. С лёгким осуждением качая головой, расставляет флаконы и баночки по местам этикетками вперёд. Пытается вернуть хоть тень контроля, который не подвластен ему в чужой квартире. А после тщательно, почти до скрипа, вымывает ладони, хотя всё внутри рвётся обратно — к Хёнджину.       Хочется поскорее сжать его в своих объятиях так, чтобы у него перехватило дыхание. Чтобы доказать без слов, как он скучал, как изнывал от желания вновь чувствовать своего мальчика рядом все эти долгие дни.       Хёнджин. Обида всё ещё клокочет внутри, цепляясь за жизненно важные органы липкой паутиной. Он ведь давал себе слово не раз и не два, что больше никогда и никому не позволит играть собой. Не оставит ни малейшей щели, через которую чужие руки и желания смогут проникнуть и управлять его жизнью. Но Кристофер…       Почему Хёнджин не может ему противостоять? У него есть лишь несколько минут, чтобы разобраться в себе. Понять, почему так нестерпимо хочется снова довериться. Снова почувствовать силу этих рук, нежных и грубых одновременно. Может, это любовь? Или все чувства уже настолько сплелись с этой новой, пугающей реальностью, что он попросту разучился отличать чёрное от белого?       Случайное воспоминание о том, как всё его существо изнывает от желания рядом с Кристофером, заливает лицо жаром. Становится невыносимо душно. Щёки пылают, а всё естество готово извиваться на кровати в нетерпении. Хёнджин стискивает зубы, сминая ладонями одеяло. Остаётся лишь гадать, что задумал его мужчина. Они не в особняке, рядом нет игровой для сессии. Да и ведёт себя Кристофер совсем не так, как в их первый раз на этой самой кровати. Сейчас нет и тени прежней грубости, и от этого на душе становится ещё волнительнее.       Вернувшись в комнату, Кристофер молча проходит мимо. Из знакомого ящика письменного стола достаёт смазку и пару презервативов. Хёнджин едва не воспламеняется от стыда и смущения. Он ведь собирался разобрать этот ящик и выбросить всё содержимое за ненадобностью. Прикасаться к себе самому он больше не в силах, по крайней мере пока. Но лицо вновь заливает горячий румянец. В игровой почему-то всё ощущалось не так остро и не так осознанно.       Конечно, презервативы сегодня необходимы, и вовсе не потому, что Кристофер ему не доверяет. Тело Хёнджина чисто — очищение пару раз в месяц стало особым ритуалом. Но он уже давно не готовился основательно. Просто не видел в этом смысла. А раз Кристофер взял эти недвусмысленные предметы, значит, секс неизбежен.       Не говоря ни слова, Кристофер приближается к кровати и бросает серебристые упаковки вместе с флаконом лубриканта на одеяло. Ловит его растерянный взгляд, и на мгновение уголки его губ растягиваются в доброй, почти мягкой улыбке. Он тут же принимается раздеваться. Простые вещи — белая футболка и джинсы — бесцеремонно падают на пол. Хёнджин наблюдает, затаив дыхание, с трепетом прикусывая нижнюю губу. Так хочется прикоснуться к этому крепкому, тренированному телу. Прочувствовать каждый мускул под пальцами. Но едва ли ему это позволят.       «Кристофер ненавидит прикосновения. Обычным сабам такого права не дают».       Пожалуй, доминант ещё никогда не раздевался перед ним с такой демонстративной откровенностью и не относился к своим вещам с таким пренебрежением. Хёнджин мысленно поправляет себя — не доминант, а Кристофер. «Мы не на сессии, зайчонок».       Опустившись на кровать, Кристофер снова нависает над ним, подминая под себя. Обжигающее тепло его тела ощущается даже через тонкую ткань домашней одежды. Хёнджину до боли хочется почувствовать его не через ткань, а кожей к коже. Испытать на себе не только тепло, но и весь его вес, способный вдавить в матрас. Во время сессий для такой роскоши не находилось места.       И Кристофер, будто читая его мысли, приступает к раздеванию. Любимая старая и растянутая домашняя футболка летит на пол, присоединяясь к остальной одежде. Горячие ладони медленно скользят по его изнывающему от желания телу, подушечки пальцев вырисовывают каждый изгиб, каждую выпуклость. Хёнджин податливо выгибается навстречу и, забывшись, увлекает Кристофера в поцелуй.       Последние остатки самоконтроля отключаются окончательно. В паху уже давно ноет тупым, настойчивым зудом. Окрепшее возбуждение Кристофера уверенно упирается ему в бедро, и это осознание заставляет сердце бешено колотиться в груди.       Хёнджин впервые с такой пугающей ясностью осознаёт, насколько его заводит вкус собственных слёз. Не тех, что рождаются в игровой от жёстких рук доминанта, и даже не от боли. Совсем недавно он чуть ли не рыдал, как девчонка. Теперь же сам тянется навстречу ласкам, и в голове крутится лишь одна постыдная мысль: «Ещё». Возможно, это новый кинк, о котором он не догадывался раньше. А может, просто коктейль из перепутанных чувств и нестабильного эмоционального состояния сыграл с ним злую шутку. Но почему-то сейчас от ласковых прикосновений слёзы наворачиваются с новой силой, растекаясь по щекам.       Однако самый главный секрет, на который он отважился в отсутствие Кристофера, Хёнджин не спешит раскрывать. Как бы тот ни пытался углубить поцелуй, чтобы встретиться языками и проникнуть в тепло его рта, он не позволяет. Отвечает с жаром, но едва Кристофер усиливает напор, как на пути встаёт непреодолимая преграда — плотно сомкнутые зубы. Но у него есть свои ключи, отпирающие любые замки. Любой доминант умеет искусно манипулировать состоянием и реакциями.       Крепкая ладонь скользит вверх по телу, и пальцы сразу же сжимают набухший, болезненно чувствительный сосок. Забыв обо всём, Хёнджин с громким, прерывистым стоном приоткрывает рот и выгибается дугой. И только лёгкий, едва слышный звон металла о зубную эмаль заставляет его очнуться и в ужасе застыть.       Кристофер шумно втягивает воздух и резко отстраняется. Он прищуривается, и его взгляд, полный не столько гнева, сколько разочарованного негодования, буравит испуганные глаза Хёнджина. Хёнджин же инстинктивно отворачивается, чувствуя, как всё тело мгновенно сковывает напряжение. Слишком рано… Слишком рано он раскрыл свою карту. Будь под рукой хоть клочок одеяла, он бы нырнул под него с головой, лишь бы не видеть этого пронизывающего, осуждающего взгляда.       Лёгкий щелчок, и мягкий, хоть и слепящий после полумрака, свет прикроватной лампы заливает комнату, выхватывая наверняка покрасневшее лицо Хёнджина. Кристофер с холодным прищуром возвращается к нему, плавно проводит подушечкой большого пальца по его дрожащей нижней губе и с лёгким, но недвусмысленным нажимом приоткрывает её.       — Высунь язык. — Его голос похож на низкое, предостерегающее шипение, не оставляющее места для непослушания.       Хёнджин сдавленно вздыхает и капитулирует. Цепляться за секрет уже бессмысленно. Неуверенно приоткрыв рот, он высовывает кончик языка, на котором поблёскивает простая металлическая штанга. Подушечка большого пальца Кристофера тут же скользит по холодному металлу, ощутимо надавливая.       — Я не буду тебя ругать, — говорит Кристофер не со злостью, но с едва слышимым укором. — Мне даже нравятся такие вещи, знаешь. Только если они не губят чувствительность тела. Но, чёрт возьми, Джинни… — Он тяжело вздыхает. — Просто ответь мне честно: это твой способ справляться со стрессом? Чтобы я был уверен, что после нашей следующей ссоры ты не вернёшься с новой татуировкой или проколом в самом неожиданном месте.       Прямого ответа не находится. Да, в этом Хёнджин себя узнаёт. Когда проблемы накатывают неумолимой волной, его первым порывом становится что-то изменить в себе. Жалеет ли он о содеянном? Нет. Да и татуировки ему тоже нравятся, но только скрытые. Хотя набить хотя бы одну он так и не осмелился. А вот бровь… или пупок… Он действительно об этом думал. Но сейчас об этом лучше промолчать. Собрав остатки воли, Хёнджин лишь отрицательно качает головой, но спрятать от цепкого взгляда Кристофера вину, что пылает у него в глазах, невозможно.       — В следующий раз… просто посоветуйся со мной, ладно? — тихо просит Кристофер, прежде чем его губы вновь касаются губ Хёнджина. Медленно, глубоко, с прощением.       Остатки одежды бесшумно исчезают на полу в перерывах между жадными поцелуями и срывающимися с губ тихими стонами. Всепоглощающая волна желания накрывает всё сильнее, смывая прочие мысли, оставляя лишь первобытный голод и жажду, которую может утолить только он. Кристофер. Хёнджин хочет его до боли. До трепета в коленях. Вопреки всем внутренним запретам и данным себе обещаниям. Все барьеры рушатся, как карточный домик.       А Кристофер… Кристофер хочет его в ответ. Не в роли доминанта, не в стерильной атмосфере игровой, а здесь и сейчас. Просто так. Без приказов и правил, без подчинения и покорности.       