Два спутника планеты. Новый вектор орбиты

      Марине было непривычно — и оттого особенно трепетно — чувствовать чью-то заботу. Тихую, ненавязчивую, почти невидимую. Алайя не задавала вопросов, не предлагала помощи вслух — она просто появлялась рядом в нужный момент, будто заранее знала все про то, как переживают свой первый полет новички. Может быть, просто обладала редким тактом. А может, и правда в слухах об азари что-то было — насчет их способности читать чужие мысли.       В первый день очень кстати К’хайни принесла дополнительное одеяло. Не спрашивая, не объясняя — просто положила на койку, будто так и должно быть. Потом — прицепила для нее компактный ночник с мягким рассеянным светом. Значимым стало то, что она помогла настроить сбоивший переводчик, от которого у Марины ломило в висках с момента установки. Но ценнее оказалась ее помощь в привыкании к строгому распорядку на судне. Алайя мягко будила Марину за пару минут до резкого сигнала подъема. Заходила в медблок, чтобы позвать к обеду. И прерывала одним только взглядом навязчивых членов экипажа, которые своими неуместными вопросами превращали обед Марины в допрос.       Самым трудным испытанием для нее стали гигиенические процедуры и посещение душевых.       Это помещение оказалось просторным и чистым, отделанным гладкими панелями, излучающими приглушенный свет. Два параллельных ряда душевых кабин, странной формы водосберегающие лейки, больше напоминающие форсунки, и сенсорные панели, где одним касанием можно выбрать температуру, напор и гигиенические средства, адаптированные под любую расу. И для землян, кстати, тоже. Воздух был влажным, будто после летнего дождя, и пах чем-то свежим, еле уловимо цветочным. А сама процедура была призвана расслаблять тело и разум перед сном…       Но расслабиться Марина не могла.       Пусть мужчины и мылись отдельно, стеснения хватало и без них. Сама мысль о том, чтобы раздеться на глазах у других, вызывала у нее волну стыда. Марина старательно держалась в стороне, выбирала самые дальние кабинки и поворачивалась спиной, пытаясь прикрыться, насколько это было возможно. И все равно чувствовала чужое пристальное внимание. Инопланетные женщины пытливыми взглядами ощупывали ее с ног до головы.       Каждый раз, когда ей приходилось раздеваться, она чувствовала себя так, словно ее выставили на всеобщее обозрение — голая, беззащитная, для них чужеродная. Марина прижимала полотенце к груди, будто оно могло стать хоть каким-то щитом от любопытных глаз, пока не скроется за дверцей кабинки.       Но даже прикрытая махровой тканью она чувствовала на себе взгляды. Азари и турианки, проходя мимо или стоя поодаль, не скрывали своего интереса все то время, пока она занималась гигиеническими процедурами. Кто-то смотрел с искренним любопытством, но были и другие взгляды — более цепкие, оценивающие, порой даже хищные. Словно между случайным движением и непристойным предложением оставалась всего пара секунд.       Марина старалась делать вид, что не замечает. Сжималась, опускала взгляд, ускоряла процесс. Но внутри все скручивалось в тугой ком: тревога, смущение, злость на собственную уязвимость. И острое чувство чуждости — как будто она была не участницей общей рутины, а экспонатом в стеклянной витрине.       Ее скованность резко контрастировала с поведением остальных женщин. Азари и турианки не стеснялись. Они двигались с непринужденной грацией, их тела — сильные, гибкие, раскрепощенные — будто бы не знали стыда. Сняв форму, купаясь и намыливаясь, они могли спокойно продолжить обсуждать дела, смеяться, обмениваться шутками и свежими сплетнями, которые не должны были касаться слуха мужчин. Пытались втянуть и ее, но Марина отделывалась от них общими фразами.       