И сожги за собой все мосты

      Знаете, что самое отвратительное, когда вам орут прямо в лицо?       По мнению Азирафеля – это плевки. Нет, не то чтобы он очень брезгливый, но просто вот эти вот чужие слюни, вылетающие при каждом выкрике – ну это уже слишком. Особенно если в лицо.       Тем не менее он все равно не сдвигается с места, оставаясь зажатым между Ниной и Кроули, рукой удерживает за плечо первую и совершенно не реагирует на недовольные протесты второго.        – ... лживый! Вот буквально этим гребаным утром смотрел мне в глаза и заливал! За кого ты меня принимаешь, говорил он, ты меня совсем не знаешь, говорил он. Всратый же ты пизд...       – Слушай, ты можешь угомониться и хотя бы пять секунд не орать мне перед лицом?       – А ты там вообще рот свой закрой. Я тебя сейчас пристрелю нахрен.       – Да я же ничего не сделал!       Азирафель набирает в грудь побольше воздуха и слегка отодвигает Нину, чтобы хоть немного увеличить расстояние между ними троими. А потом... свистит. Крики, по крайней мере, прекращаются.       – Ты что, мне только что в лицо свистнул? – говорит Нина, все еще чуть-чуть брызгая слюной. – Совсем больной что ли?       – Я не лгал тебе сегодня утром, – спокойным голосом отвечает Азирафель, включая весь свой дипломатический талант. – Клянусь, между нами нет ничего... интимного.       – А ты думала, мы трахаемся? – возмущенно кричит Кроули у него за спиной, заставляя Азирафеля подскочить на месте.       – Кроули, ради всего святого, помолчи.       Нина игнорирует Кроули.       – И ты всерьез рассчитываешь, что я куплюсь на это?       Кроули игнорирует просьбу Азирафеля.       – Да не трахаемся мы. Не было такого. Поверь, я бы уж точно запомнил, если бы...       – Я не хочу с тобой разговаривать!       – Так и я, в общем-то, тоже, но хотя бы не надрываюсь у тебя под носом...       – Закройтесь оба, я сказал! – взрывается Азирафель.       Что вам нужно знать об Азирафеле Фелле – так это то, что он очень, очень редко повышает голос. Почти никогда. Это не в его характере. Он прирожденный миротворец, человек, далекий от конфликтов, и большую часть времени предпочитающий спокойно заниматься своими делами.       Вот почему, когда он это делает, люди обычно его слушают. Как сейчас, например: Нина с отчетливым щелчком тут же захлопывает рот, а Кроули плюхается обратно на диван.       – Боже правый, – выдыхает Азирафель, потирая виски. Ему некого винить в этом, кроме себя самого. – Нина, я готов поклясться тебе чем угодно, что здесь ничего такого не происходит. Я бы не стал этого делать, и если ты не хочешь верить мне – это твое право. – Только... прошу, не доноси на меня, ладно? Последнюю фразу он вслух не добавляет. У него и без того все идет через одно место. – Да, сегодня утром я действительно кое о чем солгал, но это не насчет Кроули и моих с ним... – А кто они друг другу? Знакомые? Друзья? Партнеры? – В общем, это никоим образом не касается нас двоих, – в конце концов заключает он, но без особой уверенности.       Нина смотрит на него долгим, изучающим взглядом, выражение ее лица абсолютно непроницаемо.       – Ну и чем же вы тогда здесь занимались? Еще скажи – работали? – усмехается она, картинно вздергивая брови. – Пригрелись такие на диванчике, уютненько все, еще в придачу обложились... это что такое – куриное виндалу?       Азирафель отчаянно подыскивает какой-нибудь умный ответ. Нет, они не работали. Но и не занимались ничем... другим. Они просто... были вместе. И это было хорошо и приятно. Этого не должно было случиться, но случилось. И это, черт возьми, было хорошо. Азирафелю хотелось бы сказать хоть что-нибудь, что помогло бы Нине понять это.       Он никогда даже и не мечтал ни о чем подобном. И представить себе не мог, что такое когда-либо произойдет. Но это произошло. А он эгоист. И не знает, что ему делать. Он просто хочет, чтобы ему хоть раз в жизни было хорошо.       Молчание затягивается, и Нина фыркает.       – А, ну понятно. Вы, выходит, не трахаетесь, а просто устраиваете романтические посиделки. И это, по-твоему, охренеть как все меняет?       – Нет, я не... то есть, мы не... тут дело в расследовании...       – Я пообещал, – раздается с дивана голос Кроули, прерывая бессвязный поток слов Азирафеля. – Пообещал, что не стану ничего пытаться... ну, ты поняла. А я своих обещаний не нарушаю. Особенно с... – Кроули кашляет, теперь уже обрывая самого себя. Азирафелю ужасно хочется знать, что он собирался сказать. – Не нарушаю, короче. И все.       – И я, – бормочет Азирафель, и морщится от того, как сбивчиво у него это выходит. Потом так же кашляет. – Я тоже. Я бы так не поступил. И... и вообще, это все правда связано с делом.       – Ага, да, потому-то я и пришел, – Азирафель оборачивается и смотрит на Кроули, который энергично кивает, как одна из этих дурацких пластиковых игрушек с качающейся головой, что хипстеры лепят себе на приборные панели. Ну, такие штуки... Впрочем, неважно. Азирафель все равно в этом не разбирается. Щеки Кроули слегка розовеют. – По делу, само собой.       