Хёнджину нужен весь он. Каждая его ипостась, каждая грань. Что бы ни случилось дальше, даже если это будет грубо. Даже если завтра всё тело будет ныть от усталости, а кожа — гореть памятью о его прикосновениях… Хёнджин будет благодарен за каждую секунду этой близости.       Спускаясь губами ниже, Кристофер задерживается на шее. Влажный, горячий язык вырисовывает на коже замысловатые узоры. Невыносимо приятно. Мурашки, словно искры, пробегают по всему телу, заставляя каждый волосок встать дыбом. Губы, влажные и жаркие, скользят ниже, охватывают сначала один сосок, затем другой. Нежно, почти ласково, без намёка на привычную грубость. Хёнджин, позабыв о стеснении, громко вскрикивает и извивается, вцепляясь пальцами в одеяло, пока внезапная прохлада и исчезновение веса с его тела не заставляют опомниться и открыть глаза.       Сильная ладонь окольцовывает его запястье и отрывает от одеяла, заставляя выпустить ткань из захвата. Кристофер уверенно притягивает его руку к себе, побуждая коснуться упругих, рельефных мышц плеча.       — Трогай меня, Джинни, — хрипло выдыхает Кристофер. Его голос дрожит от неподдельной, неприкрытой потребности. — Прошу, просто дотронься до меня.       Воздух застревает в горле. С восторгом, смешанным с неверием, Хёнджин сжимает пальцы на твёрдом плече, и в ответ раздаётся низкий, удовлетворённый рык, идущий прямо из груди Кристофера. Он… позволяет? Позволяет прикасаться к себе во время близости? Разве такое возможно?       Но погрузиться в осознание этого чуда мешают мягкие губы, снова возвращающиеся к груди, чтобы ласкать и дразнить воспалённые соски лёгкими, почти воздушными прикосновениями. От этой пронзительной нежности хочется скулить. Выть от нахлынувших чувств, от той щемящей чувственности, с которой Кристофер сейчас его ласкает.       Смазанные прохладным лубрикантом пальцы скользят по коже, плавно очерчивая контур напряжённого ануса. Это осторожное предупреждение. Намёк на то, что будет происходить дальше. Хёнджин полностью теряется в водовороте ощущений. Он стонет, приглушённо и сладко, когда губы Кристофера сжимают его сосок. Бёдра непроизвольно ёрзают по простыне, бессознательно готовясь к неизбежному дискомфорту. Его давно не касались там, и он знает, что даже лёгкой боли не избежать.       Но Кристофер не торопится. Одной рукой он мягко, но неуклонно удерживает Хёнджина на месте, в то время как его губы медленно скользят всё ниже, оставляя влажные, горячие поцелуи на каждом миллиметре кожи живота. Затем без предупреждения проникает внутрь всего одной фалангой пальца, вырывая из Хёнджина сдавленный, прерывистый стон.       Давление пока терпимо, но Кристофер извлекает палец, чтобы добавить ещё скользкой прохлады. Следующее погружение получается глубже и плавнее, но приятного всё ещё мало. Лишь растяжение и непривычное наполнение. Хёнджин инстинктивно сжимается, его дыхание становится частым и рваным, на лбу проступают капли пота. Однако то, что происходит в следующий миг, вышибает из него все остальные ощущения, вырывая наружу громкий, вскрикивающий стон.       Мягкие губы смыкаются на головке его члена. Это чертовски приятно. До головокружения и потемнения в глазах. Хёнджин неверяще вскидывает голову и встречается с горящим взглядом Кристофера, умело ласкающего его чувствительную плоть. Глаза мгновенно наполняются предательской влагой от шквала эмоций и физического наслаждения, захватившего сознание целиком. Он скулит и извивается, полностью забывая о пальцах, постепенно входящих один за другим, готовящих его к принятию. Весь дискомфорт отступает, растворяясь в ослепительном удовольствии от губ на члене и плавных скольжений языка по нему. Ещё минута, и он точно кончит, слишком быстро, слишком по-мальчишески.       Кристофер читает его как открытую книгу. В последний возможный момент его пальцы смыкаются в тугое кольцо у самого основания, блокируя нежеланную развязку.       Хёнджин жалобно и разочарованно скулит, но ему не дают времени на обиды. Кристофер поднимается, но не нависает над ним. Вместо этого он отползает к стене и садится, прислонившись к ней спиной. Ловкими движениями разрывает пакетик зубами и натягивает презерватив, смазывает его. А потом сильной рукой притягивает Хёнджина к себе.       Приходится подняться, хоть всё тело и звенит от неудовлетворённости и жажды прикосновений, не слушаясь. Едва Хёнджин оказывается сверху, ощутив в объятиях всё могущество тела Кристофера, из его груди вырывается блаженный, счастливый вздох. Разведя колени пошире, он сам медленно и властно опускается вниз. Кристофер лишь направляет свой член, позволяя ему выбрать собственный ритм и глубину.       Терпеть больше нет сил. Слишком сильно хочется ощутить что-то твёрдое и тяжёлое глубоко внутри. Сипло вздохнув, Хёнджин опускается на член сразу до основания и срывается на лёгкий вскрик от интенсивного, почти болезненного растяжения. Но Кристофер отвлекает его, охватывая объятиями и покрывая шею и грудь горячими поцелуями. Сделав паузу, чтобы привыкнуть к размерам и ощущению полного заполнения, Хёнджин совершает первое робкое движение, вырывающее низкий, грудной стон у них обоих.       Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком невероятно, чтобы стать реальностью.       Хёнджин умеет быть сверху. Он любит не только получать, но и дарить наслаждение. Его движения, набрав уверенности, становятся плавными и выверенными. Он приподнимается на бёдрах, чтобы снова опуститься, слегка проседая ягодицами назад, и снова повторяет этот сладостный танец. Снова и снова. Он находит свой идеальный ритм, глядя в глаза Кристофера, подёрнутые дымкой страсти. Впивается кончиками ногтей в его мощные плечи, царапает спину. Срывается на быстрый, яростный темп.       Хорошо. Приятно. Сногсшибательно.       Оргазм уже подступает, готовый взорваться ослепительной вспышкой… Но всё равно чего-то не хватает.       Не хватает той самой остринки. Той грани, которая никогда не интересовала его в прошлом. Сейчас отчаянно хочется… грубости. Боли, способной вознести удовольствие на недосягаемую высоту.       Спустя несколько минут тяжёлого дыхания и стонов Хёнджин с мольбой во всём существе выдыхает:       — Пожалуйста… — звучит слишком плаксиво и разбито, разносясь по комнате. — Крис, пожалуйста… сделай что-нибудь.       В ответ раздаётся низкий, звериный рык, от которого содрогается воздух в спальне. В глазах Кристофера на мгновение вспыхивает непроглядная тьма, а затем он усмехается — хищно и обещающе. Его ладони сжимаются на бёдрах так сильно, что на коже наверняка проступают белые отпечатки пальцев. И эта боль, острая и чёткая, приносит странное облегчение.       Хёнджин удовлетворённо выдыхает и запрокидывает голову. Его движения становятся рваными, резкими, отчаянными. Нежные прикосновения сменяются жёсткими захватами, поцелуи — укусами на рёбрах, ласки сосков — болезненным сжатием между зубов. И тогда наконец приходит освобождение. Ослепительное, вышибающее разум удовольствие, пронзающее каждую клетку тела. Он кончает долго и обильно, сжимаясь вокруг пульсирующего внутри члена в бесконечных спазмах.       Кристофер не успел достигнуть пика. Едва Хёнджин успевает перевести дух, как его с силой опрокидывают на спину, а разведённые колени прижимают к матрасу. Проникновения теперь становятся жёсткими, почти безжалостными. Такими быстрыми, что каждое погружение члена отдаётся эхом боли в его перевозбуждённом, ещё не отошедшем от оргазма чувствительном теле. Хёнджин не сопротивляется. Он лишь громко, беспомощно скулит, заставляя себя расслабиться, чтобы не доставить партнёру неудобств. Несколько минут этой почти невыносимой пытки, прежде чем глубоко внутри он ощущает знакомую пульсацию и разливающееся тепло через мембрану латекса.       Они лежат ещё несколько минут, пытаясь унять бешеный ритм сердец. Кристофер упирается лбом в его грудь, дыша тяжело и часто. Он переступил через своё главное правило — не брать своего саба вне игровой. Доверился. Показал свою другую сторону именно тогда, когда Хёнджину это было нужно больше всего. Кристофер поднимается, оставляя на груди лёгкий поцелуй, и нависает над ним могучей скалой. На его подбородке и губах поблёскивают капли спермы. Хёнджин, тихо фыркнув, тянется рукой, чтобы стереть следы своего семени, но Кристофер ловит его запястье. Вместо этого он проводит кончиком языка по своим губам, слизывая белёсые капли, и лишь потом тянется за своей майкой. Сначала аккуратно вытирает Хёнджина и только потом убирает потёки с собственного подбородка. И, исчерпав силы, тяжело падает рядом, затягивая в крепкие, защищающие объятия.       Это один из тех вечеров, что Хёнджин запомнит надолго. Если вообще сможет когда-нибудь забыть.

