Два спутника планеты. Новый вектор орбиты

      Тишина.       Тот особый тип, где не просто отсутствовали звуки, а та густая, вязкая тишина, что звенит в ушах фантомным писком. Даже привычный гул систем «Стремительного» сегодня едва слышен. Словно патрульный фрегат, как и его экипаж, не тащился по графику патрулирования, а висел в космической пустоте. Тишина в такие дни была особенной — не мирной, а скорее выжидающей. «Стремительный» бороздил отведенный сектор, его датчики тщательно сканировали пространство. Но двигатели старого судна лениво гудели, будто ему самому смертельно наскучило болтаться по подконтрольному сектору.       Гивейл шагнул в лифт и нажал кнопку для спуска в трюм. Потянулся, когда створки за ним закрылись. Суставы блаженно хрустнули, мышцы сладко заныли, растягиваясь. Он повел плечами и глубоко вздохнул, заставляя пластины экзоскелета встать на место. Быстрее было сбежать по лестнице, но сегодня ему было еще ленивее, чем обычно. Тихо, скучно, зевотно.       Никаких тревог, никаких докладов, даже намека на движение в секторе. День, в котором не происходило ровным счетом ничего.       Он прикрыл глаза, откинувшись спиной на затертую пластиковую обшивку кабинки. В нос щекочуще било палью от перегретых контуров, смешанной с едким ароматом летучей химии, что тащилась из трюма сквозняком по шахте. За спиной негромко цокали ролики лифтового механизма, отбивая свой ритм: така-так, така-так — будто отсчитывая секунды до конца этой бесконечной вахты. Которая, к несчастью, только началась. Гивейл спускался в трюм, лениво переваривая мысль: еще один день, наполненный серой тоской. Патрульная рутина — тот самый фронт, где сражаются не с пиратами, а с апатией, дурацкими мыслями и скукой.       Где-то на другом конце галактики, наверное, прямо сейчас происходило что-то важное. Где-то шли бои, заключались сделки, решались судьбы миров. А здесь… Здесь время текло, как загустевшее машинное масло — медленно, противно, оставляя на всем липкий налет уныния и тоски.       Можно было бы потратить время с пользой — например, на тренировки. Как положено по инструкции. Или… просто продолжать пинать балду до момента, когда он и его команда понадобятся при досмотре какого-нибудь подозрительного судна, или проверки сигнала СОС или…       Задач у «Стремительного» хватало. И Гивейлу за время службы уже посчастливилось «поучаствовать» почти во всех. Старый фрегат не был ударным кулаком флота, не был разведчиком и его уж точно никогда бы не взяли для элитного эскорта. Его роль — работа шестеренки, монотонной, но необходимой, обеспечивающей бесперебойное функционирование всей системы. Быть неудобным, настырным, вездесущим патрульным в подконтрольном секторе, который появляется именно тогда, когда его меньше всего ждут.       Большую часть времени экипаж исполнял роль инспектора — досматривал подозрительные суда, проверял лицензии, составлял протоколы. Гивейл знал этот порядок наизусть: подлететь, передать предупреждение, вывести на визуальный контакт, проверить документы, осмотреть груз. Обычная бумажная волокита, лишь иногда разбавляемая перестрелкой с контрабандистами, решившими померяться пушками с турианским военным фрегатом. Если встречали сопротивление — было достаточно пары предупредительных залпов поверх кокпита. Если не помогало — лишали щитов, выводили из строя двигатели, вскрывали корпус, как консервную банку, и вытаскивали экипаж. Иногда — буквально, разрезая борт газовыми горелками. И закидывали в карцер для дальнейших разбирательств. В такие моменты служба напоминала не героическую борьбу за порядок в галактике, а, скорее, работу сторожа на огромном складе, вылавливающем мелких пакостников, ворующих шоколадки.       