Азирафель не сдерживается и коротко улыбается ему.       – Нам просто жутко приспичило куриного виндалу.       – О, ну заебись теперь, – протягивает Нина и принимается расхаживать по комнате, проводя рукой по своим заплетенным волосам. – Ты посмотри, виндалу им, понимаешь ли, приспичило...       – А ты хочешь?       – Азирафель, ты сейчас, блять, доиграешься, – Нина резко останавливается, снова оказываясь в опасной близости от его лица. Он морщит нос. – Ты клянешься, что даже пальцем его не трогал, – скорее утверждает, чем спрашивает она.       – Ну сколько раз можно...       – Да. Клянусь, – Азирафель перебивает Кроули, поворачивая голову в его сторону, и в ответ на свой многозначительный взгляд получает раздраженное фырканье. Затем он оборачивается обратно к Нине. – Я бы не стал тебе лгать о таком, и в глубине души ты прекрасно об этом знаешь.       Поскольку они дружат с ней последние десять лет, Азирафель уверен, что в конечном итоге Нина поверит ему. Вполне вероятно, она уже поняла, что Азирафель говорит правду. Он ведь ни разу не почесался.       После короткой паузы Нина испускает долгий вдох и делает шаг вперед. Азирафелю она напоминает разъяренного быка.       – Ты такой... просто невероятно тупой.       Она забирает остатки куриного виндалу, подходит к креслу и с преувеличенным стоном плюхается в него. Азирафель замечает, что еще она прихватывает с собой последний кусочек лепешки. А он ее вообще-то себе берег.       Азирафель решается снова присесть рядом с Кроули, только на этот раз сохраняя между ними приличную дистанцию. Он уже скучает по аромату лаванды, по мягкости этих взъерошенных волос, по теплу чужого тела, прижатого к его собственному.       – Прелесть-то какая, – шепчет Кроули у него под боком.       – Я все слышу, – говорит Нина с полным ртом лепешки и окидывает их обоих своим фирменным немигающим взглядом. Азирафель уже привык к нему и умудряется не сильно дергаться. – Ладно. Выкладывайте, что тут у вас за дело. И это не просьба. – Они переглядываются. Азирафель вскидывает брови, а Кроули хмурится. – Только попробуете начать строить друг другу глазки – пристрелю обоих, а потом и себя тоже.       Азирафель продолжает смотреть на Кроули, который, в свою очередь, с легким ужасом на лице и примерно такой же тенью веселья продолжает таращиться на Нину. Когда же внимание Кроули снова возвращается к нему, Азирафель сглатывает и бросает на него самый извиняющийся взгляд, на какой только способен. Кроули хмурится еще сильнее и едва заметно качает головой. Азирафель замечает, что его глаза снова прикрыты, хотя точно не может сказать, когда тот успел надеть очки. Он представляет себе скрытый за этими стеклами блеск золотистых глаз – и впервые в жизни чувствует облегчение, что не видит их.       – Это то самое дело. С заглавными буквами.       Нина давится лепешкой.       – Чего?! Ты что, допустил его к этому делу?!       – Ну, вообще-то он вроде как сам себя допустил...       – На улицах и так уже гудели об этом, – вклинивается Кроули. – Народ перекидывался слухами, а потом я мельком услышал имя Азирафеля... и... попросился у него поучаствовать.       Да ты же просто не оставил мне выбора, хочет добавить Азирафель. Как и во всем, что касается их отношений: у Азирафеля, по сути, никогда не было выбора. Если Кроули позвонит, он придет. Это скорее потребность, нежели желание. Он не может оставаться в стороне, он не может держать дистанцию.       Азирафель чуть ерзает на диване, своим коленом задевая колено Кроули. Кроули вздыхает и сам придвигается ближе.       – Ты что такое несешь вообще? – Нина, кажется, уже пришла в себя. – Это же самое засекреченное дело.       Затем Кроули пересказывает ей ту же историю о баре для копов, которую уже рассказывал Азирафелю, а стоит только Нине услышать название заведения, как она тут же морщится.       – О Господи Иисусе! Да там же вечно околачивается этот придурошный Ларри с нижнего этажа.       Азирафель в точности повторяет ее выражение лица.       – Ну конечно, а как же без него.       – Это тот умник, который считает, что твоя работа – просто трепаться языком? – спрашивает Кроули, и Азирафель прикусывает щеку изнутри, чтобы не рассмеяться.       Нина же, наоборот, открыто смеется, покачивая головой.       – Азирафель, сколько всего ты уже успел ему рассказать?       Все. Он рассказал Кроули все самое важное о себе – кроме того, что начал влюбляться в него с того момента, когда тот впервые назвал его ангелом, и что все еще не может остановиться, хотя ему кажется, что Кроули и так об этом знает. Каким-то образом он всегда все знает.       Уголки губ Кроули изгибаются в хорошо знакомой ухмылке.       – Ну, мы же разговариваем, когда проводим время вместе – это я на случай, если ты все еще думаешь, что...       