Айсберг

В ДжоджаМарте было прохладно, пахло моющим средством для пола, а на потолке мигали белые лампы, неприятно жужжа. Это жужжание сливалось с непрекращающимися пиками пробиваемых товаров на кассе. Слыша их каждый день, Шейн думал, что ему повезло работать именно в зале и раскладывать продукты, а не улыбаться надоедливым посетителям и монотонно пробивать товар. Поэтому он монотонно его раскладывал. Первый день лета встретил серым небом и рабочим понедельником — что происходило в выходные, Шейн помнил частично. Помнил только, что вчера утром очнулся на берегу пруда под одним из деревьев, его голова раскалывалась, а перед глазами плыл пейзаж с зеленоватым прудом и летающими вокруг стрекозами. Более мерзкого состояния не было, пожалуй, со времен переезда в Пеликан. Вчера он нашел в себе силы встать, собрать в рюкзак пустые банки из-под пива, с трудом выловив одну из пруда, и пойти к Марни. Тетка работала в хлеву с коровами, а Джас играла где-то с друзьями, поэтому мужчина без труда принял ванну и отправился в кровать. Это было стократно лучше, чем отключаться на жестких влажных мостках около пруда. В тот день, кажется, что-то произошло? Голова разболелась, как только он попытался вспомнить. Краем глаза Шейн заметил между стеллажами светлые волосы Сэма. Тот снял наушники и подошел ближе, приветливо кивнув: — Хэй. Пойдешь обедать? — Нет, я не взял ничего, — вздохнул Шейн. — А от местной тошнит уже. — Надумаешь — приходи. Я намерен подольше прогуливать работу, — хохотнул парень, затем стремительно удаляясь к складу. Рядом стояла тележка, доверху наполненная батонами хлеба. Прикрыв глаза, мужчина вновь погрузился в размышления, тщетно пытаясь отыскать в потоке воспоминаний о запоях одно конкретное — что случилось позавчера ночью, что так сильно выбивалось из обычных дней? Почему он не пошел домой тогда? Сияющая гладь пруда, пустые банки, попытки представить идеальный дом — все не то, дальше, дальше… Боль от сжатых пальцев, холод кусает колени. Кто-то сел рядом и поддержал разговор. Густые брови метнулись к переносице, Шейн сжал один из батонов слишком сильно, но тут же вернул его на место, как только услышал знакомый голос рядом: — Привет? Марк опять бесшумно возник в воздухе. Озарение отозвалось болью в голове и резкой тревогой: это был он. Шейн прекрасно знал себя пьяного, для него не существовало никаких рамок, он мог рассказать Марку вообще все что угодно — от твари-начальника до манящей бездны на утесе. Беспокойство от этой встречи сковало мужчину, тьма недосыпа вокруг его глаз сконцентрировалась в колючей злости зеленых радужек. Все звуки магазина вдруг затихли на фоне шума тысячи мыслей. Они кричали о том, что Марк застал его в крайне уязвимом положении и узнал каждую его болевую точку, каждый скрытый страх и утопленную на самую дно бутылки тайну… Шейн почувствовал себя курицей, которой вот-вот отрежут голову. Он взял товар, затем бросил блядские батоны на полку так, будто целился в мусорное ведро. — Что? Не видишь, я работаю, — раздраженно выдавил он. В свете ламп ДжоджаМарта глаза Марка были просто светло-карие, а тени на лице, как и у всех, очень четкие, граненые. Шейн поспешил отвернуться и перейти к другой полке, лишь бы больше на него не смотреть и не испытывать злость и стыд за минутную слабость в ночи. — Прости, я случайно услышал, что ты сегодня без обеда. Возьми мой? Я собирался весь день проторчать в лесу, но передумал, — он протянул мужчине контейнер с едой. Кажется, это был рис с курицей и специями. Лёгкий запах блюда раздался даже на расстоянии метра, живот в миг болезненно скрутило от голода — в конце концов, он не ел со вчерашнего дня. И ему вдруг страшно захотелось принять предложение, отправиться на склад и спокойно поесть во время перерыва, но стеклянный контейнер протягивала не Марни и даже не Эмили, от которой он вполне мог ожидать такого жеста, а Марк. Перед ним Шейн чувствовал себя обнаженным после ночного разговора, хотя даже не помнил его сути. Поэтому, выпрямившись и нервно сложив руки в карманы рабочих брюк, он сказал: — Слушай, я не бездомный. И помощь сочувствующих мне не требуется. — Это индийское карри. Эмили как-то упоминала, что тебе нравится острое. Точно отказываешься? — подумав еще, Марк сказал то, что Шейна точно обезоружило: — Ты допоздна на работе, успеешь проголодаться. Кстати, говорят, я хорошо готовлю. — Что ты хочешь? Чтобы я заплатил? — Шейн все еще упирался рогами в неподвижное дерево точно упрямый баран. Но дерево его сомнений пошатнулось. — Не надо платить. Приготовишь