***

      Феликс забывается во времени, бесцельно рассекая на машине по опустевшим ночным улицам. В сознание он возвращается лишь тогда, когда на часах давно перевалило за полночь. Пора возвращаться. Хоть Чан ни разу и не позвонил с требованием вернуть автомобиль, тягостное чувство вины грызёт Феликса изнутри. Возможно, брат остался ночевать у них, и эта мысль лишь усугубляет ситуацию. Смотреть утром в глаза обоим — и Хёнджину, и Чану — ему отчаянно не хочется.       В квартиру он возвращается в три ночи. Воздух внутри на удивление свеж — кто-то приоткрыл форточку в спальне. Что ж, даже с его любовью к теплу, эта ночная прохлада поможет очистить мысли. Не снимая ничего, кроме куртки и обуви, он падает на свою кровать. Чан и вправду остался здесь, прижимая к себе Хёнджина в крепких объятиях. Вот как должна выглядеть настоящая забота. С горьковатой завистью Феликс покусывает губы. Сам он не смог. Не смог стать для друга той опорой, которая уберегла бы его от переживаний. Хёнджин же на его месте сделал бы куда больше…       Уснуть не получается. Феликс несколько часов ворочается с боку на бок, натянув на себя с головой одеяло, пытаясь укрыться от самого себя. В конце концов глоток той самой ночной свежести начинает казаться ему жизнеспасительным, и он сбрасывает одеяло с лица. Мысли продолжают путаться, сплетаясь в причудливые и противоречивые картины.       А сделал бы для него Минхо то же самое, случись с ним дроп? Смог бы он быть таким же мягким и участливым, как Чан? Скорее всего — нет. А может… может, Феликс пока слишком плохо знает своего доминанта и не видел его другие стороны?       Едва за окном начинает разливаться первый розоватый свет зари, скрип соседней кровати вырывает из тягостного полудрёма. Феликс притворяется спящим, но сквозь прищуренные ресницы ясно видит очертания обнажённого крепкого тела брата. Чан за эти годы… изменился. Он и раньше не стеснялся ходить по дому без одежды, когда матери не было рядом. Но сейчас он кажется другим. Повзрослевшим. Окрепшим. Мужественным. Привлекательным. Откровенно сексуальным.       Чан возвращается с кухни со стаканом воды и ставит его на тумбочку рядом с Хёнджином. Даже здесь всё предусмотрел… Феликс чувствует новый укол зависти к другу, окружённому такой безраздельной заботой. Спустя ещё полчаса безуспешных попыток уснуть он наконец проваливается в неглубокий, тревожный сон.       Но хрупкую дрёму разрывают тихие, сонные перешёптывания и смешки. Стараясь быть незаметным, Феликс поворачивается на звук, и его губы трогает лёгкая улыбка. Чан покрывает шею Хёнджина поцелуями, а тот тихо постанывает, выгибаясь в его сильных руках. Это… возбуждает. Настолько, что член предательски наливается тяжестью под тесными джинсами.       За шёпотом следует сдавленный, блаженный стон. Хёнджин мурлычет, буквально тая от наслаждения. От этих звуков по спине Феликса бегут мурашки, а внизу живота затягивается тугой, горячий узел. Нет, он не станет ласкать себя, украдкой наблюдая за парой. Но как же чертовски хочется… Хочется хотя бы дотронуться до себя. Может, и правда стоило поехать к Минхо? Тогда, возможно, и ему перепало бы немного ласки. Или… его всё же ждало бы наказание?       Стоны становятся громче, и теперь в них вплетается низкое, грудное рычание брата. Это уже слишком. Слишком для его перегруженных нервов. Феликс не выдерживает, сбрасывает с себя одеяло и, повернувшись на бок, отрезает с раздражением:       — У вас что там, голландский штурвал?       Хёнджин явно пугается, с шипением отползая от Чана. Видимо, он даже не подозревал, что Феликс вернулся. Друг смущённо выглядывает из-за широкого плеча брата и тут же прячется, закрывая покрасневшее лицо ладонями.       — Какого чёрта ты не поехал к Минхо? — раздражённо бросает Чан, оглядываясь через плечо. — Похоже, мне самому придётся выпороть тебя так, что ты на свою задницу сядешь не раньше следующей недели.       Всхлипнув, Феликс подскакивает с кровати и, бурча неразборчивые маты себе под нос, плетётся прочь. Уже на выходе из комнаты он слышит властный, низкий голос Чана, обращённый к Хёнджину, но доводящий до дрожи и его самого:       — А с тобой я ещё не закончил…       Тишина кухни встречает его с благодарностью. Феликс включает чайник, сонно плюхается за стол, задрав одно колено вверх, и старается не думать о том, что происходит за тонкой стеной. Но звуки, доносящиеся из спальни, лишь нарастают, заставляя кровь приливать к щекам и пульсировать в висках.       Хотел бы Феликс оказаться там? Может, стоило остаться и просто тихо наблюдать? Что это за странное, пугающее чувство? Оно не ново для него, нет. В юности странное влечение к брату скорее вызывало выброс адреналина и запретного азарта. Сейчас же оно вызывает лишь смущение и тягостное осознание неправильности. Так где же ему хочется оказаться сейчас? Просто случайным зрителем? На месте Хёнджина? Или Чана? Или… всё же третьим, но не лишним?

***

      Истеричный смешок подкатывает к горлу, и Хёнджин, сдавленно хихикая, изо всех сил старается сдержать накатывающую истерику. Тело мелкими судорогами подрагивает от неконтролируемого хохота, губы тоже дрожат, отчего поставить изоляцию снова не удаётся. Кристофер тяжело вздыхает, осуждающе покачивает головой и сжимает одну ладонь в кулак, явно борясь с желанием придушить его на месте. Хёнджин с усилием впивается пальцами в мягкую ткань своей любимой худи, пытаясь ухватиться за реальность.       Вся ситуация кажется до абсурда нелепой. Особенно после того, как на одной из прошлых сессий доминант познакомил его с расширителем для рта. Сейчас же тело Хёнджина безвольно раскинулось в стоматологическом кресле, половина верхней челюсти онемела от введённой анестезии, но даже это не спасает от дурацкого возбуждения и нервного смеха, стоит лишь мысленно сопоставить одно с другим. А ещё этот грозный, испепеляющий взгляд Кристофера, склонившегося над ним, окончательно добивает.       — Хёнджин… — Его имя звучит низким, обволакивающим шипением, полным угрозы.       Судорожно вздохнув, Хёнджин смахивает предательскую слезу, навернувшуюся на ресницы, зажмуривается и снова пытается взять себя в руки. Вдох-выдох. Становится чуть легче, но ровно до той секунды, когда он снова решается открыть глаза и сталкивается с тяжёлым, тёмным взглядом Кристофера.       — Не смотри на меня так… — с трудом ворочая онемевшим языком, выдыхает Хёнджин почти беззвучно. — И накрой мне чем-нибудь глаза. Хотя бы салфеткой. — И, опустив голос до шёпота, добавляет: — Иначе я кончу раньше, чем ты закончишь с этим зубом.       Кристофер с резким, свистящим звуком втягивает воздух сквозь зубы и стремительным движением прикрывает пах свисающей с колена полой медицинского халата. Не хватало ещё, чтобы медсестра, подготавливающая инструменты, заметила его возбуждение. Но эта скрытность лишь подливает масла в огонь: Хёнджин снова издаёт сдавленный, истеричный смешок. Он прекрасно знает, как действует на Кристофера, будучи лишённым зрения. Да и умирать от желания в одиночку, даже здесь и сейчас, он совершенно не намерен.       — Если не успокоишься сию же секунду, — хрипло шепчет на ухо Кристофер, — я позову доктора Кана и попрошу его удалить твой драгоценный двадцать второй. Без дополнительной анестезии. Посмотрим, как ты тогда захохочешь.       — Н-не н-надо, — бессильно мотает головой Хёнджин, но в его глазах по-прежнему плещется непослушный огонь.       В итоге зуб оказывается безупречно вылеченным. Кристофер — специалист высочайшего класса. Он, не позволив себе ни на секунду отвлечься на собственные чувства, профессионально справился с небольшим кариесом всего за полчаса. Однако всю обратную дорогу до дома Хёнджин так и не может сдержать приступов смеха, периодически чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец от накатывающей волны смущения.       Ещё ни разу в жизни он не испытывал такого острого возбуждения в стоматологическом кресле. А ведь начиналось всё с трясущихся коленей и жалобных причитаний о том, как же панически он боится зубных врачей. Будь на месте Кристофера любой другой доктор, Хёнджин с большой вероятностью покинул бы кабинет с недолеченным зубом и… неудовлетворённым любопытством.       За последние месяцы они оба окончательно утвердились в одной простой истине: Хёнджина до дрожи заводят ролевые игры. Особенно те, что выходят из-под контроля доминанта — в сопротивление. А ещё он без стеснения демонстрирует свои слёзы. Порой даже Кристофер поражается, с каким мастерством его сабмиссив вживается в выбранные ими роли. Да и сам он вовсе не против подобного, но…       Например, буквально вчера Кристофер был готов досрочно завершить сессию, когда Хёнджин начал отчаянно сопротивляться «двойному». Несмотря на то, что его ноги были зафиксированы распоркой, прикованной цепью к полу, он так жалобно хныкал и отползал на локтях, что Кристофер на секунду действительно поверил в его дискомфорт. Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы вернуть себе железное самообладание. Вспомнив о театральных способностях своего мальчика, он резко натянул поводок, слегка придушивая его ошейником, и заставил вернуться на место. А затем отшлёпал ладонью по оголённым ягодицам, оставив на коже жгучие, алеющие следы.       Всхлипнув, Хёнджин прогнулся в спине, расслабился и покорно устроился грудью на мебели под собой. А когда первоначальное растяжение от члена и дополнительного фаллоса перестало казаться чрезмерным, его оргазм был настолько долгим и сокрушительным, что сопровождался громкими криками и обильными брызгами спермы, залившей кожу кушетки.       — Тебе стоило поступать на актёрский, — усмехнулся Кристофер уже после, перебирая мягкие, влажные от пота волосы Хёнджина, пока они отдыхали на спрятанной за шторой кровати. — Сегодня ты превзошёл сам себя.       Хёнджин лишь сипло хрюкнул от смешка, уткнувшись носом в его мощную грудь, и почти мгновенно провалился в сон.       