Поскольку Азирафель вряд ли переживет очередной спор об их интимных отношениях (а вернее, конкретно в данной ситуации, о полном их отсутствии), он выпаливает первое, что приходит ему в голову:       – Убийца среди своих, – Азирафель опускает взгляд на свои ноги, а в комнате снова воцаряется тишина. – Я солгал сегодня утром. Об этом, то есть. Я на девяносто девять процентов уверен, что он все еще работает в полиции, но не знаю пока, кто по званию. Все, что я там нагородил в своем профиле – это, кх-м, полнейшая чушь. Вот, да.       Он снова поднимает взгляд. Нина молчит, уставившись в пустоту. Кроули рядом с ним тяжело вздыхает и опускает голову на руки – но все же придвигается еще ближе, и теперь их бедра тоже соприкасаются. Это простое прикосновение, но оно – как точка опоры. Успокаивает, поддерживает.       – А почему ты мне не сказал? – спрашивает Нина, и в ее голосе больше обиды, чем злости. У Азирафеля сжимается сердце. Во всем этом он забыл учесть одно: для Нины он такой же единственный настоящий друг в офисе, как и она сама для него. В груди сдавливает еще сильнее.       – Я хотел защитить тебя, – говорит он, и это слабое оправдание, и звучит оно неубедительно, но это правда. – Чем меньше людей в курсе, тем лучше для всех, кто в этом замешан. Если информация уже стала достоянием общественности...       – Но ведь ему-то ты рассказал, – Нина кивает на Кроули, который все еще вжимает лицо в ладони.       – Нет, не рассказывал. Я сам все прикинул по тем обрывкам, что слышал, а он просто подтвердил это, – бормочет Кроули приглушенным голосом. Наконец, он поднимает голову и устало трет руками лицо, прежде чем продолжить, – Его имя уже всплыло. Все шепчутся о том, что это дерьмо свалили на вас из-за него. Несложная арифметика. Посчитай теперь сама, детектив.       На удивление, Нина замолкает и действительно задумывается. Азирафель не выдерживает этой тишины, поэтому продолжает сам:       – А еще Габриэль Уорд просто физически не способен держать язык за зубами. Скажи я ему, уже через секунду об этом знал бы весь департамент, и да, ты, конечно, можешь поспорить, что, мол, их нужно предупредить, ведь они работают бок о бок с серийным убийцей, но на деле это только все испортит, потому что если узнают они – узнает и он, а если он узнает, то сбежит, или обострит ситуацию, или еще что похуже...       Кроули кладет руку ему на предплечье и качает головой.       – Ну все, ангел, хорош. Думаю, суть она уже уловила.       Азирафель поспешно захлопывает рот и опускает взгляд.       Прозвище – нежное обращение? привычное? инстинктивное? – кажется, выводит Нину из оцепенения.       – Анг... Нет, просто нет, я это проигнорирую, я ничего не слышала, – она потирает переносицу. – Значит, если ты прав, тогда этот тип уже в курсе, что мы им занялись. Более того, он знает, что именно ты – некто вроде нашей ценной фигуры. – Нина вскакивает и снова начинает мерить шагами комнату. – То есть не исключено, что своей целью он может выбрать и тебя?       – Я совершенно не подхожу под его типаж, – пытается возразить Азирафель, но Кроули, как обычно, тут же влезает.       – Вот то же самое я ему и сказал. И тебе тоже повторю, детектив, что ты можешь пристрелить меня хоть прямо сейчас, потому что я его одного ни за что не оставлю.       Нина даже не успевает открыть рот, как Азирафель уже парирует:       – Кроули почему-то решил, что я в зоне риска – и хотя лично я в этом очень сомневаюсь, но согласен, что эту деталь лучше не афишировать как можно дольше.       – О боже ж ты мой, Азирафель, – фыркает Кроули. – Каким образом такой умный человек, как ты, может быть настолько глупым?       – У него есть определенные предпочтения, Кроули! Ты не знаешь, как устроены серийные убийцы. Ими движет тяга – зуд…       – А тебе, конечно, нравится думать, что ты все на свете знаешь, да?       – Кто бы говорил!       Кроули хлопает ртом один раз, потом второй – как выброшенная на берег рыба, внезапно осознавшая, что значит задыхаться.       – Ладно, да, – говорит он, – я понял, все. Закрыли тему.       – Кроули, – начинает Азирафель, сам не зная, к чему клонит этой фразой или хотя бы самой мыслью. Просто имя Кроули кажется ему сейчас подходящим: сигнал тревоги, призыв о помощи.       Я не понимаю, что делаю, но мне нужно, чтобы ты был рядом.       – Ангел, – отвечает Кроули, потому что именно так он всегда и поступает. И голос у него уставший, но больше не злой. Он звучит вымотано и нежно, и Азирафель понятия не имеет, что ему со всем этим делать.       Я знаю, что ты все равно останешься со мной. Хотя тебе действительно стоит уйти.       – Давай-ка поглядим, не решила ли твоя подруга-детектив все-таки меня пристрелить?       Азирафель уже и думать забыл, что Нина вообще здесь. Видимо, Кроули обладает удивительной способностью затмевать собой весь окружающий его мир.       Пускай и всего лишь на одно мимолетное мгновение, но Азирафель снова позволяет себе представить, каково это – забыть обо всем, кроме Кроули. Чтобы никаких больше дел, никаких значков и удостоверений, тянущих карман словно камень, никаких тайн и оправданий. Чтобы только они вдвоем. В доме – где-нибудь очень-очень далеко, где никто не знает ни их имен, ни их прошлого, и никто не планирует их будущее. В доме – далеко-далеко, где они могли бы просто быть. Просто вместе.       