мне что-нибудь в ответ, если захочешь. Марни как раз сказала, что попросит тебя принести мне завтра цыпленка в курятник, — он легко пожал плечами, еще теплее улыбнулся, и вот контейнер со все еще горячим карри оказался в руках Шейна. — Скажешь потом, как тебе рис? — он махнул рукой и сделал шаг назад. — Мне бежать пора. И так же неожиданно, как Марк появился, так же резко он и исчез. Шейн растерянно посмотрел на контейнер с едой, думая, каким образом он договорился завтра прийти к соседу на ферму, принести цыпленка и еду? Ему не нравилась идея идти после работы не в салун, а к Марку; ему не очень нравилась идея с Марком разговаривать, ведь настойчивая мысль о прошлой ночи сковала его разум и разнесла по телу мурашки. Он нервно постучал пальцами по контейнеру, огляделся. Есть хотелось страшно, так что Шейн все же оставил место работы и направился к складу. Теперь еще думать, что ему принести… «Я не пойду никуда, — подумал мужчина, — ничего я не обещал». Как раз в обеденный перерыв Марни ему позвонила с маленькой просьбой, касающейся цыпленка и фермера.

***

Курочками на ранчо Марни обычно занимался Шейн, они ему нравились — забавная форма, мягкие перья, добрый бездумный взгляд. Свою потребность в заботе о ком-то он полностью отдавал птицам. У него была одна самая любимая, и когда он с ней разговаривал, иной раз казалось, что она все понимает. Само собой, говорил Шейн достаточно тихо, совсем не желая, чтобы о нем прошел слух как о сумасшедшем, разговаривающим с курицами. Мужчина сидел в углу курятника, выбирая, какого бы цыпленка взять. Он мог бы посадить в небольшую коробку любого из них и пойти, но хотел потянуть время. — Я не хочу приходить. Он сказал, что я не обязан ничего с собой брать, но мне нужно выполнить просьбу Марни, — тихо рассказывал Шейн. Когда он чувствовал себя достаточно защищенным, совершенно точно оставшимся один на один с собой, то погружался в вакуум и его глаза стекленели. — Разве я недостаточно ему грубил и он не понял, что мне не нужно ничье участие? — он взглянул на Чарли, в ответ курочка лишь медленно прикрыла глаза, устраиваясь поудобнее на насесте. — Привет! От неожиданности Шейн дернулся, вырываясь из мыслей. За спиной стояла Эмили, скромно сложив руки на груди. На ней был длинный вязаный кардиган красного цвета, который сразу привлек внимание — Шейн вспомнил, что она начинала его вязать еще прошлым летом. Он нервно нахмурился и вернул взгляд на Чарли. Эмили неловко остановилась в проходе, почувствовав, что сейчас, наверное, не лучший момент для встречи, но все же произнесла: — Прости, я напугала? Марни сказала, что ты здесь. — Привет, — мрачно отозвался мужчина, торопливо перекладывая цыпленка в коробку. — Ты тут по какому поводу? — У нас в пабе будет просмотр фильма на следующей неделе, ребята купили телевизор. Не хочешь сходить? — Какого фильма? — Шейн аккуратно закрыл коробку, напоследок посмотрев на цыпленка, и, наконец, вновь поднял глаза на девушку. Блики от ламп красиво играли контрастом света и тени на синих прядях, вновь подчеркивая их необычный цвет. Шейн красоты ее волос будто больше не замечал, концентрируясь больше не на самой Эмили, а скорее на факте ее присутствия здесь и на причинах, по которым она решила его позвать. Вряд ли потому, что его комментарии смешные или что она с ним хотела побыть. Ее глаза не искрились как в конце прошлой весны, а улыбка была обычная, как и для всех посетителей бара. Либо сам Шейн больше не видел отличий. — Говорили о нем недавно… Извини, я совсем все позабыла, — тонкая рука метнулась к затылку, неловко его потирая. — Да, ну и память! Надо попросить у Харви какие-нибудь таблетки. — Не важно. Может быть зайду, не могу обещать пока, — взяв в руки коробку, Шейн поднялся на ноги. — Заглянешь сегодня? — без особо энтузиазма спросила девушка, но в ее глазах мелькнула надежда на «да», которую мужчина не заметил, торопливо уходя к распахнутой двери курятника. Эмили же все еще видела красоту его тоскливого взгляда, сравнивала изгибы кудрей с волнами моря, что бились о скалы пасмурным вечером. — Постараюсь. У меня дела, надо сходить к Марку… Он вдруг задумался, в голове поселилась короткая мысль: Эмили может знать, что чаще всего в баре заказывает Марк, если вообще приходит туда. Но, оглянувшись на нее, мысль растворилась быстро, как сахар в чае — абсурдно спрашивать про человека, который тебе совершенно точно не нравится, у своих бывших партнеров. К тому же, зачем ему вообще стараться принести правильное блюдо? Он не хочет с ним дружить.