Нельзя сказать, что подобные практики изначально привели Хёнджина в восторг. Даже сейчас, когда они с его прямого согласия используют страпон в паре с живым членом, первые минуты даются ему нелегко — он борется с мучительным дискомфортом. А в самый первый раз вообще был на грани паники и умолял остановиться, но так и не произнёс стоп-слово. Однако опыт — дело наживное. Оргазм от двойного проникновения случается настолько ярким и мощным, что перекрывает все негативные ощущения. Именно поэтому Хёнджин теперь сам старается подбирать инструменты и практики, которые нравятся не только Кристоферу, но и доставляют невероятное, почти болезненное удовольствие ему самому.       За все эти месяцы стоп-слово сорвалось с губ Хёнджина лишь однажды. И причина была вовсе не в физическом дискомфорте или преодолении болевого порога, о котором Кристофер так часто говорил. Даже лёгкий страх, иногда возникающий во время сессий, Хёнджин научился побеждать благодаря абсолютному доверию к партнёру. «Доминант не навредит, доминант позаботится» — эта мантра стала его щитом, помогая отгонять любые сомнения. Удар же пришёл оттуда, откуда не ждали. Его нанесла случайная фраза, которая, казалось бы, не должна была его задеть.       — А не дать ли моей прекрасной шлюшке второе имя? — с голодным прищуром предложил тогда Кристофер, медленно обводя взглядом его обездвиженное, изнывающее от желания тело.       И стало почему-то мучительно больно. Не физически, а душевно. Его словно окатило ледяной водой, и внутри всё замерло. Сознание мгновенно выхватило из памяти образ Рики. «Ники…» — пронеслось в голове со скоростью пули. Неужели Кристофер до сих пор вспоминает бывшего саба? Ведь Хёнджин — это не он!       Череда воспоминаний о той встрече, о том разговоре, едва не разрушившем их отношения, накатила яркими вспышками. И это породило не просто обиду, а настоящую душевную пытку. Сдавленно всхлипнув, с болью, разрывающей грудь, Хёнджин выкрикнул единственное спасительное слово: «Принц!». А после, обессиленный, слушал сбивчивые объяснения и уверения, что Кристофер не вкладывал в свои слова и тени того смысла, который он себе представил.       За прошедшее время Хёнджин успел научиться и попробовать так много, что это порой вызывает у Кристофера лёгкое изумление. Та жадность, с которой его мальчик впитывает каждый новый урок и интересуется разнообразными девайсами, кажется выше всяких похвал. Пожалуй, к текущему моменту он достиг тех высот, на которые у всех предыдущих сабмиссивов уходили долгие месяцы, если не годы.       Одним из своих самых ценных достижений Хёнджин считает умение кончать «по команде». Конечно, больше двух полноценных оргазмов подряд — задача почти невыполнимая. Но и на третий, пусть и слабый, ему обычно тоже удаётся выйти. Однако в пылу сессии даже сухой оргазм ощущается как сокрушительная разрядка, способная перевернуть сознание. Поэтому Кристофер иногда позволяет ему кончить хотя бы раз в самом начале, а затем ещё долго и изощрённо играет с его телом, доводя до того самого мучительного, сладостного предела, где любое прикосновение отзывается эхом во всём существе.       А вот с контролем оргазма дела обстоят куда хуже. В теории Хёнджин вроде бы понял, как можно управлять своими реакциями, на что отвлечься мысленно, чтобы отсрочить кульминацию. Но стоит игре начаться, все эти знания мгновенно улетучиваются. Разум пустеет, оставляя лишь всепоглощающую, животную жажду, перед которой бессильны любые техники и установки. А потом он получает наказание за то, что ослушался доминанта и кончил даже тогда, когда ему было не позволено.       Из девайсов первым, на что Хёнджин решился, стал ротанг. Объяснение было простым до смешного: он слишком часто видел обнажённые ягодицы Феликса, украшенные алыми полосами после порки. Это и породило жгучее любопытство: насколько же это должно быть приятно, раз лучший друг столь часто выбирает именно этот предмет?       Кристофер тогда сдержался и не стал выяснять, насколько крепка связь между друзьями и что ещё их объединяет, раз Феликс так свободно демонстрирует Хёнджину метки принадлежности своему доминанту. Он лишь хмуро кивнул, почувствовав укол ревности, но мгновенно отбросил эту мысль. В конце концов, подобный обмен опытом явно шёл Хёнджину на пользу, раскрепощая его и побуждая делиться самыми сокровенными желаниями именно с ним.       Ротанг, впрочем, с первого раза не произвёл на Хёнджина особого впечатления. Зато он настоял на саундинге. Кристофер долго отговаривал его, подробно расписывая не только достоинства, но и все возможные риски и дискомфорт, однако в итоге капитулировал. Восторг Хёнджина по окончании сессии был колоссальным. Его физиологические особенности позволили не только отсрочить оргазм, но и испытать пик чувствительности — кончик стержня достиг самой простаты, подарив невероятную, почти шоковую стимуляцию.       Следом в ход пошёл тот самый паддл с гравировкой, после которого Хёнджин с гордостью носил на коже едва различимые, но всё же видимые отпечатки имени своего доминанта. В итоге паддл прочно вошёл в число инструментов, которые он выбирает с завидной регулярностью. Они пробовали и классическую семихвостку, но особого восторга она у Хёнджина не вызвала, и пока он ни разу не попросил о ней повторно.       Но настоящей страстью стали верёвки. Джутовый бондаж пришёлся ему по душе не меньше привычных цепей, потому что позволил ощутить себя куда более уязвимым и скованным, особенно вне оборудованной локации. А главное — он открыл дорогу к подвешиванию. Именно в подвешенном состоянии Хёнджин испытывает невероятный прилив сил и жгучее, почти животное вожделение. Его грациозное тело, оплетённое петлями и тугими узлами алой верёвки, смотрится настолько эффектно, что он и сам каждый раз замирает, глядя на своё отражение в зеркале.       Помимо прочего, Хёнджин всё же ввёл в свой распорядок посещение фитнес-клуба. Всего за несколько месяцев ему удалось отточить свою фигуру до идеальных пропорций, избежав при этом громоздкой мышечной массы, которая нередко появляется при усиленных тренировках. Новоприобретённая выносливость и гибкость тела оказались как нельзя кстати. Именно этих качеств ему так не хватало раньше. Но главным открытием стало то, что даже после самых интенсивных сессий его тело теперь восстанавливается гораздо легче и быстрее, а болезненные последствия стали беспокоить куда меньше.       Отдельной главой в истории стало питание. Лишь со временем до Хёнджина дошло, почему Кристофер был так непреклонен в вопросах здоровой еды, достаточного количества овощей и фруктов. Та самая магия — способность тонко корректировать баланс питательных веществ под конкретные нужды — постепенно стала и его внутренним знанием.       Хёнджин на собственном опыте ощутил, как клетчатка из овощей разгоняет метаболизм, заставляя организм работать как швейцарские часы. Как фрукты дарят заряд натуральных витаминов без всякой химии. Он научился интуитивно налегать на белки перед серьёзными нагрузками и баловать себя десертом после, чтобы подстегнуть выработку эндорфинов и смягчить возможный спад настроения. Даже полезные жиры нашли своё важное место в этом выверенном ритме.       Постепенно здоровое питание перестало быть принудительной мерой и превратилось для Хёнджина в естественную потребность. В новый язык заботы о собственном теле, который он выучил благодаря Кристоферу. Теперь, даже сам глядя на меню в кафе или ресторане, он уже не теряется и с лёгкостью выбирает то, что будет по-настоящему полезно его организму. Хёнджин наконец-то понял, что всё это не ради контроля, а исключительно ради его же блага. Да и выбор блюд за него, когда они посещают заведения небольшой компанией, перестал казаться чем-то неправильным и подозрительным.       Тема поглотила его целиком. Стала не просто неизбежностью, а новой увлекательной реальностью. Теперь жизнь без этой острой, щемящей нотки кажется Хёнджину пресной и почти невообразимой. Он наконец-то обрёл своё место и может с уверенностью заявить, что по-настоящему счастлив. Конечно, Кристофер не обделяет его и обычной нежной близостью, хоть и не так часто, как того хотелось бы. Но они идут вперёд рука об руку, учась уступать и прислушиваться не к голосу принципов, а к желаниям друг друга. И Хёнджин всё чаще ловит себя на мысли, что его прежние установки кажутся теперь наивными и нелепыми, а воля доминанта воспринимается не как принуждение, а как единственно верный путь.       Чем больше он знакомится с тематиками, тем яснее понимает, что все они обычные люди. У каждого есть своя история, своя жизнь за пределами игр. В клуб их ведёт вовсе не психологическая травма и не сломленность внутреннего мира, а глубоко личное стремление. Кто-то, облечённый огромной властью в повседневности, приходит сюда, чтобы почувствовать желанную слабость. А кто-то, чьи дни наполнены однообразной рутиной, ищет здесь возможность проявить свою силу. Всё оказалось до банальности относительно. Ни одна из тех сложных теорий, о которых Хёнджин когда-то размышлял, не имеет здесь смысла. Всё проще и сложнее одновременно. Это не просто игра. Это всего лишь предпочтения. Тайна человеческой природы, не требующая оправданий.       А ещё Хёнджина всё чаще посещает одно тайное желание. Ему уже мало быть просто зрителем на публичных сессиях. Он хочет и сам выйти на сцену. Пока это лишь робкая, почти несмелая мысль, о которой он не решается сказать Кристоферу вслух. Хёнджин и сам ещё не уверен, действительно ли готов в ближайшее время стать объектом для нескольких десятков пар глаз и испытать на себе эту смесь всепоглощающего смущения, полного слома и пьянящей беспомощности.       Возможно, когда-нибудь он наберётся смелости и прямо заявит о своём желании. Но только не сейчас. И уж точно не тогда, когда впереди его ждёт встреча с загадочной секс-машиной, находящейся под фиксационным креслом и закрытой футляром, один лишь вид которой заставил его похолодеть от страха. Подобные шедевры современной инженерии пока что повергают его в настоящий шок, от которого подкашиваются колени.