Затем он резко выдергивает себя из этих мыслей.       – Нина, скажи хоть что-нибудь.       Нина ничего не говорит. Просто продолжает смотреть на них, переводя взгляд с Азирафеля на Кроули с ритмичной монотонностью.       – С ней все нормально? – едва слышно шепчет Кроули. Азирафель только кивает.       Он уже видел Нину в таком состоянии. Обычно это происходит незадолго до того, как ее осеняет каким-нибудь грандиозным озарением или она находит последнюю подсказку – тот самый недостающий фрагмент пазла, который объединяет все в одну картину. Азирафель всегда восхищался ее умом – острым, как лезвие, неугомонным до фанатизма, по определению гениальным. Сейчас же он чувствует себя практически голым под этим неотрывным, немигающим взглядом – как заключенный в ожидании своего приговора.       Наконец, спустя маленькую вечность, она делает долгий, глубокий вдох и открывает рот:       – Вы оба – ебанутые на всю голову. Абсолютно невменяемые. Просто наглухо отмороженные.       Нет, ну в принципе, она не ошибается, но Азирафель все равно ожидал не этого. Он морщит нос.       – Спасибо.       – Ага, большое, – добавляет Кроули.       – Ну и поскольку я на сто процентов уверена, что никакие мои слова не смогут тебя переубедить, Фелл, что ты все равно упрешься рогом и сделаешь все по-своему, то с этого момента самолично будешь рассказывать мне обо всем, что вы двое откопаете. Если выясните раньше нас хоть что-нибудь – сообщаешь немедленно. Ни хрена не хочешь говорить Уорду? Пусть так, плевать. Но мне – все до последнего слова, а я уж как-нибудь найду способ втиснуть это в официальные отчеты так, чтобы тебя не уволили к чертям собачьим, – она переводит дыхание и закрывает глаза. – К тому же, я более чем уверена, что в твою светлую голову даже не приходила мысль о том, что, поймав убийцу, ты в любом случае не сможешь его арестовать, потому что вел незаконное расследование. Потому что ты, мать твою, никогда не думаешь.       Азирафель вздрагивает. Честно говоря, они ведь с Кроули еще толком и не приступали к работе над делом, так что у него просто-напросто не было возможности рассмотреть конкретно этот вариант. Но теперь, когда Нина озвучила это вслух...       – Привет, я Змей, если ты вдруг забыла. По сути, я буквально зарабатываю на жизнь тем, что просовываю вещи туда, где им вообще-то не особо и место, – вклинивается Кроули, вырывая Азирафеля из раздумий. – Я мог бы наклепать вам идеальный отчет одним щелчком пальцев – даже спасибо говорить не пришлось бы.       Нина уже в сотый раз тяжело вздыхает.       – Фелл, либо ты заставишь своего дружка заткнуться нахрен, либо мне придется начать делать невообразимые вещи.       Азирафель предпочитает не обращать внимание на яд, исходящий от слова «дружок», и неохотно кивает.       – Кроули, давай сведем... незаконные методы к минимуму.       Кроули бормочет себе под нос что-то подозрительно похожее на «скукотища», но больше ничего не добавляет.       – Так, ладно, – говорит Нина, крепко зажмурившись, – по порядку. Сперва ты рассказываешь мне все, что недоговорил утром. И если у меня возникают вопросы – ты не отнекиваешься и отвечаешь на все. А потом уже будем думать, что делать дальше.       Азирафель вспоминает момент, когда дал Нине ключи от своей квартиры. Это случилось вскоре после того инцидента – после той ночи, когда они вместе с ней напились вдрызг на этом самом диване, где он сейчас сидит рядом со своим... ну, с Кроули. Он тогда сказал, что не хочет повторения всего этого цирка с выбиванием дверей, и если уж и существует в мире человек, которому он мог бы доверить такое – так это только Нине. Она не поблагодарила его, не говоря уже о проявлении каких-либо других теплых жестов каким-нибудь физическим способом, но ее глаза заблестели.       Они дружат с ней уже десять лет, и несмотря на все ее недостатки (а их у нее немало), Нина всегда была безоговорочно предана ему. И об этом Азирафель не может забыть. Азирафель не имеет права об этом забывать – даже если Кроули придвинулся к нему еще ближе, даже если тепло его бедра, прижатого к бедру Азирафеля, напоминает ему о верности, о доверии, о теплых жестах – обо всем, чего он, по собственному мнению, не заслуживает.       – Хорошо, – наконец говорит он. – Я расскажу. Но что выйдет за пределы этой комнаты, а что нет – решать мне. И это не обсуждается.       На лице Нины читается явное желание возразить – она уже открывает рот, однако Азирафель качает головой.       – Я сказал – не обсуждается.       Он слышит, как Кроули резко втягивает воздух, и чувствует, что и сам слегка краснеет, но глаз не отводит.       Наконец Нина смотрит на него – как-то иначе, как никогда прежде. И этот взгляд Азирафель на данный момент не готов расшифровывать. Затем она кивает.       – Ладно, идет. Только начинай уже рассказывать.       И Азирафель начинает рассказывать.