Но все менялось, когда поступал сигнал бедствия. Рутина мгновенно сменялась суетой. Разбитые корабли, горящие станции, паникующие гражданские — эвакуационные операции всегда были «грязной работой». Нужно было пробираться через искореженные переборки, слушать вопли раненых и делать вид, будто знаешь, что делать, когда на самом деле ты всего лишь солдат, раздающий аптечки и кислородные маски. Основная забота в такие моменты заключалась в том, чтобы работать указателем: встряхивать паникующих и тыкать пальцем, в какую сторону эвакуироваться. Да быть носильщиком для тех, кто передвигаться уже не мог.       А еще случались те редкие задания, когда «Стремительный» встряхивался, будто вспомнив о своем боевом прошлом разведчика. Экипаж выслеживал пиратские базы, сканировал аномалии, отмечал координаты для ударных групп. Но функция была ограниченной: найти опасность, но не иметь права вступить в бой первым. Поначалу это было почти обидно. Сейчас здравый смысл и лень перевешивали желание хапнуть лишний раз адреналина.       Створки лифта распахнулись. Гивейл направился к месту своей основной дислокации — к старому спортзалу, где преимущественно и проходила большая часть дежурства его отряда.       В трюме, как обычно, царило то самое унылое безделье, которое маскируется под «боевую готовность». Одни залипали в гаджеты, другие слонялись без дела, даже не пытаясь изображать бурную деятельность. Кто-то без особого усердия, показушно качался на старых тренажерах, кто-то резался в игры на планшете, кто-то строчил в чатах. А самые просветленные — медитировали на ящиках, обретая гармонию сна и не обращая внимания на шум, как истинные мастера флотского дзена.       Гивейл флегматично окинул взглядом подконтрольную ему труппу балагана, пытаясь заставить поработать и себя. Уже второй день подряд нужно было заняться пистолетом: после последнего применения сбился прицел. Его следовало перебрать, почистить и откалибровать. Полезное дело, но перспектива пробираться через завалы к оружейному верстаку казалась не менее унылой, чем сидение без дела. Тащиться в арсенал через две палубы тем более не хотелось.       «Духи, неужели никто так и не решится разобрать эти груды старого барахла?» — раздраженно подумал он, бросив взгляд в глубь трюма. Глаза сразу зацепились за контейнер с облупленной краской и неразборчивой надписью на боку, явно сделанной от руки. Она могла быть предупреждением, проклятием или даже похабщиной на малоизвестном наречии.       И если бы нужно было одним словом описать трюм «Стремительного», Гивейл охарактеризовал бы его как «свалка».       Сколько он себя помнил, здесь всегда царил плотный, стойкий хаос, заботливо накопленный предыдущими поколениями экипажа. Никто точно не знал, что из этого хлама все еще необходимо, что пора списать, а какие запасы древнего дерьма со времен, вероятно, рахнийских войн, уже не числятся ни в каких списках и могут быть выброшены без сожаления.       Под брезентом копился многолетний скарб — прихваченный по случаю с мест «исторических событий», без накладных и сопроводительных. Облезлый, ржавый и пропитанный стойким ароматом безответственности. Интенданты из поколения в поколение геройски его игнорировали, будто пытались сохранить уникальное культурное наследие корабля. А может, грузовой отсек считался для них чем-то вроде священного места — загадочной комнатой с невидимой надписью: «Не влезай — убьет!».       А ведь если бы у кого-то из них все-таки дошли руки до генеральной уборки, трюм «Стремительного» мог бы стать настоящим сердцем корабля. Как и положено на любом уважающем себя турианском судне.       По левому борту — просторная зона для построений: параллельно аккуратным рядам креплений под эвакуационное снаряжение шел бы ровный, пригодный для марша настил, где экипаж мог бы выстраиваться для капитанских смотров, а не толкаться в кают-компании на головах друг у друга. Здесь, под холодным светом прожекторов, молодые турианцы по идее должны были учиться держать строй, а инструкторы — отрабатывать с ними боевые развертывания: четко, без суеты, строго по уставу. Даже гражданским не помешало бы овладеть базовыми навыками — в экстренной ситуации это могло спасти не одну жизнь.       