***

Начинало темнеть, когда мужчина наконец покинул дом. Погода подпортилась: голубое небо затянулось темно-серыми густыми тучами без единого просвета — они были безумно мягкими на вид, но прятали за собой подступающий ливень с грозой. Шейн услышал, как со стороны города Пеликана прозвучал гром, и тяжело вздохнул. Стоило спуститься со ступеней, как несколько капель мелкого дождя упали на его старую синюю спортивную куртку, сразу же окрашивая ее в более глубокий синий цвет. Даже погода настоятельно не рекомендует Шейну покидать сегодня дом — ничем хорошим это не закончится. Отклонение от прежнего маршрута вызывало беспокойство, и пальцы тревожно тарабанили по коробке с цыпленком, пока мужчина шел к ферме. Перед встречей мужчина успел себя серьезно накрутить: настроение не то, лицо некрасивое — опухшее, пицца уже невкусная (жаль тратить последнюю), разговор не будет клеиться. Вот о чем с ним разговаривать? Марк еще подумает о том, что Шейн странный, нелюдимый, несуразный алкаш — в таком амплуа он предстал на мостках озера, совершенно точно сказав ему какую-нибудь сокрушительную личную чушь, о том, как… А почему Шейн вообще должен беспокоиться о чужом мнении, почему должен приходить? — говорил черт на левом плече. «Голова трещит», — мысленно огрызнулся сам на себя мужчина, ощущая, как в грязных кроссовках стало мокро от очередной лужи. Дождь уже лил стеной, словно вторя настроению. Подходя к дому, Шейн резко замедлился. В глаза бросилась ферма и правда преобразившаяся за время настолько, насколько могла преобразоваться за столь короткий срок. Впереди стоял облагороженный дом, ровные каменные дорожки вели к отдельным частям участка: направо — грядки с урожаем и пугалом, налево — персиковые деревья, среди которых стояли качели; немного дальше, с другой стороны маленького пруда, был построен новенький курятник… Северо-западная часть фермы оставалась недоступной в тени диких деревьев и немного пугала неизвестностью — в черноте дождливого вечера уж точно. Кажется, там находилась могила его деда…? Ну и жуть. Цыпленок в коробке начал нервничать. Ледяной ветер пронзал тело, ударяясь о промокшую насквозь одежду и безобразные волосы. Короткая дорога от дома до Вудмана, что занимала от силы минут десять, ощущалась в это мгновение вечностью. Шейн подумал о том, что лучше бы простоял под дождем еще несколько часов, чем постучал в дверь. Что-то такое он ощущал еще в школе, когда позвал девочку на первое в своей жизни свидание. Мысли Шейна все сильнее закручивались в опасный водоворот, доходили до абсурда: например, принимал бы Марк деньги за дружбу с ним, будь они детьми? Итак, поднявшись на крыльцо, Шейн постучал в дверь. И пока она открывалась, деревянный пол из-под ног ушёл, а дыхание замерло в ожидании самого худшего исхода. … В окнах загорелся рыжий свет, дверь открылась. Марк ему сразу улыбнулся. Повеяло ароматом душистых чайных трав, чистоты и уюта; такой атмосферы Шейн испугался даже больше, чем того, что себе успел представить по пути. После холодной улицы как врата в рай. — Привет, проходи… — его голос тихий и низкий, касающийся тех струн души, что давно покрылись пылью. — Как раз до грозы успел. Шейн почувствовал испуг, постепенно разрастающийся в груди в настоящую панику. Врата в рай были будто недоступными, их по обе стороны от ворот охраняли архангелы, точно видящие все его грехи. — У меня грязные кроссовки, я все тут замараю, — как-то невпопад сказал он, не находя сил перешагнуть порог. — Не страшно, — нейтрально бросил фермер. Марк сделал пару шагов назад и открыл дверь пошире. У Шейна сразу возникла тысяча причин не заходить в недавно прибранный дом, но молодой человек