Уже к концу третьего дня, когда она собиралась помыться, ее перехватила знакомая — азари по имени Дривера. Инспектор первой смены, прямолинейная до неловкости, соседка по кубрику. Дривера, уже умытая и одетая, перехватила ее взгляд и, не дожидаясь реакции, оказалась слишком близко. Фактически прижала ее своим вниманием к настенным панелям. Обнаженную, обернутую одним лишь полотенцем.       — Тише-тише, — сказала она мягко, но уверенно, почти ласково, словно уговаривала испуганного ребенка. — Не бойся. Что-то случилось? Кто-то обидел тебя? Почему прячешься?       — Никто не обидел. Все в порядке, — ответила Марина и по взгляду азари поняла: та ей не поверила.       — Тогда чего же ты стесняешься? — спросила Дривера, медленно склонив голову. В ее голосе не было насмешки, только искреннее недоумение, и… теплый интерес. — Ты красивая.       — Такая гладкая и белая. Очень необычная, — добавила турианка, вставая рядом с любопытной азари. Марина встретилась с ней взглядом. Кейсара, турианка-пилот, уже ополоснулась. Ее бронзовые пластины и серая кожа блестели от капель воды, а желтые глаза изучали Марину с откровенным, почти жадным любопытством. И стояла она слишком близко, явно не просто ради компании.       — Поэтому вы решили загнать ее в угол и устроить допрос? — холодно осадила их Алайя. Она только что закончила мыться и поспешила на выручку. По ее коже цвета небесной бирюзы еще стекали капли воды. Встав между Мариной и двумя женщинами, она почти заслонила ее собой, словно щитом, давая ей возможность отступить в кабинку и, наконец, спрятаться от чужих взглядов. Тонкая перегородка и струи теплой воды стали временным убежищем.       — У каждого свой путь к адаптации, — продолжила Алайя, обращаясь к ним с ледяной сдержанностью. — Комплименты оставьте для более уместного момента.       — Мужики бы точно не стали ждать подходящего, — усмехнулась Дривера с легкой насмешкой, явно все еще не до конца понимая, в чем провинилась.       — А они и не ждут. Проверяют мое терпение каждый день, — заявила грозно К’хайни с явным намеком в голосе, что ничего подобного не потерпит и от женщин.       — Хорошо еще, что мы сейчас моемся отдельно, — вставила инспектор. — У них комплименты не такие деликатные.       — Душевые на этом судне разделили не так давно, — добавила Кейсара, а в ее двухтональном голосе стали слышаться смешинки. — На турианском флоте принято мыться всем вместе. Разделили только после того, как начали брать на борт гражданских и представителей других видов. Можно считать, что в этом повезло…       Марина мысленно, с облегчением кивнула ее последней фразе. Невероятно повезло. Она даже представить себе не могла, как бы себя чувствовала, если бы здесь прохаживалась толпа голых инопланетных мужиков.       Когда она закончила и вышла из душа, Алайя молча подала ей сухое полотенце, принимая как должное ее стеснение своей наготой. Сама азари своего тела не стеснялась, так же как и остальные женщины экипажа.       Впрочем, Марина прекрасно понимала их интерес. Даже среди местных землянок, служивших на «Стремительном», она выделялась бледной кожей, длинными белокурыми волосами и худощавым телосложением. Ласса и Сильма, напротив, были темнокожими афроамериканками с короткими упругими кудряшками и выразительными женственными формами.       Пышная грудь, округлые бедра и крепкая задница стали своеобразным эталоном. Азари диктовали моду в галактике и задавали тренды. Марина со своим недовесом из трендов выпадала, проникаясь комплексами за свое слишком худое тело.       На их фоне она сама себе казалась тощей воблой. Разве что чуть более упитанной, чем типичная турианка. И как бы не старалась — набрать и удержать вес всегда было проблемой. А потому она не слишком понимала их к себе интерес.