В центре отсека раскладывались бы тренировочные маты, превращая пространство в арену для отработки захватов, приемов ближнего боя и слаженных действий при абордаже. Никаких отлыниваний, все упражнения строго по списку — только пот, синяки и приятно ноющие мышцы в конце дня. Но на деле все ограничилось тесным спортивным закутком, который кое-как расчистили среди завалов.       Справа, по плану, должен был располагаться открытый склад аварийного снаряжения, откуда и стала расползаться свалка. В идеале — не груды ржавого барахла, а аккуратные ряды ящиков с четкой маркировкой: «Оборудование», «Боеприпасы», «Медикаменты». Все надежно закреплено, все на своих местах и в пределах срока годности. Чтобы в случае разгерметизации или пожара не пришлось нырять в груды хлама за огнетушителем, рискуя жизнями экипажа из-за промедления.       Между дальними шпангоутами когда-то устроили импровизированные классы: экран с тактическими схемами, пара симуляторов для обучения стрельбе, верстаки для ремонта оружия. По задумке — место для развернутого курса боевой подготовки, со сдачей нормативов для вчерашних кадетов. На практике — мини-квест с полным погружением, где на пути к симулятору можно было запросто свернуть себе шею.       Да и особого рвения учиться никто не проявлял. На «Стремительный» попадали не амбициозные карьеристы, а те, кто просто хотел отсидеть положенный срок службы и побыстрее смыться, получив турианское гражданство. Те, кто не видел себя для службы в армии.       «До этой части фрегата у капитана, видимо, руки не дойдут уже никогда. Хотя, судя по хаосу на инженерной палубе, не дойдут и к его выходу на пенсию», — мрачно заключил про себя Гивейл, возвращаясь к мысли о тревожащей его проблеме.       Ему нужно было обязательно заняться пистолетом. От него, в конце концов, зависела его жизнь. А значит, придется идти в арсенал или, как в прошлый раз, заниматься разборкой фактически на коленке.       И от этой перспективы Гивейл резко вспыхнул. Обозлился на бардак, на систему. На священную философию «и так сойдет», которую, казалось, преподавали в академии как профильную дисциплину. На благородную гордость турианских военных, уверенных, что плесень, пыль и хроническое неудобство — это не следствие разгильдяйства, а проверка духа. Героизм, заключавшийся не в подвигах, не в защите закона и даже не в желании выслужиться, а в умении молча страдать от разного рода лишений и не жаловаться.       А больше всего он злился на то, насколько быстро сам ко всему этому привык. Даже хуже — начал это ценить. Потому что был частью экипажа этого ржавого, хрипящего, трещащего заклепками обшивки на сверхсвете корыта, которое по какому-то недоразумению все еще держали в строю. Оно регулярно ломалось, скрипело на стыках, шипело забитыми фильтрами очистки воздуха, но летело и продолжало служить.       Трюм «Стремительного» — это не просто забитый, вонючий, тесный логистический кошмар. Это свой уютный угол. Место, где служба превращается в быт, а космическая романтика — в пот, ржавчину и вечное мысленное нытье: «Кто-нибудь должен это разгрести, но точно не я».       Это — колыбель забвения и уголок Галактики, где складские ведомости умирают, так и не родившись. Горы ящиков, контейнеров, завалы старого сломанного снаряжения — все это копилось годами, словно археологические слои какого-то безумного музея космического хлама. Артефакты древних эпох, которые никто не считал нужным утилизировать просто потому, что: а вдруг пригодится? Или потому что никто не хотел возиться с формами, запросами и сверкой баланса. Уровень важности всего этого добра можно было определить по единой универсальной этикетке, которая менялась со временем:       «ВАЖНО»       «МОЖЕТ ПРИГОДИТЬСЯ»       «ХЗ, что там, но лучше не открывать».       