будто не знал, что гость может отказаться зайти. Вудман аккуратно взял коробку с цыпленком, поставил ее на небольшой стол в прихожей, а затем принял в руки протянутую ему промокшую коробку с пиццей. Шейн застыл испуганным оленем перед несущейся на него машиной с горящими фарами, но стоило Марку отойти, махнуть рукой к себе, как бы говоря: «Хорош, заходи», выхода уже не оставалось. За спиной прозвучал гром и сверкнула белая молния. Дверь закрылась, ограждая от непогоды. Шейн стянул промокшие кроссовки, они на фоне светлого пола и коврика «Welcome home» выглядели как чужеродный объект, непременно несущий опасность: они были черными и перемазанными в грязи, под ними уже растекалась лужа, собранная по пути. «Пиздец», — подумал он, глядя сначала на кроссовки, а потом на перекошенное изображение утопленника в отражении зеркала. Как срочно убрать грязь от обуви и себя из этого дома? Шейн напомнил себе злую уличную псину у ДжоджаМарта, с гневом лающую на прохожих людей. Мужчина неловко отодвинул ногой обувь чуть подальше, в темный угол, а когда заметил оставленный ими след на полу, осадил себя еще больше. — О чем задумался? — спросил подошедший Марк, затем протягивая светлое махровое полотенце. — Возьми, у тебя волосы мокрые. Заболеешь. Я чайник поставил. — Спасибо, — вздохнув, произнес Шейн. Потом скосил глаза на пол, но говорить ничего не стал, ведь мужчина тут же пошёл на кухню. Он снова пытался найти сотню причин, почему Марк мог бы быть сейчас неискренним и хотел бы ему высказаться за сырость, принесенную с улицы, и Шейн не понимал, почему он этого не делал. … Верхний свет не горел, светился только торшер у дивана и пара настенных светильников. Теплый огонь плясал в камине, притягивая к себе, и Шейн смотрел на него, согреваясь и внутри, и снаружи. Он замотался в предложенный плед насколько мог, отложив в сторону махровое полотенце, и ждал, когда вскипятится чайник. Засвистел — его сняли с огня, сразу заливая в заварочный, и в воздух воспарил запах ягод, трав и чайных листьев. На самом деле, Шейну безмерно нравилось чувствовать заботу, но принимать в себе это он отказывался. Он не собирался к Марку привыкать или, не дай Боже, подпускать ближе; ему и на расстоянии было хорошо, не тепло и не холодно. Безопасно. Он был настолько обескуражен теплом, что даже ненадолго забыл о разговоре в Пепельносмольном. Таймер на духовке подошел к концу, и Марк достал из нее обжигающе горячую, как из дровяной печи, пиццу с поднимающимся вверх клубами ароматного пара. Шейн обычно грел ее в микроволновке и она внешне напоминала боль. Блюдо вскоре оказалось на кофейном столике перед диваном, где сидел мужчина. Через пару минут рядом появились две чашки чая — горячего, как самое глубокое пекло его нескончаемых переживаний, и причиной им был Вудман, стоило только ему опустился рядом. … Он был другим: пах не так, как все, волосы завивались иначе, нежели у других, и имели чужеродный холодный оттенок, совсем не вписывающийся в картину долины Стардью. Его руки были необычными: они были ухоженными, элегантными, а длинные пальцы аккуратно держали чашку чая, будто он был на приеме у королевы, а не сидел перед депрессивным знакомым. По рукам Вудмана нельзя было сказать, что он постоянно занят физическим трудом. И даже в теплом свете лицо Марка было бледным, будто обескровленным, и, быть может, кровь внутри его тела вовсе не текла, а стояла внутри замороженная. Шейн неторопливо взял в руки свою чашку и посмотрел на поднимающийся вверх пар, что вдруг окутал его лицо. Что делать здесь и о чем говорить, он не знал. Но Марк начал первым: — Ты давно живешь в Долине? — Где-то год, — он рассеянно пожал плечами, все так