︵‿︵‿୨♡୧‿︵‿︵

      Алайя была терпелива с ней — терпелива с тем самым вековым спокойствием, которое не требует слов и не нуждается в показной доброжелательности. И это вызывало в Марине волны теплой благодарности, почти детского доверия. Такого, что возникает ровно в тот момент, когда кто-то принимает тебя всерьез со всеми недостатками, даже если ты сам еще не уверен, что заслуживаешь этого. Азари объясняла ей все как зеленому новобранцу: как говорить с представителями разных рас, когда лучше промолчать, где тонкая грань между дружелюбием и навязчивостью. Она делала это не назидательно, а спокойно, по-товарищески. И Марина ловила себя на том, что жадно впитывала каждое слово.       На четвертый день, когда ноги гудели от усталости, а мысли перекатывались ленивым желе, Марина опустилась на свою койку, достала расческу и машинально принялась распутывать влажные пряди. Алайя уже лежала на своей верхней полке, наискосок, листая что-то на экране планшета. В отсеке царил уютный полумрак, а тихий гул вентиляции опускал на веки дрему. Отбой для первой смены еще не прозвучал, и пока можно было перебрасываться словами, не боясь разбудить кого-то.       Модель турианского фрегата была устаревшая и вместо новомодных индивидуальных спальных капсул здесь по старинке располагались кубрики по четыре койки: два яруса, общее пространство, один большой шкаф на всех. Уютно по-армейски. Но довольно удобно. Кубрики младшего офицерского состава, которым не полагались отдельные каюты, отличались от обычных только наличием пластиковой шторки, изолировавшие спальные места от общего жилого отсека.       Алайя часто склонялась вниз, чтобы перекинуться с Мариной парой фраз перед сном. Как и в этот раз.       — А можно мне попробовать? — спросила она с искренним любопытством, указывая на расческу.       Даже отложила планшет, все внимание сосредоточив на том, как Марина неспешно приводила в порядок свою шевелюру.       — Да, конечно. — Она протянула азари щетку.       Марина успела заметить — волосы землян вызывали странную, ничем не объяснимую реакцию у инопланетян. Одни приходили в восторг, другие смотрели с недоумением, но никто не оставался равнодушным.       Из всех рас волосяным покровом обладали еще батарианцы. Но их волоски были слишком короткими и плотно прилегали к коже образуя сплошную текстуру с плавным градиентным переходом. Реже — контрастными полосами.       Грациозным движением К’хайни мягко спустилась с верхней койки и села рядом, устроившись на ее застеленной койке. Осторожно взяла прядь волос, пропустила сквозь пальцы.       — Такие тонкие и гладкие, похожие на нитки дорогой ткани. Удивительно, что ваше тело вообще способно на такое… выращивать волокна, подобные растительным, прямо из кожи.       — Это скорее пережиток эволюции. Наши предки были покрыты плотным мехом. Все тело. Потом местами облысели и пришлось учиться шить одежду. До сих пор на нашей коже есть крошечные шерстинки. Смотри…       Она закатала рукав лонгслива до плеча и легонько провела рукой по коже. Почти невидимые волоски поднялись от прикосновения — тонкие, светлые, они стали чуть заметнее, улавливая свет.       Алайя округлила глаза от восхищения и, не удержавшись, мягко провела ладонью по коже — от запястья до плеча и обратно. Прохладные пальцы вызвали у Марины волну мурашек, а гладкая до этого кожа вздыбилась мелкими песчинками. Эта реакция ошеломила азари еще сильнее.       — Это… ты это контролируешь?       — Нет, — улыбнулась Марина в ответ на любопытство азари. — Это пилоэрекция. Рефлекс. Ответ на холод, страх, прикосновение. — Тут же ответила на невысказанный вопрос.       — Пило… что? — вскинула Алайя на нее глаза цвета луговых фиалок.       — …эрекция, — добавила окончание к привычному для нее термину и взгляд собеседницы внезапно сменился на настороженный. Марина смутилась, осознав, что азари могла превратно распознать ее слова. А переводчик, не лучший союзник, когда дело касается научных терминов. — Еще называют «гусиной кожей», за сходство с кожей птицы.       — Ясно, — кивнула Алайя и попыталась повторить свой трюк. Пальцы азари снова коснулись ее руки, теперь уже медленнее, целенаправленнее. Будто искали скрытый механизм, запускающий эту реакцию. Впрочем, уже без толку. Вместо этого Марина засмеялась, дернувшись от щекотки и спрятала руку обратно в рукав.       — Сильнее заметно, когда волосы темные, — сказала Марина, продолжая свой импровизированный урок биологии для К’хайни. — Иногда это проблема. На лице ведь тоже есть волоски. У всех. Но гормональные сбои у женщин могут сделать их жесткими, заметными. Особенно с возрастом или после болезни. Тогда приходится удалять. Иначе возникает дискомфорт… ну, в плане эстетики.       Алайя придвинулась ближе и, не спрашивая, коснулась ее нижней челюсти. Марина не отстранилась — позволила ей трогать и рассматривать себя. В ответ изучала ее так же смело. Что-то в азари, несмотря на синюю кожу и изящные фестоны, казалось удивительно знакомым. Почти родным. Просто женщина, только с непривычным цветом лица. Но теперь, когда Алайя оказалась так близко, детали стали отчетливее. Первое, что бросилось в глаза — ее кожа. Плотная, упругая, но не грубая, с легким, едва уловимым узором. Не чешуя — нет, лишь иллюзия текстуры.       Ее лицо казалось почти человеческим. Те же линии, те же эмоции. Даже похожая двойная зубная арка просматривалась за улыбкой. Но чем дольше Марина всматривалась, тем отчетливее осознавала: сходство обманчиво. У Алайи не было ни морщин, ни неровностей кожи, ни тех крошечных изъянов, что делают лицо человека по-настоящему живым, индивидуальным, оставляя отпечатки прожитых лет в виде лучиков у внешних уголков глаз в моменты радости или горьких линий утраты, касающихся губ.       Лицо азари — идеальная гладкость, вне времени. Сколько бы лет ни прошло — даже тысяча не оставит на нем следа. А у Алайи к тому же лоб, плавно стекая к вискам, украшал тонкий белый узор, будто нарисованный вручную — изысканная россыпь, напоминающая мазки лунного света на воде. Выдавая принадлежность ее отца к саларианской расе.       Рассудок сам потянулся к ней навстречу. Ее сходство с людьми, ее забота, мягкость интонаций, бережное внимание к деталям — все в Алайе невольно располагало, вызывало доверие глубже, чем к кому-либо из команды. Земляне все еще оставались для галактики экзотикой, а с другими сородичами Марина просто не успела познакомиться — их вахты не совпадали.       Азари увлеченно исследовала что-то явно новое и необычное, следовала глазами за кончиками пальцев. Прошлась по коже к уху, очертив невесомо раковину по завитку к мочке. Опустилась к шее. Марина немного отклонила голову, дав ей возможность проложить дорожку легким росчерком вдоль яремной впадины до ключиц. Касания чужих пальцев вызвали щекотку, заставляя Марину неудержимо улыбаться, снова и снова покрываться гусиной кожей.       От Алайи волнами накатывал какой-то странный флер, побуждая тянуться за ее пальцами. Реагировать на почти невесомые прикосновения, чтобы в какой-то момент зацепиться и впериться глазами в ее глаза. В ее расширенные зрачки. Замереть, едва дыша, в ожидании чего-то.       Череп заполнился странными ощущениями, от которых по нервам побежали импульсы, заставляя кожу реагировать сверхчувствительно на одежду, подпиравшую зад кровать, прикосновения прекрасной инопланетянки. Голову будто прикрыли невесомым пологом, сквозь который не пробивался даже гул ядра и систем корабля. Развернувшееся внезапно пространство, кажется, не имело границ, и в то же время настолько плотно окутывало своей чернотой, что сложно было лишний раз пошевелиться. Из поля зрения исчезло решительно все, кроме азари, глядящей на нее черного цвета глазами. Не разрывая зрительного контакта, Алайя взяла ее за руки и скользнула между ее пальцев своими. В нежности этого пожатия было что-то далеко не дружеское. Но думать и осмысливать ее действия было не под силу. Будто кто-то воткнул в шестеренки рассуждения монтировку прострации, заклинив ровный ход анализа ситуации.       Взгляд азари мягко спутывал сознание, вплетался в мысли тонким, почти неуловимым ручейком, который невозможно было отделить от собственного потока. Ее глаза завораживали, притягивали, словно магнит, заставляли возвращаться к ним снова и снова. Разум Алайи обещал все блага мира — достаточно лишь протянуть руку, и они окажутся у ее ног. Или это просто игра воображения?       Сквозь дрожащий феромоновый ореол эта инопланетянка вдруг показалась ослепительно прекрасной. Наделенной неописуемой красотой, что веками приписывалась богам — величественной, недоступной, вызывающей благоговейный трепет. Гладкое, сильное тело, крепкие, но ласковые руки, гордо поднятая, точеная голова. Этих существ хотелось обожествлять, склоняться перед ними, восхищенно шептать молитвы. Их можно было любить… но любовь богов всегда приносила смертным лишь горе, бедствия, а порой и смерть.       