Из-за этого в трюме всегда было тесно и душно. Воздух — густой, тяжелый, пропитанный смазкой, металлом, химией, топливом и все сильнее — потом, чем ближе к спортплощадке. Этот запах въелся в старые маты, оседая в носоглотке непередаваемым благоуханием флотской жизни, врезающимся в подкорку каждому, кто задерживался тут дольше пары смен.       И все же… трюм жил своей жизнью. Был закутком, прикрытым от вездесущих камер наблюдения. Местом, где проходила большая часть дежурства отряда, подчинявшегося Гивейлу. Здесь кипела своя жизнь, невидимая командному составу. Уютное пятно слепой зоны, где служба шла по своим законам, свободным от постоянного «Так точно», «Слушаюсь» и «Сэр, разрешите доложить».       Здесь было спокойно, и сюда редко заглядывало начальство. Мысль об этом каждый раз приносила Гивейлу мрачное удовлетворение, стоило лишь ступить на потертый металл. Нет, это было не просто помещение — это был храм заброшенности. Памятник торжествующей бюрократии и великому «потом».       Вот так-то.       Патрульный фрегат. На словах — важное звено в системе галактической безопасности. А по факту — корабль на задворках, где бардак давно стал нормой, а разруха — не исключение, а фон. Где между инспекциями и досмотрами коротают дежурство не герои, а уставшие солдаты в поношенной форме.       Гивейл знал эту жизнь вдоль и поперек. И, как бы она его ни раздражала, в ней было что-то привычное. Пускай и уродливое. Что-то вроде старого, колючего пледа, от которого чешется все тело, но который все равно натягиваешь на плечи в самую холодную ночь. Не потому что он хорош. А потому что другой не выдали. И благодаришь духов, что есть хоть такой.       Потому что космос — это не только звезды, пафос и борьба за справедливость в громких лозунгах под волевым лицом на плакате. Это вонь, пыль, переработки, дежурства, которые никто не считает, и экипаж, который больше держался на взаимном усталом молчании, чем на уставах. Космос в своей обыденной, некоммерческой версии.       Он не оправдывал происходящее. Просто больше не спорил с ним. Это была его реальность — не та, что печатают в армейских буклетах с пропагандой, а та, которая копится под когтями и в складках униформы, которая уже давно будто стала второй кожей. Та, в которой не было места романтике, но была предсказуемость. То, что в его возрасте ценилось гораздо выше.       Дисциплина долгое время на фрегате существовала — в теории. На практике — держалась на паре самоотверженных офицеров и здравом смысле. И держалась бы так дальше, если б не капитан. Гиркавис пришел и стал вычищать этот беспорядок с такой упорной методичностью, что многим сперва казалось — ненадолго. Потом — что он просто тешит собственное самолюбие. А потом стало ясно: он не издевается. Он верит, что порядок возможен.       Гивейл не был фанатом этого подхода. Особенно когда дело коснулось сухого закона. Слишком много в этом личного. Но… он видел, что система, как ни странно, начала работать. Сдвинулась. Подтянулась. И пусть ему самому от этого стало теснее и неуютнее — внутри он все равно признавал: стало лучше.       Гивейл это принимал. Не с радостью, но и без лишнего драматизма. Потому что выбора у него, по правде говоря, не было. Разве что внешность — эффектная, но бесполезная в плане перспектив. Не для турианской армии точно.       Но, как ни крути, служба была его шансом вырваться из бедности, в которой оставались родители и младший брат. Никаких особых талантов, влиятельных родственников или стратегического ума у него не было. Зато армия дала ему форму, паек и иллюзию движения вперед. И он учился все для этого использовать — улыбку, харизму, фигуру. Все, что срабатывало.       