же думая о совершенно странных поэтичных сравнениях касательно внешности Марка, ведь Шейну это было совершенно несвойственно — он не был ни поэтом, ни писателем, и даже художественного образования не имел. — Твоя тетка сказала, что ты приехал два месяца назад, — на губах Вудмана мелькнула усмешка. Если бы можно было включить телевизор, они бы непременно его включили. Но телевизор стоял в спальне, а здесь, в гостиной, шум создавали лишь трещащие дрова в камине. Воздух снова словно наполнился электричеством, вызывая восход неизвестных чувств внутри Шейна. Мысли неугомонно расползались во все стороны, их было бы невозможно собрать руками, если бы они были материальными. — Ты здесь уже больше двух месяцев, да? Все очевидно — она не сильно следит за временем, — нервно отозвался Шейн. — Как тебе Долина? — Не знаю. Не нравится. Хочу в город… А ты почему сюда приехал? — слова не были вызовом или упреком, просто Шейн привык говорить в грубой манере, чтобы с ним больше никто не говорил. Но Марк на провокации, даже случайные, не велся. Он будто был непробиваемой статуей из металла и крови. — Мне не нравилось работать в офисе Джоджа, я был менеджером по логистике, — глаза упали в пол, в левый нижний угол, обвели все рисунки на узорчатом ковре. — У меня возникли проблемы с начальством, все как у всех. Ничего необычного. Устал, уехал подальше. Почему-то Шейн не поверил ему до конца — может, об этом говорила хроническая тревожность, а может и криво работающая интуиция. Тело Шейна пробрало то же чувство, что и в первую их встречу, когда он подумал про вампиров. Что-то было не так в его словах. Но мужчина упрямо давил на тормоз — Шейн в принципе был не в себе, много надумывал и дорисовывал. Даже если Марк вел себя странно, это была обычная загадочность. Типа как у Эллиота? Выждав мгновение, Шейн все же взял кусочек пиццы и невозмутимо отозвался: — Я тогда тоже от городской суеты бежал. От вони машин, ага? Марк в ответ промолчал, но бросил на него какой-то свой взгляд, заставивший Шейна замереть в легком недоумении. Все остались при своих секретах. Марк не нашел, что ему ответить, так что поднялся с кресла и, присев у камина, решил немного растормошить в нем дрова кочергой. Пламя должно согревать, а не тлеть — так он думал. В мгновения тишины, глядя на спину фермера, Шейн невольно снова погрузился по шею в озеро Пепельносмольного леса, глядя на ретроспективу его с Марком разговора. Когда он продрог от холода, то спросил у Вудмана: «У тебя было такое ощущение, что все, за что ты берешься, закончится провалом?». Картинка всплыла перед глазами, как железная банка из-под пива на поверхности воды. Любопытство его съедало, а гнев отпустил. Он решил все же спросить, пока Марк не обернулся и не пришлось смотреть ему в глаза: — Слушай, я ничего дурацкого у пруда тебе не говорил? Холодные ключи, которые он бездумно достал из кармана, самую малость заземляли, когда он их крутил в потеплевших руках. Тяжелые, металлические, с острыми зубцами — таких два: одни от сарая — самые крупные и неприятные, немного ржавые, поцарапаться легко, другие — от дома. Успокаивало, что мужчина все так же не торопился обернуться. Он спокойно ответил: — Ничего такого. Мы обсудили пиво из Джоджа, ты назвал меня вампиром из комиксов и все на этом. Марк все же взглянул на Шейна и добавил: — В следующий раз не сиди так долго. Я побоялся, что ты действительно можешь утопиться. Мужчина подумал, что от прояснения того, что напрочь убила его память, могло бы стать легче — но нет. Шейн опять ему не поверил. Нервный тигр в клетке продолжал наворачивать круги, ни на секунду не останавливаясь. Марк не просто же так сказал «утопиться»?