***

      Как выяснилось, у Нины было много вопросов. Как договаривались, Азирафель ответил на каждый из них.       И нет, по большому счету, сам профиль мало чем отличался от той версии, что он озвучивал остальным своим коллегам утром в участке.       – Ты по-прежнему считаешь, что он базируется в Вашингтоне? Было бы куда проще вычислить копа, который перебрался из Чикаго сюда за последние, ну, скажем, два месяца.       Вот именно, согласился Азирафель, это было бы чересчур просто. Убийства в Атланте и Чикаго, несомненно, его рук дело, но все же кое-чем отличались. Какие-то суматошные. Жертвы не были связаны, глаза закрыты, хоть и с прошитыми веками, а скобы на лицах натыканы криво, наспех. Как будто у субъекта не было времени сделать все правильно, красиво – доработать свой шедевр, как будто ему пришлось сорваться, не успев довести дело до ума.       – Блин, ангел, шедевр? Это не то, что можно назвать... вот так.       А вот уже в Вашингтоне, напротив, в общей картине прослеживается четкая выверенность и отработанная схема: все жертвы и одинаково связаны, и в одном и том же месте найдены, и с идентичными увечьями и скобами, удерживающими их глаза открытыми. Это характерные признаки не того, кто все еще учится и экспериментирует, а того, кто уже вышел за рамки проб и ошибок, того, кто знает, что у него есть и время, и ресурсы, и полная свобода действий.       Так что да, Азирафель однозначно уверен, что тот обосновался в Вашингтоне, а вылазки в Атланту и Чикаго – это просто... вылазки, на скорую руку, без продуманного плана и, очевидно, без следов.       – Тогда, может, нам имеет смысл сверить, кто был выходной или в отпуске в дни убийств?       Тут Кроули вздохнул, признаваясь, что уже перепроверил и не нашел никого, чье бы отсутствие выпадало на все эти конкретные дни сразу: кого-то не было во время атлантских убийств, кого-то – на чикагских, кого-то на одном убийстве в Атланте, кого-то на двух в Чикаго, и так далее. Никто не совпадал по всем датам одновременно.       За этим последовала очередная гневная тирада Нины на тему того, что Кроули незаконно влезает в сервера департамента, на что тот равнодушно пожал плечами, чем, разумеется, только подлил масла в огонь и разозлил ее еще больше. Азирафель же был слишком отвлечен тем фактом, что Кроули не счел нужным упомянуть об этом раньше, чтобы вмешиваться в их споры и играть роль посредника, поэтому просто ждал, пока Нина успокоится сама по себе.       Он снова вернулся к этому только после того, как она ушла.       – Так не пойдет, Кроули, – сказал Азирафель. – Ты не можешь скрывать от меня информацию.       – Да знаю я, – ответил Кроули, – знаю. Я собирался тебе рассказать. Честно. Сегодня вечером. Я же для этого и пришел, но потом ты... и я... и еда... и я... все так хорошо пошло, и я... я не хотел говорить о... работе.       Азирафель все понял. Он не стал развивать дальше разбор полетов, но взял с Кроули обещание больше так не делать. Кроули только молча кивнул.       Когда поток ее возмущений наконец-то иссяк, вопросы возобновились.       – Объясни тогда, откуда вообще такая уверенность, что он коп, если ни одного совпадения нет?       О, а вот с этим уже посложнее.       Субъект подозрительно хорошо осведомлен. Он чересчур хорошо разбирается во всех тонкостях следственных действий, умеет грамотно выбирать жертв из группы повышенного риска, обходить камеры наблюдения и дорожные, подчищать до стерильности все возможные улики с тел и одежды и тщательно заметать за собой следы. На всех жертвах было обнаружено только их собственное ДНК: ни единого отпечатка пальца, ни волоска, ни хотя бы кожных частиц под ногтями.       Он оступился один раз, всего один-единственный раз – когда камера видеонаблюдения в тускло освещенном переулке случайно зацепила момент похищения одной из вашингтонских жертв. Один промах за все эти убийства? Он опытный, умный и много чего знает – слишком много для простого гражданского.       – Ну так может он бывший коп. Или друг кого-либо из них, например. Или родственник, как предположил Адам.       На первый взгляд, в общем-то, это довольно-таки здравая мысль. И версия такая действительно звучит вполне себе правдоподобно. Но, к сожалению, интуиция Азирафеля подсказывает обратное. Внутренний голос отчетливо твердит ему, что убийца – не кто-либо с улицы. Он не может объяснить, почему так уверен в этом, ведь у него нет никаких реальных, весомых доказательств. Только это... ощущение. Что-то вроде чутья – на инстинктивном уровне. А чутье редко подводило Азирафеля, и сейчас он буквально чувствует это всем своим нутром: убийца – человек изнутри.       Нину это не убедило. Азирафель ее не винит.       – Я не говорю, что это невозможно, но также возможно, что это не так – что твое чутье ошибается.       Верно. Но если бы Азирафелю пришлось делать ставку, он бы поставил на свою теорию. Судя по единственному имеющемуся у них видеодоказательству, убийца слишком молод для бывшего копа. Ни один друг или родственник не может столько знать о внутренних механизмах полицейских расследований. Разве что...       – Если он сам не внутри, значит, с ним кто-то работает. Изнутри.       Ни Нина, ни Кроули не ответили. Азирафель продолжил:       – Такое не провернуть без нужных людей за спиной. Либо он коп, либо коп ему помогает.       Кроули первым нарушил тишину:       – А в этом есть смысл. Много смысла. Вполне рабочая версия.       – Которая вдобавок осложняет нам задачу, – впервые Нина не велела Кроули заткнуться. Уже прогресс.       Долго засиживаться Нина не стала. Было уже ужасно поздно, и такой уставшей Азирафель ее еще никогда раньше не видел. Перед уходом она сказала ему, что разговор на этом не окончен, что завтра они обязательно продолжат, но выглядела уже гораздо спокойнее. Азирафель сказал, что ему жаль, потому что так оно и есть, а Нина в ответ только закатила глаза.       Кроули тоже ушел всего несколько минут назад. Стало немного неловко, когда дверь за Ниной захлопнулась и они остались наедине. А более ощутимое напряжение появилось, когда Азирафель заговорил о тайном расследовании, которое Кроули, судя по всему, проводил самостоятельно. Но затем Кроули спросил:       – Погоди, а она реально спрашивала тебя, трахаемся мы или нет? Что, прям в офисе?       И Азирафель очень старался не рассмеяться – честное слово, очень сильно старался, – потому что время, место и все вот это вот не особо располагало, но лицо Кроули в этот момент покраснело почти что под цвет его волос, брови к которым были ближе, чем к глазам, а еще он выглядел таким глубочайше потрясенным и возмущенным, что Азирафелю невольно представилось, как тот хватается за воображаемое ожерелье и драматично падает в обморок. Короче говоря, в попытке сдержаться он провалился. Зато после этого все снова стало легко.       – Нет, ну слушай, серьезно тебе говорю, она какая-то жутковатая и слегка того, ну, с прибабах...       – Кроули! Она вообще-то моя подруга!       – Да успокойся ты! Я как раз собирался сказать, что она мне вроде как даже нравится – пускай и хочет меня прибить.       И вот тогда он засобирался домой – даже позже, чем накануне. Азирафель пожаловался, что уже не в том возрасте для таких поздних посиделок, на что Кроули только фыркнул.       Прежде чем выйти, Кроули снова прикоснулся к его щеке – ледяной палец почти невесомо скользнул по нежной коже под самой скулой. Азирафель задается вопросом, а значит ли этот жест что-то для Кроули – имеет ли он такое же значение для него, что и для самого Азирафеля: мои губы не могут коснуться тебя здесь, и это – лучшее, что я могу сделать вместо.       Теперь он снова остался один. А обычно именно в такие моменты его посещают призраки – по ночам, когда Азирафель остается в одиночестве. Поэтому он так мало спит. Его психотерапевт утверждает, что у большинства людей его профессии часто бывают проблемы со сном. Только вот у Азирафеля проблемы со сном начались задолго до того, как он стал детективом.       