Благодаря этому он уже неплохо поднялся. Имел вес и статус. Неплохую должность, если опустить место дислокации. Не слишком высокая позиция — но вполне комфортная, если не задумываться о цене. А что-то менять?.. Он знал, чего хотел. Просто для этого надо было терпеливо ждать: подходящего момента, нужного знакомства, удачного стечения обстоятельств. И тогда у него все появится.       Он понимал и другое: даже на самом дне системы можно устроиться поудобнее. Потихоньку. Не высовываясь.       Планы у него, конечно, были. Где-то на задворках сознания, в той самой условной коробке с надписью «начну с первого числа», куда складывают мечты, начинания и стремление к саморазвитию.       Да, он мог бы рвать жилы, рисковать жизнью на опасных заданиях, зарабатывать звезды. Но зачем? Мир турианской армии устроен так, что парням вроде него — симпатичным, упрямым, но без связей и выдающихся заслуг — редко светит что-то выше лейтенантских нашивок. Так он думал.       Возможно, когда-нибудь — своя команда высококлассных специалистов. Может, не отряд, а целая рота. А может, даже нашивки помощника капитана на лычках черного мундира. Ему всегда шел этот цвет. Чтобы прикатить в нем в клуб и доказать всем, что он что-то может, что он достоин. Чтобы наконец перестать быть просто «тем самым симпатичным лейтенантом», вызывающим снисходительные смешки в любимом баре во время увольнения, принимая выпивку из чужих рук.       Может…       Но пока он просто делал свою работу, получал за это жалованье и не задавал лишних вопросов. В системе, построенной на дисциплине, этого было достаточно.       А дежурство так и тянулось своим чередом. Ни тревог, ни срочных докладов, ни даже намека на подозрительные суда в секторе. Только монотонный гул двигателей, редкие, сухие оповещения корабельной трансляции, разлетавшиеся по палубам короткими командами, да ругань инженеров за потолочной переборкой на очередное вышедшее из строя реле. Вот уж кому действительно некогда было скучать.       Гивейл растянулся спиной на ящике, подложил под затылок руки и прикрыл глаза. Он старался гнать от себя мысли, что старое судно не вытерпит издевательств и в какой-то момент решит самоубиться, рванув какой-то важный энергетический контур, утащив на тот свет к духам весь свой бедовый экипаж.       Из тягомотной жвачки тоскливых мыслей его выдернул Брукс. Он плюхнулся рядом с ним на ящик. Вспотевший, разгоряченный после физической активности кроган принес с собой облако крепкого амбре — густого, как выхлоп перегретого двигателя, и такого же едкого.       — Ску-у-у-чно… — протянул он. Голос крогана полнился раздражающим нетерпением и обещанием грядущего хаоса: всем вокруг станет худо, если этот здоровяк сам решит найти, чем себя развлечь.       — Займись тренировкой, — буркнул Гивейл, не открывая глаз и не двинув ни единым мускулом. Он не испытал ни капли угрызений совести, хотя знал: тренировать и готовить отряд — его прямая задача. Которой он сейчас благополучно пренебрегал.       — Уже. — Брукс фыркнул и поерзал широкой жопой на ящике, чувствительно толкнув его в бедро, пытаясь растормошить. — Скучно просто качаться. Надо что-то нормальное. Подвигаться. Может, в рукопашную?       — Нет, — отозвался Гивейл категорично, по-прежнему не удостоив его взглядом. Брукс был единственным кроганом в отряде и по совместительству — главным поставщиком шума, суеты и бесконечной двигательной активности. Молодое тело требовало действия, кулаки — драки, а мозг — вызова. В идеале он должен был сражаться с равным противником. На худой конец просто с тем, кого не ушатает с первого же удара. Гивейл этим требованиям не соответствовал. Особенно сейчас.       — Если тебе нечем заняться, пойдешь в распоряжение интенданта. Сув’яла всегда рада лишним рукам. Ей как раз нужны такие, как ты — бодрые, сообразительные и горящие желанием поработать.       