***

Так прошло где-то две недели. Они изредка пересекались то на улице, то в баре, ограничиваясь лишь кратким «хэй» или кивком головы, как это было заведено у почти незнакомых мужчин. Шейна это особо не тревожило, Шейна вообще Марк не тревожил. Его беспокоила немного другая проблема — что же он, будь проклята та ночь и те банки списанного пива из ДжоДжа, наговорил Вудману около пропахшего болотом и куревом пруда в Пепельносмольном, раз тот добавил про «утопиться». Наверное, если бы он действительно раскрыл свои суицидальные мысли, Марк бы уже рассказал все либо Марни, либо Харви, но ему все еще не прилетело ни леща, ни направления в психушку. «Наверное, я опять надумываю…» Но мысли об этом медленно таяли, подобно льду в алкогольной бурде, которую Шейн решил развести в бокале. Стрелки часов стремительно мчались то ли к позднему вечеру, то ли к раннему утру, когда он, в полусонном бреду, не смог дойти до кровати. Или во сколько это было? Прошедшая ночь, или день, или утро — все едино отвратительно, — пропали в небытии его прожженной сигаретами памяти и спрятались в бокале со льдом. Лежа на полу, мужчина высматривал остатки причин своего существования в странном коктейле, но в упор не видел. Стакан трясся и плыл, пока не выпал — Шейн пытался поймать, но руки его не слушались… И бесконечный гул бил по ушам. Слился со звоном разбившегося бокала. Когда пили другие люди, они становились общительными и тактильными. Когда пил Шейн, он замыкался в себе только сильнее и выпускал пар лишь в четырех стенах этой комнаты. Если вдруг он, выпив, полезет к кому-то с объятиями, значит он вконец обезумел. «Ударь меня по лицу, Гас, если увидишь это дерьмо», — как-то в пьяном бреду сказал бармену Шейн. Не лез ли к Марку? К нему, в принципе, не стыдно полезть. Блять! Кубики льда скользнули по полу в разные стороны и оставили за собой тонкие влажные следы. Крупицы стекла — звездное небо на полу. — Блять… — шипение Шейна утонуло в тишине. Он неловко упал на колени рядом — ноги не держали, — смел дрожащими руками самые крупные осколки. Промахнулся, порезался… Звон в ушах подавил стук в дверь, и Шейн ничего не услышал бы, даже если бы ее ломали в эту же секунду; в легком бреду ему показалось, что ничуть он крови своей на грязный пол не пролил, но если и пролил, то видно ее не будет. Эта комната — темница или камера пыток, она не отличается от его дурной головы. Если исполосовать руки самыми крупными осколками, почувствует ли он хотя бы что-нибудь? Почувствует ли он себя живым сейчас — мертвец, зарытый в могилу? На удачу в темноте нашел один. Он пах виски. Если Марку и рассказал что-то про желание сдохнуть, то уже ничего страшного. А что? Свободной рукой резко задрал рукав старенькой спортивной куртки, наскоро напяленной пару дней назад. Руки Шейна были крепкими, немного загорелыми, сильными, мужественными… Как-то Эмили сказала странную штуку — а Эмили зачастую говорила вещи странные и необъяснимые, — что его красивые голубые вены находятся на самой поверхности. А если его найдет не Марни, а Джас? А кто потом пол будет отмывать? Лучше бы убрался сначала. И на секунду даже как-то отпустило, будто чувство стыда ударило по щекам. Шейн нервно откинул осколок под кровать, прогнал идиотские мысли и лег на спину. Голова гудела как поезд, иногда проходящий у Долины Стардью. В горле встала тошнота. … От самой двери до кровати тянулась дорожка следов грязной обуви, и Шейну было очень стыдно, когда Марни мыла за ним пол, поэтому в свою комнату мужчина ее почти никогда не пускал. Но сегодня, кажется, дверь забыл закрыть. Да нет, закрывал… В его комнату ворвались с грохотом, явно дверь до щепок поломав. Мутные силуэты стояли совсем близко, но одновременно и чересчур далеко. Один из силуэтов проскользнул мимо его головы, и, на секунду пропав из взора, вдруг его смог ослепить. Яркая вспышка дневного света ударила по глазам, стоило кому-то распахнуть шторы. Спустя несколько мгновений на Шейна хлынула ледяная вода, как из святого источника на грешника. Грешником он точно был. А Марк, наверное, не был. Он точно святой. Во всяком случае, свет за его головой, круглый как нимб, его выдавал. — Эй? — Шейн услышал