Впервые он увидел призрака во сне, когда ему было четырнадцать – сразу после того, как понял, что мальчики записываются в футбольную секцию вовсе не для того, чтобы потом украдкой поглядывать друг на друга в раздевалке.       Да, данное открытие оказалось немного шокирующим, но не сказать, что слишком неожиданным. Пускай он и был тогда еще юным и растерянным мальцом, но не глупым же. Как только Азирафель осознал, что к чему, он загнал эти мысли в самые дальние уголки на задворках своего сознания, заперев за ними дверь так крепко и надежно, что на какое-то время даже сумел забыть о их существовании.       А потом однажды ночью ему приснилась его мать. Вот это действительно было неожиданно, поскольку он никогда не видел свою мать – ее не стало в его жизни еще до того, как он научился запоминать лица. Он до сих пор помнит, как она сказала ему, что это нормально и что это должно оставаться секретом, но не постыдным, помнит, что глаза у нее были точь-в-точь как у него. Он понимал тогда, как понимает и сейчас, что это было не по-настоящему – всего лишь защитный механизм, просто уловка разума, чтобы помочь ему справиться. Но все равно это было приятно.       Иногда призраки бывают милыми – и по сей день. А иногда – нет.       Сегодняшний гость Азирафеля – дорогой любимый папочка. Значит, ночь будет так себе.       «Из всех – мужчина? Да еще именно этот?»       Во сне Азирафель все еще может закатывать глаза. При живом отце Азирафель никогда не позволял себе этого. Ни разу.       – Ну, что поделать. Нравится мне держать тебя в напряжении.       Живому отцу Азирафель никогда не осмеливался перечить – ни слова поперек. Зато во снах он куда смелее.       «Да он же уничтожит тебя».       Азирафель во сне только смеется.       – На самом деле, обратное – гораздо вероятнее.       «Тогда ты эгоист. Всегда думал только о себе. Ничего не изменилось».       Это факт. Он и сейчас ведет себя как эгоист, особенно по отношению к Кроули. Утверждает, что хочет защитить его, но не сделал в этом направлении ни единого шага.       «Что, язык проглотил, мальчишка? Правда глаза колет».       – Но ты ведь ненастоящий. Будь ты настоящим – я уже был бы мертв.       Дражайший папочка всегда четко и ясно выражал свою позицию относительно некоторых вопросов: мертвый сын – лучше сына-гея. Хотя Азирафель уверен, что его отец и так все знал – да на него же одного взгляда было достаточно, чтобы обо всем догадаться. Однако тот предпочитал это игнорировать – точно так же, как и более молодая версия Азирафеля предпочитала игнорировать самого себя. Только так это все равно не работает.       – Нужно было признаться тебе, пока ты еще был жив. Возможно, ты бы тогда вышвырнул меня за дверь с концами, и сейчас я был бы свободен.       Образ отца смеется. Между ними никогда не было ни единого сходства. По сути, они всегда оставались друг другу чужими.       «Я уже мертв, сынок. Не вини меня в том, что все еще трус. Если ты до сих пор не сдвинулся с места, то это только твоя собственная вина».       Азирафель во сне не знает, что на это ответить. А в реальности – он с резким вздохом просыпается, тяжело дыша и весь вспотевший. И тут же морщится. Он терпеть не может это ощущение липкости на коже.       Часы на прикроватной тумбочке, нарушая тишину квартиры, ритмично отстукивают секунды. Старинные, старше его самого – одно из самых ценных сокровищ бабушки. Стрелки на них показывают ровно пять часов утра.       Он вздыхает. Ну, могло быть и хуже. Все равно вставать через два часа.       По привычке он проверяет телефоны. На рабочем – ожидаемо ничего. На другой Кроули три часа назад прислал ему очередную утку. Азирафель улыбается, зарываясь лицом в подушку.       Эгоистичный, очень эгоистичный мальчишка.