Синекожая богиня бережно обхватила ладонями ее лицо, заглянув прямо в душу. Марина невольно повторила ее жест, касаясь гладких висков. В этот момент границы тела стали зыбкими — все вокруг будто растворилось в тишине. Ощущение было странным, непривычным… но не пугающим. Напротив — спокойствие разлилось внутри густым обволакивающим потоком. Возникла твердая уверенность, что рядом нет угрозы. Только тепло чужих рук, внимательный, искренний взгляд и то почти осязаемое чувство защищенности, что исходило от каждого движения К’хайни.       И запах. Легкий, едва уловимый — без парфюма, без косметики. Просто ее собственный аромат. Он напоминал талую воду. Горный ручей, чистый и звенящий, что бежал весной с вершин. Без примесей. Без фальши.       Голова наполнилась чужими красочными образами. Перед внутренним взглядом один за другим стали возникать пейзажи неземных миров. Сначала — города, почти слившиеся с окружающей природой: дома, обвитые лианами, крыши, покрытые цветущими растениями, улицы, где деревья и здания казались частями единого целого.       На смену им пришли суровые урбанистические ландшафты гигантских мегаполисов с лаконичной архитектурой — четкие линии, простые формы, строгая функциональность. Следом — водяные миры. Полумрак глубин и светящиеся подводные купола, мерцающие сквозь толщу воды мягким светом.       Картинка вновь сменилась, медленно и почти неощутимо. Теперь они стояли вдвоем посреди широкой площади, вымощенной белым камнем. Вокруг — здания невероятной красоты, с плавными изгибами и затейливой отделкой, ажурные, воздушные, будто сотканные из света и воздуха. Слишком идеальные, чтобы быть настоящими. Марина повертела головой, пытаясь рассмотреть все великолепие эфемерного города.       Внезапно почувствовала, как прохладные пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя посмотреть на азари. Алайя замерла, взгляд фиалковых глаз скользнул по ее губам — немой вопрос повис в душном воздухе между ними. Прежде чем Марина успела осознать происходящее, мягкие губы коснулись ее рта с трепетной осторожностью, будто пробуя на вкус что-то хрупкое и драгоценное.       Поцелуй длился всего мгновение — достаточно, чтобы ощутить легкий привкус илларийских специй на губах азари, но слишком коротко, чтобы вызвать панику. Отстранившись, Алайя изучала ее лицо с непривычной уязвимостью, будто полностью раскрыв перед ней свои эмоции впервые за все время знакомства. В ее взгляде читалась целая гамма чувств — от надежды до готовности немедленно отступить.       Марина застыла, переваривая случившееся. Отторжения не было — лишь внезапное недоумение, как если бы подруга внезапно заговорила на латыни. Уставший за день разум отказывался анализировать произошедшее через призму земных условностей. Может, для азари это была какая-то форма отождествления? Как объятия близкой подруги или… все же нечто большее?       Марина не успела осмыслить случившееся. Алайя прикрыла глаза, и видение стало растворяться. Наваждение медленно спало, возвращая обеих в реальность.       Марина осознала, что сидела на своей койке, а их руки все еще сплетены. К’хайни смотрела на нее напряженно, не отводила взгляда. Глаза снова стали нормальные, но в их глубине будто бы затаилась горечь. На губах все еще ощущался призрачный след того поцелуя — теплого, нежного, неуместного. А на языке таяла горчинка илларийских специй. Она не успела задать ни единого вопроса — на помощь пришла другая азари, Дривера. Они делили с ней кубрик, и, похоже, дежурный инспектор сюда уже не первый раз заглядывала. Заметив, что обе пришли в себя, азари тут же накинулась на Алайю:       — К’хайни, я понимаю, что ты ебанутая, но угробить врача в начале рейса — это слишком даже для тебя, — процедила она, сделав шаг вперед. Остановилась, склонила голову набок и с прищуром уставилась на Алайю, как будто пыталась определить, способна ли та вообще к критическому мышлению. — Гиркавис если узнает, чем ты занимаешься, пришибет и вышвырнет на сушу сразу как пришвартуемся в доках. Хватило же тебе единственной извилины устроить сеанс «объятий» где попало, никого не предупредив. Асвалик за свою короткую саларианскую жизнь едва ли успел узнать, что это такое. Пришел бы спать раньше меня, смог бы натворить непоправимое.       