голос Марка, словно утопленник из-под воды. — Марни, он вроде как в себя пришел. — Шейн? — обеспокоено спросила Марни, опустившись рядом. — Слышишь меня? Что ты тут устроил? Я не могла тебя дозваться, подумала, что ты умер здесь! …мужчина снова опустился на дно Пепельносмольного пруда. Когда удалось вынырнуть, он еще раз увидел фермера и с трудом различил в его руках вазу или что-то такое, из чего он, видимо, полил его. Вода уже испарилась с разгоряченной кожи. Мужчина ощущал себя трупом, которого зачем-то воскресили. Хотелось пить и выблевать свой желудок. Но он лишь с трудом проглатывал нотации женщины, превратившиеся в монотонный гул, которой закончился ее фразой: — У тебя есть хоть какие-то планы на жизнь? Когда ты прекратишь позориться?! Руки сами вознеслись к лицу, и Шейн тяжело простонал то, что никогда вслух никому не сказал бы: — Я сдохну раньше, чем мне понадобятся хоть какие-то планы на жизнь, обещаю! Деньги под кроватью в сумке, хватит на клининг. Труп можно в болото! И прежде, чем Марни сообразила ему как-то ответить, вспыхнул крик Джас. Следом — громкий плач и быстрый топот, прочь из комнаты, прочь от Шейна… За Джас поднялась Марни, быстро покинувшая пропитанную алкоголем и сигаретами спальню, и вот Шейну показалось, что он остался тут один. Пока прежде молчавший Марк не открыл окно, внося в душную темницу чистый летний воздух. И стало стыдно. Не перед собой, не перед фермером, не перед Марни. Только лишь перед Джас, маленькой девочкой, которой он заменял отца. Страшно опозорил себя уже в который раз.

***

На кухне воздух был совсем тяжелый. Пропищала микроволновка, Марни достала свой ужин и присела за стол, делая вид, что Шейна на соседнем стуле нет. Ей в целом было легко так манипулировать, манипулировать своим молчанием. Мужчина зачастую ей поддавался и молчал в ответ, не пытаясь вымолить прощение, потому что ему было сотню раз на все похуй — он не чувствовал ничего. А Марни его прощала, давала еще немного времени, чтобы заплатить за аренду — третий, четвертый месяц в долг, — а женщина делала вид, что забывала. Но почему-то не в этот раз. В этот раз она на него посмотрела с презрением. Они, конечно, поссорились. — Послушай… — нервно начал он, но тут же оказался перебит. — Нет, это ты меня послушай! Твой алкоголизм — раковая опухоль этого дома. Либо ты бросаешь, либо я тебя выселяю! — обычно спокойный голос женщины стал совсем раздраженным. — Дело касается Джас. Ты пугаешь ее. Она заикается, Шейн! — Зачем вы вообще зашли в комнату? Я бы сам встал через пару часов. — Потому что ты пропал на несколько дней и шлялся черт знает где. И вернулся домой пьяным с кучей алкоголя! — кулаки грозно долбанули по столу, тот пошатнулся. — Ты разворотил всю кухню, разбил стаканы, а то, что происходит в твоей спальне, это вообще кошмар. Стены в пятнах, штукатурка слезла, все в трещинах… Ты колотишь мои стены, Шейн? Все в мусоре и окурках. Я давала тебе время встать на ноги и заплатить за все прошедшие месяцы, доверяла тебе и не заглядывала в комнату, а ты играешь на моем доверии! То, что ты мой племянник, не дает тебе права паразитировать на моем доме и на мне! Я чуть не поседела, когда увидела тебя и комнату! Громоотводы. Пушистый кошак на коленях, кто-то заваривает чай за спиной. — Ты вообще меня случаешь? — из вакуума выдернул голос взбешенной Марни. Шейн такой ее никогда не видел. Опустив глаза, он тихо произнес слова, словно заученную мантру: — Да, прости меня. Я заплачу за все месяцы с этой зарплаты и приберусь в спальне. И не буду приносить алкоголь домой. — Верно. Иначе я тебя выселю первого же числа, — жестко отрезала женщина. Она встала из-за стола, даже не притронувшись к еде, и ушла прочь. От вида вчерашнего ужина жестко скрутило живот. Шейн тяжело выдохнул и скорее пошел в сторону курятника, чтобы хотя бы немного отвлечься и поговорить с Чарли. К тому же, в курятнике не пахло едой. От ее вида тошнило сильнее, чем от нескольких шотов в баре Гаса. По пути он бросил взгляд на висящий на стене календарь, заметив, что через несколько дней будет проходить вечер фильмов, на который его пригласила Эмили. Звучит как неплохой повод отвлечься от всего, разве нет?