Брукс недовольно фыркнул, поворчал что-то себе под нос и, осознав бесперспективность затеи, отвалил искать себе другое развлечение. А Гивейл остался лежать.       Можно было бы — и даже нужно — заняться делом: проверить снаряжение, освежить в памяти устав или поразмышлять над методикой зачистки отсеков при нулевой гравитации. Наконец, просто погонять отряд. Все это звучало верно и для служебного долга похвально, но выполнять это категорически не хотелось. Лень растекалась по телу, будто вынимая кости. Она окутывала мышцы, вязала мысли и намертво приклеивала зад к ящику с боеприпасами, который в данный момент прекрасно исполнял обязанности жесткой койки.       Мозг, разучившийся думать, плыл в вязком потоке полудремы. Казалось, время в трюме не просто тянулось — оно застыло, наплевав на все законы физики и отказываясь сдвинуться с места до тех пор, пока по внутренней связи не прозвучит приказ. Ничего не происходило, и это было не просто умиротворяюще, а снотворно.       Наверху, напротив, жизнь бурлила. Сквозь переборку доносились голоса инженеров, возившихся с упрямым реле. В их речь все чаще вплетались раздраженные ругательства, а следом раздавался резкий лязг — металл по металлу, отчаянный и сердитый, словно они уже не чинили, а пытались раздробить сломанный механизм в щепки.       А на фоне ВИ монотонно пробормотал по интеркому обстановку за бортом. Кого-то вызывал на мостик сонным голосом диспетчер. Кому-то следом обещал повырывать шпоры главный инженер. Но по итогу слова слились в ровный, непрекращающийся шелест — убаюкивающий, как белый шум.       «Если ничего не происходит — значит, все идет по плану. Все хорошо. Можно расслабиться», — думал Гивейл.       Мысль ложилась в голову мягко, как теплое массажное масло на уставшие мышцы. Он почти поверил в эту идиллию. Почти позволил себе провалиться в глубокую дремоту, но где-то внутри — на уровне древнего инстинкта — что-то шевельнулось. Остро и тревожно: слишком спокойно.       Он знал это состояние. На «Стремительном» оно никогда не бывало просто фоном. Это было не уютное умиротворение, а миг затишья перед взрывом. Пара секунд тишины перед шквалом. Закладывающая уши космическая пустота перед ослепительным корональным выбросом: снаружи — звездное спокойствие и ровный свет, а через мгновение огненный хлыст протуберанца сносит щиты до самой обшивки. Хорошо, если при этом не поджарит радиацией зад.       И все-таки, пока не прозвучала тревога, можно было позволить себе немного лени. Хоть ненадолго забыть, где ты находишься. Хотя бы до обеда — той условной точки на временной шкале, к которой тянулись все мысли. И, как назло, именно от этих дум в животе начало неприятно подсасывать, будто кто-то придирчиво перебирал пищеварительные камешки. Желудок предательски заурчал, без всякого стыда напоминая о своем существовании.       Мысли о еде — единственное, что пробивалось сквозь густую дымку сонной отрешенности. Они нахлынули тишком, почти застенчиво: сначала легким воспоминанием о вкусе, потом четким образом — сочный стейк легкой прожарки, покрытый тонкой корочкой и приправленный специями, от фантомного запаха которых во рту стала копиться слюна. Если не стейк, подошла бы и вяленая ножка птицы с тонкими косточками, аппетитно хрустящими на зубах. В крайнем случае сошел бы и обычный ломоть колбасы… Да что угодно — лишь бы было вкусно и помещалось в рот.       Организм отозвался еще одним громким урчанием и легким спазмом. Желудок Гивейла, как заправский саботажник, всегда стремился к роскошной жизни и изысканной пище. На одну только мысль о еде он реагировал так, будто его пригласили на праздник. Хотя какой там праздник… Праздники закончились три рейса назад, когда весь экипаж окончательно пересел на сухпайки.       