***

      Очередная экзаменационная сессия завершается для Феликса оглушительным триумфом. Он и предположить не мог, что сумеет окончить второй курс с отличием и претендовать на повышенную стипендию в следующем учебном году. Мало того, его студенческий проект всё же получил грант, гарантирующий дальнейшее бесплатное обучение. А трудоустройство в самой престижной компании, лидере в области инновационных решений для автомобилестроения, после выпуска уже не кажется несбыточной фантазией, а становится вполне осязаемой целью.       Последний экзамен закончился на целых два часа раньше положенного. Феликсу даже не пришлось ничего отвечать. Преподаватель, бросив взгляд на его безупречные оценки в ведомости и учтя все проекты и активность, с уважением вывел в зачётке жирное «отлично». Летнее солнце ласково греет кожу, и Феликс с наслаждением подставляет лицо тёплым лучам. Он и так «поцелованный солнцем», да и о защитном креме с утра не забыл, так что можно ни о чём не беспокоиться.       На экране телефона светятся без пятнадцати два. Решив воспользоваться внезапно свалившимся свободным временем, Феликс бодро направляется от университета в сторону дома Минхо. Пусть они и договорились на четыре. Тем даже лучше. Теперь у него есть время забежать в кафе за любимым бабл-ти и неспешно прогуляться по набережной, наслаждаясь своим успехом, ласковым солнцем и сладким предвкушением встречи. Даже если он и придёт раньше, Феликс уверен, что Минхо только обрадуется.       Вся дорога занимает от силы сорок пять минут. Он мог бы идти и медленнее, но нетерпение только подгоняет его шаг. Так хочется поскорее поделиться радостью и, возможно, даже перекусить. Идея с едой и напитками перед игровой сессией не самая лучшая, но Минхо обычно чутко прислушивается к его состоянию и в таких случаях не настаивает на горловом. У него всегда в запасе есть другие, не менее изощрённые практики, способные выбить из Феликса душу и оставить от него лишь одну-единственную нервную клетку, тлеющую в ожидании оргазма.       Практически у самого поворота к дому Феликс неожиданно замедляет шаг. То ли интуиция, то ли смутное предчувствие настойчиво шепчут ему притормозить. Не стоит спешить. Может, лучше посидеть в ближайшем сквере? Откуда взялось это тревожное чувство, он понять не может, но что-то неприятно скребётся внутри, намекая на излишнюю поспешность. Однако Феликс не из тех, кто привык прислушиваться к мимолётным слабостям, и, отогнав сомнения, смело завершает поворот… чтобы застыть на месте как вкопанный.       Прямо у двери своего особняка стоит Минхо. Он выглядит как божество — счастливый, лучезарный, с беззаботной улыбкой и сияющими глазами. На нём белая рубашка, расстёгнутая на груди, с закатанными до локтей рукавами и чёрные брюки. Волосы, обычно уложенные с безупречной точностью, сейчас небрежно растрёпаны лёгким ветерком, будто он только что поднялся с постели или был занят чем-то куда более приятным. Но его сияющий взгляд устремлён не на Феликса, и мягкие губы, которые Феликс обожает целовать после сессий, улыбаются тоже не ему.       Рядом с Минхо стоит Джисон. Смущённый, но тоже улыбающийся, он увлечённо что-то рассказывает. Феликс глубоко, почти судорожно втягивает воздух и чувствует, как у него внутри всё обрывается и рушится. Ведь они всё решили! Договорились оставить в прошлом недопонимания и не повторять подобных инцидентов. Феликс искренне поверил, что Минхо больше не интересуется Джисоном. Они даже обсуждали новый контракт, и Минхо слишком активно настаивал на пункте «бессрочно». Так почему же сейчас происходит это? Его доминант хочет иметь двух сабов одновременно? Этого Феликс не потерпит!       Он пропускает момент, когда Минхо передаёт Джисону небольшую дорожную сумку. Застыв, словно оловянный солдатик, не замечает, как Джисон медленно разворачивается к выходу. Его сознание, оцепеневшее от шока, возвращается лишь тогда, когда на его глазах разворачивается короткая красноречивая сцена: на пороге особняка Минхо прощается с Джисоном лёгкими, но вовсе не дружескими объятиями. И в следующее мгновение два взгляда — удивлённый Минхо и смущённый Джисон — устремляются на него. Минхо, приоткрыв рот и нахмурив брови, делает резкий шаг вперёд, и в его глазах мелькает нечто похожее на панику.       Единственное, что успевает сделать Феликс, — развернуться и броситься прочь куда глаза глядят. Туда, где его не достанет никто ни за несколько часов, ни за целые сутки. Где Минхо со своими сладкими речами и горькой ложью до него не доберётся.       Он бежит, спотыкаясь о собственные ноги и о трещины в асфальте, но не сбавляет скорости. Пейзаж перед глазами расплывается в слепящее неясное пятно. Не замечая ничего на своём пути, Феликс смахивает предательские слёзы, которые ручьями текут по щекам. И лишь спустя несколько бесконечных минут силы окончательно покидают его. Остановившись, он с судорожным вздохом выдёргивает из кармана назойливо вибрирующий телефон и заставляет его замолчать.       Так сердце Феликсу ещё не разбивали. Никогда.

      ***

      Солнечный свет, тёплый и густой, словно растопленный мёд, заливает небольшую спальню, окрашивая стены в золотистые тона. Окно открыто нараспашку, что добавляет ещё больше летнего настроения. На полу расставлены многочисленные баночки с краской, раскиданы кисти и другие художественные инструменты. В самом центре этого уюта сидит Хёнджин, скрестив босые ноги перед низким самодельным мольбертом. Предзакатное освещение из окна в этой квартире самое выигрышное именно внизу, поэтому привычный высокий мольберт остался пылиться в углу.       На холсте рождается лесной пейзаж: густая, почти изумрудная чаща, где сквозь сплетение ветвей пробиваются редкие, но яркие лучи, выхватывая из полумглы причудливые тени. Кисть в руке скользит плавно и уверенно, можно даже сказать — с удивительной лёгкостью. Хёнджин слишком долго не рисовал просто для души, а не для учёбы, и теперь с наслаждением растягивает краску, создавая иллюзию глубины. Весь его мир сейчас сузился до трёх ощущений: запах свежего дерева, терпкий аромат масляных красок и тихое потрескивание старого пола под собственным весом.       Каникулы. Это слово отзывается в Хёнджине тихой, чистой радостью. Возможность никуда не спешить, забыть на время о расписаниях и обязательствах перед преподавателями и просто дышать в своём ритме кажется бесценной. А ещё и предстоящий отпуск на Чеджу, который Кристофер запланировал через пару недель, лишь подогревает ощущение свободы. Хёнджин снова погружает кисть в охру, намереваясь выписать ещё один луч, как вдруг настойчивый вибрирующий гул неподалёку разрывает умиротворяющую тишину.       От неожиданно нарушенного покоя Хёнджин вздрагивает, а на холсте остаётся короткий жёлтый мазок не там, где планировалось. Обречённо вздохнув, он откладывает кисть на палитру и подползает к телефону, распрямляя затекшие ноги. Смартфон продолжает настойчиво подрагивать, и на экране светится имя «Ликси». Хёнджин тянется к аппарату, уже предвкушая услышать болтливый голос друга, готового поделиться очередной сумасшедшей идеей.       Но то, что он слышит, едва приняв звонок, заставляет его пальцы непроизвольно сжаться вокруг телефона.       Голос Феликса, вроде бы беззаботно произнёсшего «Привет», кажется не просто дрожащим. Хёнджин уже достаточно хорошо знает своего соседа, чтобы с первых нот уловить сильную надломленность. Словно Феликс, который и в повседневности звучит непозволительно низко для своей внешности, простужен до хрипоты. Будто он только что перестал плакать или… всё ещё плачет.       — Феликс? — почти шёпотом спрашивает Хёнджин, чувствуя, как сердце неприятно сжимается. — Ты где? Что-то случилось?       Из трубки доносится прерывистый, влажный вздох, а затем слова, выдавленные с усилием:       — Хёнджин… Мне… мне нужно куда-то пойти. Есть идеи?       Вопрос звучит так потерянно и беззащитно, что Хёнджин тут же вскакивает на ноги, стирая с ладоней остатки краски прямо о домашние шорты и оставляя на ткани разноцветные пятна.       — Сиди на месте, — тут же говорит он, стараясь, чтобы его собственный голос звучал хоть немного твёрже и спокойнее, чем он себя чувствует. — Не двигайся. Я сейчас приеду, только скажи, где ты.       — Я не могу… — срывается в трубку всхлип. — Ты можешь рассказать Чану…       — Ты что, мне не доверяешь? — Хёнджин непроизвольно прищуривается, будто Феликс может его видеть. — Зачем тогда звонил? Ликси, я никому не скажу. Обещаю. Просто назови адрес.       Едва услышав название кафе на окраине города, Хёнджин больше не слушает возражений. Бросает телефон на кровать, наспех натягивает первое, что попадается под руку в шкафу — кричаще-яркую рубашку бежево-коричневого цвета с золотистым орнаментом, непонятно откуда взявшуюся в его гардеробе, и коричневые брюки. Позабыв снять с шеи чокер, он сразу же хватает ключи и спешно направляется к выходу.       Взгляд на мгновение задерживается на незаконченной картине. На тех самых лучах света, пробивающихся сквозь тёмный лес. Ирония судьбы кажется сейчас особенно жестокой. Только недавно его существование казалось спокойным и размеренным, а теперь он и сам чувствует себя так, будто готовится бежать сквозь чащу, пытаясь пробиться к другу, заблудившемуся в кромешной темноте.       Дверь квартиры захлопывается с оглушительным стуком, разрывая прежний уютный мир на части. Золотистый солнечный свет ненадолго остаётся по ту сторону, а Хёнджин уже мчится по лестнице, не дожидаясь лифта. Он не знает, что случилось, но знает, что его друг плачет. А для человека, который всегда улыбается даже сквозь слёзы, это значит лишь одно — его мир рухнул.       Кафе, куда Хёнджин добирается с поразительной скоростью, оказывается ему незнакомым. Небольшое приземистое здание, внутри которого расположено всего несколько простых деревянных столов. В самом углу, уткнувшись лбом в прохладное стекло, сидит единственный посетитель — Феликс. Его взгляд, пустой и размытый, блуждает где-то за пределами окна, скользя по фигурам случайных прохожих.       Хёнджин бесшумно опускается на такой же деревянный стул напротив, на ходу кивая официанту. Меню он тут же отодвигает, ведь есть не хочется категорически, и заказывает лишь стакан воды с лимоном. Прохладный напиток среди летнего зноя кажется сейчас единственным, что может быть уместным.       — Ликси, — мягко начинает Хёнджин и накрывает своей ладонью холодные пальцы Феликса, едва официант скрывается за стойкой. — Говори. Что случилось?       Тот лишь с надрывом вздыхает, несколько раз бессильно мотает головой, а после делает длинный глоток бабл-ти, будто пытается смыть с горла ком обиды. Его голос, когда он наконец говорит, кажется безжизненным.       — Всё кончено, — выдавливает из себя Феликс. — Минхо… Он не забыл Джисона. Никогда не забывал. Они… Они снова вместе. Я сам видел.       — Не может этого быть, — тут же возражает Хёнджин, инстинктивно сжимая пальцы друга. — Должно быть, ты что-то не так понял.       — Я видел! — срывается вдруг Феликс, резко поворачиваясь к нему. Его глаза, красные и опухшие от слёз, сверкают лихорадочным блеском. — Видел, как они стояли на пороге его дома. Обнимались. И Джисон был там… И они оба выглядели так счастливо, что мне стало физически плохо.       — Может… может, спросить у Криса? — осторожно предлагает Хёнджин. — Он наверняка что-то знает.       — Не смей! — взрывается Феликс, но тут же успокаивается, поникнув плечами. — Я не хочу выглядеть жалким. Не хочу услышать то, что окончательно меня добьёт. Если всё кончено… так тому и быть.       — Ликси, — шепчет Хёнджин и тянет Феликса за руку, заставляя встретиться с собой взглядом. — Так нельзя. И Крис… Он тебе не просто знакомый. Он твой старший брат, пусть и сводный. Уверен, он куда больше захочет защитить тебя, чем угождать Минхо.       — Давай просто отвлечёмся? — с болезненной улыбкой сквозь невысохшие слёзы предлагает Феликс. — Куда-нибудь сходим. Обо всём остальном… Я подумаю об этом завтра.       — Мы могли бы просто посидеть здесь… — осторожно начинает Хёнджин.       — Нет! — Феликс резко мотает головой, смахивая предательскую каплю с ресниц. — Мне нужно туда, где мысли просто… останавливаются. Можем сходить в клуб…       — В клуб мы уже «сходили» в прошлый раз, — с лёгкой усмешкой напоминает Хёнджин, и Феликс издаёт короткий, истеричный смешок, вспомнив их первую совместную вылазку в «Red Lights».       — Тогда поедем в «Ауру», — оживляется Феликс. — Кажется, мы там бывали чаще всего. И тебе там нравилось.       Хёнджин бегло и оценивающе скользит взглядом по Феликсу, облачённому в классическую белую рубашку и строгие чёрные брюки, а затем мельком ловит собственное отражение в окне. Их стиль выглядит сдержанным, но с намёком на бунтарство, что идеально подходит для вечера в клубе. Фейс-контроль они пройдут без единого вопроса.       Мысленно он прокручивает сегодняшние договорённости. Встреча с Кристофером не входила в планы, да и тот предупредил, что задержится на работе допоздна. Позвонит вряд ли раньше одиннадцати, а к тому времени Хёнджин уже должен быть дома, и желательно со смартфоном, который он сгоряча оставил на кровати. Что касается Феликса… Тот обычно уже до десяти успевает прилично накидаться коктейлями, так что останется лишь упаковать его в такси и благополучно доставить домой. Всё сходится, и никто не должен узнать.       — Ладно, — соглашается Хёнджин, поднимаясь. — Поехали в «Ауру». Но с одним условием: никаких разговоров о нём. Только музыка, танцы и отрыв по полной.       Когда они наконец добираются до клуба, улицы уже плотно затянуты бархатным покрывалом сумерек, в котором тонут очертания высотных зданий. У входа бурлит разноцветная толпа, как живой, пульсирующий организм. Кто-то покорно ждёт в очереди, переминаясь с ноги на ногу под недовольные взгляды охраны. Кто-то, не пройдя фейс-контроль из-за явного опьянения, с раздражением отступает в тень и бормочет проклятия. А самые нетерпеливые, захваченные заразительным ритмом, доносящимся изнутри, пускаются в импровизированный танец прямо под открытым небом. Воздух густой и тёплый, наполнен ароматами дорогого парфюма, сигаретного дыма и едва уловимой свежестью летнего вечера. Где-то вдали шумит город, но здесь, у входа в клуб, всё подчиняется лишь мощному биту, пробивающемуся сквозь стены.       Пробравшись через эту живую массу, они наконец-то оказываются внутри. Пространство клуба сразу же поглощает целиком. Давящая темнота, прошитая лазерными лучами сквозь дымовую завесу, оглушительный бит, что бьётся в такт пульсу, море тел на танцполе, сливающихся в единый организм, — всё это подкидывает ненадолго забытое чувство ностальгии. Световые лучи выхватывают из мрака то чужую идеально уложенную прядь, то блеск чьей-то потной кожи, то полуприкрытые веки половины посетителей, находящихся в экстазе.       Удивительно, но в этом хаосе Хёнджину даже удаётся отхватить небольшой столик в углу, затенённый и относительно спокойный. Почти сразу к ним подходит юная официантка с хрупкими плечиками и неестественно яркой улыбкой. Она уже протягивает барную карту, но Феликс резким движением руки останавливает её, даже не взглянув в ламинированное меню.       — Пять «Секс на пляже»! — выкрикивает он прямо в ухо девушке, перекрывая грохот басов.       Та лишь молча кивает, бросая на него странный взгляд — то ли осуждающий, то ли сочувствующий, — прежде чем раствориться в полумраке, направляясь к мерцающей неоновыми огнями барной стойке.       — Не многовато ли? — Хёнджин наклоняется к другу, чтобы быть услышанным.       — Это на двоих! — лишь отмахивается тот, нервно барабаня пальцами по липкой столешнице. Глаза Феликса всё ещё застланы влажной пеленой, но от этого они горят лишь ярче болезненным, лихорадочным блеском.       Однако уже после второго бокала друг начинает пошатываться, а его движения становятся размашистыми и неуклюжими. Скорее всего, за весь день он не сунул в себя ни крошки, кроме того бабл-ти. Феликс сползает со своего стула, с трудом удерживая равновесие, и, не слушая уговоров, уплывает в сторону танцпола. Его тело почти сразу растворяется в хаотично движущейся массе тел, унося с собой остатки тоски и трезвости. Хёнджин смотрит ему вслед, сжимая в руке общий, но почти полный третий бокал. Холодок от стекла проникает прямо в пальцы, но внутри него самого полыхает тревога. Чтобы хоть как-то унять это чувство, он опустошает последний бокал за несколько глотков и направляется вслед за Феликсом. Видимо, силы и терпение ему сегодня ещё понадобятся.       Найти Феликса в этом безумном котле оказывается задачей со звёздочкой. То, что издалека казалось разнородной массой, вблизи оборачивается морем однообразно одетых тел. Чёрно-белая классика, не выглядящая слишком вычурно, лишь слегка разбавленная аляпистыми яркими пятнами, выхватываемыми вспышками стробоскопа, мешает выделить нужный силуэт. Хёнджин протискивается сквозь толпу, чувствуя, как его бока с силой сжимаются чужими телами. Воздух здесь становится слишком густым и тяжёлым, пахнущим уже не свежестью улицы, а по́том, алкоголем и дорогим парфюмом, успевшим смешаться в какую-то удушливую смесь.       Феликс находится в самом эпицентре вибрирующего от мощных басов и веса прыгающих тел танцпола. С закрытыми глазами и запрокинутой головой он полностью отдаётся музыке. Его тело двигается плавно, почти по-змеиному, но в каждом движении читается отчаянная, истончившаяся до предела энергия. Он похож на свечу, сгорающую с обоих концов, — прекрасную и обречённую.       Преодолев последнее препятствие в виде пары целующихся парней, Хёнджин наконец добирается до друга. Он крепко обхватывает его за талию, стараясь не потерять снова в этом человеческом водовороте. Феликс вздрагивает всем телом от неожиданности и резко оборачивается, но, узнав Хёнджина, тут же смягчается в лице и прижимается спиной к его груди.       Сквозь тонкую ткань рубашки кожа Феликса пылает жаром, словно раскалённые угли. Пальцы Хёнджина непроизвольно сжимаются на его тонкой талии в порыве внезапной потребности защитить. Возникает стремительное желание увезти его отсюда, подальше от этого оглушающего безумия. Привести домой, уложить в мягкую постель, укутать в лёгкий плед и поить ароматным чаем до самого рассвета, рассказывая забавные истории из детства под тихий перезвон чашек, лишь бы друг больше не плакал.       Но все эти умиротворяющие фантазии разлетаются в прах, едва тело Феликса снова изгибается, прижимаясь к нему всей спиной в такт музыке. Всё внутри Хёнджина замирает, но лишь на мгновение, чтобы потом начать жить совершенно в другом ритме. Он сипло выдыхает, зарываясь лицом в осветлённую макушку друга, впитывая знакомый, до боли родной аромат. Что ж, пусть будет так. Хёнджин составит компанию, ненадолго отдавшись музыке и танцам, а уж потом вернётся к своей роли старшего товарища. Позже. Обязательно позже.       Феликс медленно разворачивается в объятиях. Всего пара мгновений, и они уже стоят лицом к лицу, разделённые лишь несколькими сантиметрами раскалённого воздуха. Шаг за шагом они выходят из эпицентра массовки и оказываются практически на краю. Движения Феликса становятся всё более соблазнительными. Плавные волны бёдер превращаются в откровенные толчки, а руки скользят по спине Хёнджина, притягивая его ближе.       Окружающие замечают это внезапное обострение страсти. В их сторону летят одобрительные взгляды, чьи-то подмигивания, смущённый шёпот. Это напоминает те безумные вечера всего год назад, когда их откровенные танцы сводили с ума весь танцпол, а они, пьяные от алкоголя, музыки и всеобщего внимания, лишь смеялись, обнимались и целовались, подливая масла в огонь.       Сейчас всё будто повторяется. Словно Феликс забыл о существующих партнёрах, запретах и контрактах. Его губы с каждым движением оказываются так близко к шее, что Хёнджин чувствует на коже горячее, прерывистое дыхание. В ушах стоит оглушительный грохот басов, но громче него лишь бешеный стук собственного сердца, который сливается с ритмом музыки в унисон. Каждый нерв в его теле напрягается до предела, а в горле стоит сладкий, тревожный комок.       — Джинни… — вырывается из губ Феликса хриплый, томный шёпот, словно искушение, рождённое в самых тёмных уголках сознания.       Он с лёгкостью разворачивается в танце, прижимаясь ягодицами к паху Хёнджина так близко, что в голове мгновенно перестают рождаться любые мысли, кроме одной. Каждое движение его бёдер — настоящее искусство пытки, доводящее до исступления. Феликс запрокидывает голову на плечо Хёнджина, и его взгляд… Этот взгляд вышибает воздух из лёгких.       Глаза, подёрнутые алкогольной дымкой, смотрят слишком вызывающе, слишком соблазнительно. Расширенные зрачки-бездны пожирают мигающие разноцветные огни, отражая целый калейдоскоп запретных желаний. Медленно, с вызовом, он проводит кончиком языка по пересохшим губам, и Хёнджин чувствует, как земля уходит из-под ног. Память услужливо подкидывает обрывки прошлого о таких же вечерах и последующих пьяных, страстных и бессмысленных ночах.       Сердце колотится в бешеном ритме, словно пытаясь вырваться из груди. Нельзя. Это та черта, за которую нельзя переступать. По жилам разливается предательское тепло, и Хёнджин сжимает кулаки, пытаясь вернуть себе контроль. Но мысли путаются, разрываясь между долгом и всепоглощающим желанием. Слишком хочется почувствовать ту знакомую мягкость губ. Феликс ведь целуется так, что забыть обо всём на свете может даже самый искушённый. Но Хёнджин не смеет. Не имеет права. Всего несколько сантиметров разделяют их губы, но он не решается сделать хоть что-то, что может подорвать доверие Кристофера к себе. Пусть даже тот никогда не узнает об этом, Хёнджин сам не сможет потом смотреть ему в глаза.       Решение принимается за него. Феликс резко обвивает его шею руками, цепляясь пальцами за чокер, и с грубой силой притягивает к себе.       Их губы встречаются в жгучем, отчаянном поцелуе. Мир растворяется в грохоте басов, оставляя их двоих в самом сердце бушующего шторма. Хёнджин ощущает, как трепещет тело Феликса под его ладонями. Слышит его прерывистое дыхание и слизывает с губ уже знакомый вкус — горьковатый от алкоголя и сладкий от вишнёвого блеска. Всё смешивается в этом безумном моменте: боль и одиночество Феликса, желание и отчаяние Хёнджина, вырвавшиеся на свободу под оглушительную музыку и слепящие вспышки стробоскопа.