Алайя нахмурилась, но сдержала в этот раз свою язвительную натуру. Молча поднялась с койки и, не говоря ни слова, увела Марину в сторону умывальников в женской уборной. Стояла в ожидании, пока она освежит лицо и только тогда дала волю чувствам. Всматриваясь, наблюдая за ее реакцией.       — Как звали ту азари, с которой вы практиковали «объятия вечности»? — спросила она с тревогой в голосе. — Недопустимая халатность с ее стороны — не объяснить риски спонтанного соединения разумов и не научить защищать свои воспоминания. Такие вещи не делают без подготовки.       — «Объятия вечности»? — переспросила Марина. — Практиковали? Я ни с кем не… Это были те самые?.. — спросила она ошарашено. — Объятия?       — Постой, это твой первый опыт? — скептически спросила азари и подалась к ней ближе. Всмотрелась в лицо, сделала попытку схватить за руку, но тут же отдернула собственную кисть. — Даже не сразу сообразила, что это возможно. Для такого уровня ментального контакта обычно требуется исключительное доверие. Не меньше двух десятков сеансов — чтобы постепенно приучить разум партнера к слиянию, чтобы не навредить. Дать привыкнуть мозгу к непривычному состоянию.       — Я думала, это происходит… ну, совсем по-другому, — растерянно призналась Марина, бросая взгляд на не менее потрясенную Алайю. Внутри все сжалось от смущения. Ощущение было такое, будто они соприкасались не разумами, а… Вот зараза. Вспомнились слухи с Терра-Новы. Там укрепилось стойкое убеждение, что объятия вечности азари использовали исключительно во время секса для полноты ощущений. С надеждой в голосе она осторожно уточнила:       — А вы для этого точно не проводите никакие особые ритуалы?..       — А как ты думала это происходит? — покачала в недоумении головой азари и усмехнулась ее неосведомленности. — Мы раздеваемся, зажигаем свечи и поем мантры? Или прежде надо законнектиться с чьим-то членом? Забудь то, что вам заливают в уши. Объятия вечности — это прежде всего про готовность нервных систем двух партнеров к слиянию. Нельзя ворваться в чужую голову, с полпинка вскрывая чуждый разум. Это больно, когда партнер не готов и сопротивляется. Не всякая возьмется возиться с новичком. Особенно с партнером иной расы, не обладающим этим даром. Иначе азари были бы лучшими в мире дознавателями. Только некоторые из нас умеют ломать преграды. — Красивое лицо Алайи перекосило от ненависти. — Но это — чудовища и мы боимся их сами. После себя такие женщины оставляют только трупы.       К’хайни вздохнула и все же взяла аккуратно ее руку в свою. Марина не выдернула свою ладонь, только отметила, что собственные пальцы мелко подрагивали.       — Ты столько всего не знаешь о наших мирах, чтобы вот так безрассудно открываться. Подпускать кого-то настолько близко. Это может быть опасно и даже смертельно для тебя. Будь аккуратной, внимательной, лучше даже подозрительной. Личное пространство для тебя должно стать той священной, почти интимной зоной, в которую допускаются только самые близкие. Также важно соблюдать это и по отношению к остальным. Для турианца его нарушение — почти оскорбление, проявление агрессии. Для азари — это может стать приглашением к интимной близости. А саларианец вообще может воспринять это как угрозу жизни. Не искушай судьбу и держи всех на расстоянии вытянутой руки.       — А тебя? — тихо спросила Марина, не отпуская ее ладонь. Ей было важно понять: как теперь строить с ней отношения? Не хотелось терять ту осторожную, но явную поддержку, которая пользовалась авторитетом и уважением в экипаже, несмотря на весь внешний эпатаж. Которая обладала внушительным багажом знаний и уже проявила желание ей с ним делиться. Было крайне неприятно ощущать, как покровительственная симпатия Алайи сменяется настороженностью из-за ее безрассудного поступка.       — А меня — на твое усмотрение. «Объятия вечности» куда глубже и интимнее банального секса. Хотя многие пытаются принизить их до уровня телесного влечения, низменных животных желаний. — Ее голос прозвучал мягко, почти убаюкивающе. Она коснулась костяшками пальцев щеки и подбородка Марины — кратко, осторожно, в дружественном жесте. — Я ценю твою открытость. Это дорогого стоит. И постараюсь оправдать доверие, которое ты мне оказала.