Гивейл скривился: организм явно переоценивал перспективы предстоящего обеда, до которого было ох как далеко. На «Стремительном» столовая имелась лишь формально — в виде таблички на двери. Фактически же вместо еды раздавали те самые пресловутые солдатские пайки. Жевать их приходилось на завтрак, обед и ужин все две декады службы. Это было не просто невкусно — это было издевательством над самим понятием пищи. Овощные гранулы, углеводный комбикорм, белковая паста, напичканная ароматизаторами с гордыми названиями: «жареная лоу́з», «вестьми́га в кляре» или, что отвратнее всего, «мясо на гриле». Все это «кулинарное разнообразие» утоляло голод ровно на час, а потом желудок снова пустел, требуя чего-то настоящего. Организм чувствовал себя обманутым, хотя паек в теории был сбалансирован и должен был обеспечивать всеми питательными веществами. В теории. На практике — жрать хотелось всегда. Даже после двойной порции.       Перекусы и любая еда, которую удавалось тайком пронести на борт, стали для экипажа чем-то вроде запретного блаженства.       Шелест фольги мгновенно вернул Гивейла в реальность. По трюму прокатился запах подкопченных орешков с острым перцем — десантница-азари Миролана вскрыла контрабандную упаковку. Аромат ударил в нос, заставив желудок жалобно сжаться. Следом Ранхус извлек банку с тоником, лениво откупорил ее и стал тянуть через соломинку, смачно присербывая.       Гивейл почти дошел до точки кипения. Еще немного, и он бы встал, чтобы добраться до собственных запасов протеиновых батончиков, но вконец ошалевший от скуки Брукс пошел по кругу, предлагая каждому помериться силой на руках. Желающих было немного, но тоска давила не только лейтенанта — противник нашелся быстро.       Трюм тут же ожил.       Вместо тренировки по боевой подготовке отряд в лучших традициях флотской службы занялся куда более важным делом — наблюдением за армрестлингом. С азартом, обсуждением стратегий и хриплыми шутками-прибаутками. Атмосфера мгновенно стала походить на подпольный турнир. Соперником крогана стал сапер Селен — жилистый турианец с вечно хмурым лицом и изрядным самомнением. Он вцепился свободной рукой в импровизированный стол так, будто от этого зависела его честь, а может, и жалованье.       Вокруг скапливались зрители, толкаясь, выкрикивая советы и улюлюкая. Было что-то заразительное в этом шуме, в искреннем увлечении, с которым отряд болел «за своих». Брукс по меркам своего народа все еще считался детенышем — ему и сотни-то не стукнуло. Потому турианцы из отряда продолжали питать иллюзии, что с ним можно тягаться. Чисто теоретически. На практике лапа у «малыша» была тяжелая, и того, кто рискнул схватиться с ним, ждали синяки и растянутые связки.       Под глухое сопение участников, возбужденный гул толпы и скрип ящика, исполняющего роль стола, отряд жадно следил за борьбой. Энергия азарта, шепот ставок и пересчет чипов с кредитами — все это напоминало подпольную тусовку новобранцев под носом у инструктора. Все знали, что нельзя, но всем было слишком весело, чтобы остановиться.       Селен, стиснув зубы, навалился изо всех сил. Казалось, еще немного — и рука крогана рухнет на металл. Толпа напряглась в едином порыве. Кто-то уже выкрикнул ставку на финальный рывок. Еще чуть-чуть…       Но все веселье мгновенно прервал знакомый шорох. Тонкий, но узнаваемый звук разъезжающихся створок лифта. Металлический лязг, будто сталь потянула ржавыми когтями по направляющим. А затем — тишина. Ровно на одну секунду, тяжелую, как вдох перед ударом.       Вслед за этим — шаг из лифта, затем второй, третий. Дробный, неторопливый звук шагов, раздававшихся набатом. Тяжеловесные, как приговор, они отдавались по металлическим плитам, мгновенно пробирая тревожной вибрацией под пластинами.       Толпа замерла. Азарт испарился. Даже Брукс, собиравшийся сделать решающий рывок, застыл с поднятой рукой. В воздухе повисла настороженность — липкое, давящее чувство, гнетуще-дисциплинированное, слишком выученное, чтобы его не узнать.       Капитан!