***

      Домой Кристофер возвращается раньше обычного. Запланированное совещание отменили в самый последний момент, что позволит ему завершить все рабочие вопросы за домашним компьютером. Войдя в свой кабинет, он снимает пиджак и бережно вешает его на спинку кресла. Расстёгивает манжеты рубашки, закатывает рукава и удобно устраивается за столом. Приглушённый свет настольной лампы отбрасывает мягкие тени, пока он сосредоточенно вчитывается в расписание на следующий квартал, изредка хмурясь и проводя рукой по волосам.       Возможно, стоит нанять ещё пару специалистов, чтобы снять с себя часть обязанностей и проводить больше времени с Хёнджином. Кристофер с лёгкой грустью вспоминает, как предлагал своему мальчику переехать к себе. Это было бы удобнее им обоим. Но ответа пока не получил, только уклончивое «Я подумаю». Пальцы уверенно выстукивают ритм по клавиатуре, и лишь тихий перезвон хрустальных подвесок на люстре, раскачиваемых лёгким сквозняком, разбавляет сосредоточенное спокойствие.       Внезапно тишину разрывает настойчивый звонок телефона. Кристофер сильнее хмурится и откидывается на спинку кресла, бросая взгляд сначала на настенные часы, потом на экран. Минхо. Они редко звонят друг другу без веской причины, особенно в такое время суток. Он проводит пальцем по экрану, принимая вызов.       — Крис, извини за беспокойство. — Голос Минхо звучит непривычно напряжённо, почти сдавленно. — Хёнджин с тобой?       Кристофер резко отодвигает клавиатуру, всем существом ощущая нарастающую тревогу. А затем встаёт и начинает медленно прохаживаться по кабинету.       — Нет, он должен быть дома, — отвечает он.       На другом конце провода повисает тяжёлая пауза, и Кристофер отчётливо слышит, как Минхо с силой затягивается сигаретой, за чем следует нервный выдох. Странно. Последний раз Минхо курил лет пять назад, но с момента вступления в клуб завязал с этой привычкой.       — Феликс… не отвечает, — наконец выдавливает Минхо. — Уже больше трёх часов. И Хёнджин тоже недоступен. — Хриплые ноты в голосе выдают его внутреннюю панику. Он снова затягивается и нервно постукивает ногтями по чему-то твёрдому. — Ты вообще что-нибудь знаешь? Может, Хёнджин упоминал, куда они могли пойти?       Кристофер медленно подходит к окну и сжимает свободную руку в кулак. За стеклом равнодушно мигает ночной город.       — Последнее, что я слышал, — Хёнджин был дома и рисовал, — отвечает Кристофер. — Потом собирался паковать чемодан для отпуска. Но это было днём. — Он сжимает телефон так, что костяшки пальцев белеют. — Минхо, что случилось? Говори прямо.       — Я не уверен… — Минхо снова затягивается, и Кристофер мысленно представляет его стоящим у панорамного окна своего кабинета, с напряжённым лицом, беспокойно постукивающим пальцем по стеклу. — Сегодня днём… У меня был Джисон. Забирал свои оставшиеся вещи перед отлётом с Чонином в Токио. Ты же слышал, что они уезжают на лето? Джисон не захотел оставаться здесь один. В общем, Феликс пришёл совсем не вовремя… — Он ненадолго замолкает, на заднем фоне слышится звук тушения сигареты. — Ну, я его обнял и пожелал удачи. Чисто по-дружески, но Феликс… Теперь он не отвечает. В квартире тоже никого. Я уже полтора часа сижу около подъезда в машине. Не знаю, что делать.       — Сейчас подъеду, — бросает Кристофер и завершает вызов.       Резким движением он натягивает пиджак на плечи. Пальцы нервно застёгивают пуговицы, пока он почти бегом направляется к выходу. Закончив с пуговицами, Кристофер с силой набирает номер Хёнджина и прижимает телефон к уху. «Абонент недоступен». Губы сжимаются в тонкую ниточку. Он снова звонит, уже выходя на парковку, большим пальцем яростно тыча в экран. «Абонент недоступен». Если что-то случилось с его мальчиком… Он с силой трясёт головой и садится в машину, отгоняя дурные мысли.       У подъезда жилого дома, куда он подъезжает, кроме пары припорошённых вечерней пылью автомобилей и знакомой красной Audi A8, больше никого. Едва Кристофер заглушает двигатель, из тени деревьев появляется Минхо, на ходу швыряя окурок на асфальт и наступая на него подошвой. Его лицо похоже на маску сдержанной ярости. Тёмные глаза горят лихорадочным блеском, он нервно проводит рукой по взъерошенным волосам. В таком нервном состоянии Кристофер ещё ни разу не видел друга.       — Где они могут быть? — это даже не вопрос, а вырванный с корнем стон. Минхо хватает Кристофера за предплечье, пальцами впиваясь в ткань пиджака.       — Ты поднимался? — Кристофер щурится, вглядываясь в тёмные окна квартиры, а его рука непроизвольно сжимает ключи от машины. — Может, просто спят…       — Поднимался. — Минхо резко встряхивает головой, сжимая кулаки. — Звонил и стучал… Ничего. — Он отворачивается, снова доставая пачку сигарет дрожащими пальцами.       — Ну и как ты умудрился? — грустно усмехается Кристофер, устало потирая переносицу. — Та ещё заноза в заднице тебе досталась, я скажу… Феликс не может без драм, это его воздух. Не припомню и дня, когда бы он сам не нарывался на наказание…       — Да и ты, я смотрю, не сильно улыбаешься, — с гневным прищуром язвит Минхо. — Твой ангелок тоже хорош. Так что делать будем? — спрашивает он и прикуривает новую сигарету.       — Объезжать все ближайшие клубы, — пожимает плечами Кристофер. — По крайней мере те, о которых Хёнджин рассказывал. — Он брезгливо морщится, отмахиваясь от дыма. — И брось ты эту гадость, — с пренебрежением заканчивает он, хватая Минхо за запястье и выбивая сигарету.       — Я тебе не саб, — шипит Минхо и с тоской смотрит на упавшую сигарету. — Много клубов-то?       — Навскидку три, — задумчиво отвечает Кристофер, направляясь к своему автомобилю. — Поедешь за мной на своей Audi. Маршрут простой: сначала «Октагон», потом по дороге «М2» и на десерт — «Аура».       — Ладно, — хрипло выдыхает Минхо. — Едем. Но если они устроили очередной цирк… Я кого-нибудь сегодня точно придушу. Обещаешь найти адвоката, который объяснит суду, что это было временное состояние аффекта на почве стресса?       Кристофер разражается коротким хохотом и запускает двигатель.       Конечно, он с самого начала догадывается, что поиски ни в «Октагоне», ни в «М2» не увенчаются успехом. «Октагон» — местечко само по себе пафосное, где можно приобрести далеко не только алкоголь. Притворно уставшие лица золотой молодёжи, будто статус их семей — непосильный груз, отталкивают с первой же секунды. Но раз Хёнджин упоминал этот клуб, проверить его всё же стоит.       Сунув бармену в ладонь щедрую купюру, Кристофер коротко описывает двух парней и для надёжности показывает фото. Тот лишь отрицательно качает головой и тут же отворачивается к следующему клиенту. Стоящий рядом Минхо мгновенно реагирует на это пренебрежение, сжимая челюсти до скрежета зубов. Но, бросив взгляд на Кристофера, он резко разворачивается и направляется к выходу.       «М2» тоже место на любителя. Здесь день на день не приходится. Живые выступления самых разномастных жанров каждый раз привлекают новый контингент, так что без изучения афиши не обойтись. Как выясняет Кристофер по дороге, в этот вечер в клубе царит скорее бунтарская атмосфера. Диджей на сцене выкручивает ручки микшера, создавая безумный микс из рока и электроники, а зал заполнен в основном неформалами. Минхо и Кристофер, двое солидных мужчин в дорогих костюмах, выглядят здесь белыми воронами, что привлекает к ним настороженные взгляды.       — Чёрт, — бормочет Кристофер, с показным спокойствием пробираясь сквозь толпу. — Чувствую себя экспонатом в музее современного искусства.       Минхо истерично прыскает от смеха, но его нервы уже на пределе. Он грубо отталкивает любого, кто оказывается у него на пути, заставляя людей шарахаться в стороны. Даже служба безопасности начинает бросать на них недобрые взгляды. Обшарив все углы двух этажей, включая грязные туалеты и скрытые курилки, они остаются ни с чем и выходят на улицу.       К «Ауре» Кристофер подъезжает уже без тени былого воодушевления. Нет никаких гарантий, что непослушные мальчишки найдутся даже здесь. Да и интуиция подсказывает, что с хорошим настроением отсюда никто не выйдет. Вообще, «Аура» — место хорошее. Они с Минхо и сами частенько наведывались сюда во времена бурной молодости. Обе машины резко тормозят у входа, распугивая прохожих. Кристофер едва успевает выключить зажигание, как дверь его Cadillac CT6 с силой распахивается.       — Последний, — сквозь зубы говорит Минхо, уступая ему дорогу. — Дальше — только полиция.       — Не горячись, — на выдохе бросает ему Кристофер, выходя на улицу и вглядываясь в мигающую неоновую вывеску. — Для полиции пока рановато.       Смахнув невидимую пылинку с рукава пиджака, Кристофер переступает порог клуба. Охрана пропускает их даже без очереди, приветственно улыбнувшись, как старым знакомым. Его взгляд привычно сканирует каждого встречного. Посетителей в «Ауре» всегда много, что изрядно усложняет задачу. Найти здесь двух парней даже сложнее, чем иголку в стоге сена. Словно два теневых охотника, они осматривают зал. В полумраке мелькают незнакомые лица и тела, сливающиеся в единую массу на танцполе. Тяжело вздохнув, Кристофер качает головой. Или снова ничего, или на поиски уйдёт не меньше трёх часов.       — Я дальше не пойду! — перекрикивает музыку Минхо. Его лицо искажает такая гримаса ярости, что становится страшно даже Кристоферу.       Когда надежда окончательно угасает, луч ультрафиолетовой подсветки скользит по дальнему углу танцпола. Яркой вспышкой свет выхватывает из темноты двоих. Два знакомых силуэта плавно покачиваются в такт музыке. Крашеный блондин в белой рубашке и чёрных брюках красиво изгибается, прижимаясь спиной к брюнету в аляповатой одежде. Толпа заискивающе поглядывает на них, а Кристофер уже сканирует пространство на предмет потенциальных угроз. Но то, что происходит дальше, выбивает у него почву из-под ног.       Обхватив шею Хёнджина рукой, Феликс тянет его на себя. Всего лишь короткая вспышка света, а они уже с отчаянной страстью буквально пожирают друг друга в поцелуе. Хёнджин, в свою очередь, плотно обхватывает талию Феликса и прижимает его к себе ещё крепче. И отвечает! Чёрт возьми, он отвечает на поцелуй с такой страстью, какой, кажется, никогда не дарил Кристоферу!       — Глянь, — сдавленно усмехается он, едва справляясь с бушующей внутри бурей.       Минхо поворачивается в указанном направлении и застывает. Даже краем глаза заметно, как его тело немеет, а глаза расширяются от шока. Он ошарашенно переводит взгляд с Кристофера на парочку и обратно.       — Это мы удачно зашли!.. — кричит ему Кристофер, коротко и беззвучно смеясь.       Минхо издаёт низкий, звериный рык. Его кулаки сжимаются, вены на шее наливаются кровью, а всё тело напрягается, словно у тигра, готовящегося к прыжку. Он делает резкий выпад вперёд, будто его ярость уже не поддаётся контролю. Будь у него в эту секунду пистолет, Кристофер уверен, Минхо в мгновение ока решил бы, чего лишить Феликса — пальца или глаза.       Но прежде чем Минхо успевает сделать следующий шаг, Кристофер властным жестом останавливает его.       — Стой! — снова кричит он, уже успев взять себя в руки, а на лицо натягивает опасную улыбку. Ещё раз скользнув оценивающим взглядом по фигурам Феликса и Хёнджина, он поворачивается к Минхо. — Зачем портить столь прекрасное зрелище? Похоже, непослушные зайчата сами запрыгнули в самую глубь норы.       — Что? — непонимающе кричит Минхо. — В каком смысле не портить?       — Я говорю, у меня есть идея куда интереснее прилюдной расправы! — слегка наклонившись к его уху, перекрикивает музыку Кристофер.       Но, видя в глазах друга лишь полнейшее непонимание и нарастающее раздражение, он хватает его за руку и вытаскивает на свежий воздух.       — Ты чё творишь? — Минхо вырывается из захвата и отступает на шаг. — Их нужно забрать оттуда сейчас же!       — Дыши, — усмехается Кристофер. — Сейчас успокоишься, поговорим и вернёмся…       — Не о чем говорить! — Минхо уже резко разворачивается обратно ко входу в клуб.       — Да послушай ты меня! — Кристофер и сам уже чувствует себя на грани. — Они явно готовы к чему-то более… содержательному.       — Я ни черта не понимаю, Крис, — раздражённо выплёвывает Минхо. — Если ты думаешь, что я стерплю подобную выходку…       — Это не то, о чём ты подумал… — начинает Кристофер.       — Да я уже не знаю, в какую сторону думать, чтобы «не то» не подумать! — перебивает его Минхо.       — Послушай, — вздыхает Кристофер. — Прилюдное наказание ты сможешь устроить когда угодно. Хоть сегодня! Я даже не стану тебя останавливать. Но подумай о другом… Возможно, пришло время преподать им такой урок, который они запомнят надолго.       — Я всё ещё не понимаю, — устало шепчет Минхо.       Кристофер в ответ лишь игриво дёргает бровью.       — А-а-а… — наконец осеняет Минхо. Он усмехается, несколько мгновений задумчиво кусает щёку изнутри, а затем довольно кивает. — Пошли, заберём их. Остальное обсудим позже.

***

      У Феликса губы самого настоящего дьявола — сладкие, грешные и не отпускающие. Другого оправдания своему поведению Хёнджин не находит. Оторваться от этого поцелуя, пропитанного отчаянием и голодом, у него просто не хватает воли. Рука Феликса больше не удерживает его силой, а лишь лёгкими поглаживаниями скользит по шее, и это ещё сильнее сводит с ума. Собственные ладони в ответ всё крепче комкают тонкую ткань рубашки на талии друга. Безумие. Чистейшее безумие.       Лишь на мгновение он отрывается от губ Феликса, чтобы глотнуть немного воздуха, и взглядом скользит по окружающим. Толпа наблюдает за ними с нескрываемым интересом. «Завидуют», — проносится в голове у Хёнджина, и он снова приникает к поцелую, глубже и отчаяннее. Ещё пару минут они всё так же стоят, слившись воедино. Феликс бесстыдно у всех на глазах плавно потирается о его пах. Хёнджин тихо стонет в губы друга, и в этот миг его взгляд, уже прилично затуманенный страстью, выхватывает в толпе фигуры, от которых кровь стынет в жилах.       Прямо перед ними, насмешливо склонив голову набок и засунув руки в карманы брюк, стоит Кристофер. Он выглядит на удивление спокойным, а на губах играет лёгкая усмешка. Рядом с ним стоит Минхо, словно его полная противоположность. Скрещенные на крепкой груди руки и яростный взгляд, от которого любой здравомыслящий человек начал бы бояться даже собственной тени, не сулят ничего хорошего. Как, чёрт возьми, они их нашли? И что вообще тут делают?       Хёнджин медленно, почти оцепенело, отстраняется от Феликса, инстинктивно прижимая его к себе в порыве защитить. Тот лишь недовольно хмурится и тянется к его губам снова, пока Хёнджин не шепчет ему прямо в ухо ледяным от страха голосом:       — Кажется, у нас большие неприятности…       Стоит Феликсу лишь бросить взгляд перед собой, как он вмиг оказывается за спиной у Хёнджина, цепко хватаясь за его руку. Он нервно переминается с ноги на ногу, вероятно, выглядывая из-за плеча, так как тяжёлый и неумолимый взгляд Минхо прикован именно к этой точке, где кожа буквально горит.       Паника сжимает горло ледяным обручем, сильнее надетого на шею чокера. Хёнджину хотелось бы подумать и о собственной безопасности, ведь он уже знает, какие бури могут скрываться за внешним спокойствием Кристофера. Но единственное, что имеет значение в эту секунду, — защитить Феликса. В конце концов, тот и так пережил сильнейший стресс.       Выставив вперёд дрожащую руку в немом защитном жесте, Хёнджин выдавливает из себя предательски вибрирующим от страха голосом:       — Это я во всём виноват! Феликс тут ни при чём!       — Да что ты? — с ядовитым ехидством спрашивает Кристофер, вопросительно поднимая бровь. — Вы были пьяны? Или есть какое-то другое объяснение этому спектаклю?       — Ну… Мы выпили совсем немного, — неуверенно кивает Хёнджин, понимая, что отступать уже некуда. — Но в основном пил я. Феликс… Он просто…       — Домой, — раздаётся оглушительный, словно удар грома, голос Минхо, перекрывающий все оправдания.       Кристофер и Минхо разворачиваются и уходят прочь, не оставляя иного выбора. Приходится следовать за ними. Честно говоря, Хёнджин потом даже не станет отрицать, что у него от страха подкашивались колени. Это даже страшнее, чем первая пережитая сессия, перед которой он чуть не свалился в обморок у входа в игровую. Ночной воздух обжигающе прохладен после душного клубного ада, и дышать на улице становится чуть легче. Двое доминантов уверенно направляются к своим автомобилям, а Хёнджин, за руку которого мёртвой хваткой вцепился бледный Феликс, даже не соображает, как вызвать такси без телефона.       — Вам нужно особое приглашение? — раздаётся спокойный, но не терпящий возражений голос Кристофера.       Остаётся лишь надеяться, что их просто отвезут домой и оставят в покое. По крайней мере, на это уповает и Феликс, уже пытающийся юркнуть на заднее сиденье Cadillac'а Кристофера, что вызывает удивлённо-возмущённые взгляды обоих мужчин. Однако такая попытка бегства проваливается мгновенно. Минхо оказывается рядом всего в два шага и, схватив Феликса за ухо, как самого непослушного щенка, решительно тащит его к своей машине.       Зрелище вышло бы до смешного комичным, если бы не было так по-настоящему страшно. Распахнув переднюю пассажирскую дверь Audi, Минхо с каменным лицом ждёт. Феликс недовольно фыркает и отворачивается, демонстративно выпятив губы.       — Я могу поехать хотя бы на заднем? — бурчит он, пытаясь сохранить остатки гордости.       — Да хоть в багажнике, — шипит в ответ Минхо, и от его тона становится дурно.       Кристофер, наблюдающий за этой сценой рядом с Хёнджином, внезапно прыскает со смеху, а затем так же спокойно обходит Cadillac к водительскому креслу.       — Ты… не злишься? — испуганно потупив взгляд в асфальт, выдавливает Хёнджин.       — Я в ярости, — абсолютно спокойно отвечает Кристофер, открывая дверь. Его голос слишком тих и оттого ещё более опасен. — И дам тебе совет на будущее, зайчонок: никогда не бери на себя чужую вину. Иначе рискуешь получить наказание за двоих.