***

      – Мы выискивали связь днями и ночами напролет, а тебе понадобились всего лишь сутки?       Кроули очень хорош в своем деле, думает Азирафель, но вряд ли может озвучить это офицеру Адаму Янгу.       Каким-то образом Кроули удалось установить связь между всеми жертвами, просто изучив их банковские счета, перемещения по геолокации и активность в соцсетях за последние два месяца. Азирафель понятия не имеет, как именно – да даже если бы спросил, все равно бы ничего не понял, – поэтому в ответ отправил Кроули только эмодзи утки. Видимо, теперь это что-то вроде личного условного знака для обозначения... чего-то между ними. Как будто у них двоих что-нибудь обычное когда-нибудь бывало.       – Э-эм, ну... мне просто повезло, пожалуй, – уклончиво отвечает он. – Да и мы ведь с Ниной уже не первый год этим занимаемся. Рука набита.       – Все равно это круто, – говорит Адам, нервно постукивая пальцами по рулю.       Азирафелю становится не по себе. Он знает, что Адам в некотором смысле на него равняется, и может представить, как тот сейчас себя чувствует, упустив то, что теперь кажется таким очевидным. Хотел бы он ему сказать, что и сам бы не заметил этого, если бы не подоспела помощь с довольно неожиданной стороны.       – Не грызи себя, Адам. Это самое сложное дело за всю нашу карьеру. Мы не соревнуемся, – он надеется, что его голос звучит достаточно успокаивающе. Однако улыбка, которой одаривает его Адам, все еще немного натянутая.       Ну, Азирафель, собственно, никогда и не утверждал, что умеет утешать людей.       – Ладно, пойдем уже.       Связующим звеном между жертвами оказался пункт бесплатного питания. Кроули выяснил, что Сара Томпсон заглядывала туда в декабре и опубликовала в Инстаграм сторис с благодарностью волонтерам за то, что ее малыша угостили дополнительным бургером. Аттикус Гловер сам числился там волонтером – неофициально, в рамках социальной программы помощи бездомным при приюте, где жил, и засветился на групповом фото, размещенном на аккаунте столовой, но без подписи и отметки. А работа курьером приводила Машу Петрову туда дважды в неделю – каждый понедельник и четверг на протяжении последнего месяца она привозила остатки еды из бюджетного ресторана, который платил ей за доставку, что подтверждается банковскими транзакциями и историей местоположений на телефоне.       По ходу обнаружилось, что у этой столовой есть еще филиалы в Атланте и Чикаго, которыми управляет одна и та же организация. Ну а все остальное сопоставить было уже несложно.       (Кроули дьявольски хорош в своем деле. Он копает. Он докапывается до сути. И он находит все. У департамента ушли бы недели, чтобы со всем этим разобраться и собрать все факты воедино.)       Сейчас Азирафель и Адам пришли побеседовать с тем, кто здесь главный. Однако стоило им переступить порог, Азирафель понял: главный здесь – хаос.       – Полиция Вашингтона, – говорит Адам, одновременно с Азирафелем вытягивая свои удостоверения перед девушкой невысокого роста, которая увлеченно перемешивает в огромной кастрюле бурлящее... что-то. – Офицер Янг, а это детектив Фелл.       – На вопросы не отвечаю, – отчеканивает та, даже не меняясь в лице.       – Вы обязаны... – начинает Адам, и Азирафель стискивает зубы. Не с той стороны зашел.       – Ничего я не обязана, офицер, – огрызается она, перемешивая содержимое в кастрюле более агрессивно. – Там люди сзади вас уже снимают. Замахнешься на угрозы?       Прежде чем Адам успевает что-либо ответить, Азирафель перехватывает инициативу:       – Трое молодых людей были убиты. Все они каким-то образом связаны с этой столовой – и на данный момент это пока единственная связь, которую мы обнаружили, помимо жестокого способа убийства, – сунув руку в карман, он достает телефон и показывает ей фото третьей жертвы. Как Азирафель уже понял, у этого человека любви и доверия к копам ноль, времени и терпения на пустую болтовню – примерно столько же. Так что здесь нужен максимально прямой подход – подача без лишней херни, соплей и церемоний, как сказала бы Нина.       И фото, похоже, срабатывает.       – Да чтоб меня. Черт, я же ее знала, – бормочет она. На мгновение в ее глазах проскальзывают обида и боль, но почти сразу же сменяются стальной отрешенностью. – Сара, подмени меня, пока я поговорю с копами! – кричит она кому-то вглубь кухни, и та самая Сара появляется буквально через несколько секунд с гримасой и таким же застывшим ледяным выражением на лице.       – Без проблем, Би. Кричи, если что.       Девушка – Би, по всей видимости, – ведет их в помещение, очень отдаленно напоминающее кабинет.       – Да, я помню эту девчонку. Она привозила сюда еду из одной забегаловки где-то в центре. Какой ублюдок мог такое с ней сотворить?       Как и ожидалось, ни секунды на раскачку.       – Именно это мы и пытаемся выяснить. И надеемся, что вы сможете нам помочь, – говорит Адам.       Би окидывает его оценивающим взглядом с ног до головы.       – Уж прости, пацан, но мне больше нравится вот этот румяный.       От Азирафеля не ускользает, как кривятся губы Адама. Разговор об этом у них еще впереди: день у Адама сегодня явно не задался. Но пока что – все внимание на Би.       – Есть еще жертвы. Двое молодых людей из группы повышенного риска, оба так или иначе бывали здесь в последние месяцы. Не думаю, что вы захотите смотреть на фото.       Би снова морщится, хотя Азирафель уже начинает подозревать, что это ее обычное выражение лица.       – Спасибо, обойдусь. Я так понимаю, вам нужен список персонала.       Азирафель кивает.       – Был бы очень признателен. И если есть возможность, списки по филиалам в Атланте и Чикаго. А еще – всех, кто помогал здесь на волонтерской основе последние, скажем, месяцев шесть, плюс-минус.       Гримаса Би превращается в хмурое выражение.       – А вот с этим не выйдет, сразу скажу. Мы не ведем учет волонтеров.       Азирафель тут же сникает, внутри у него все обрывается. Адам, стоявший рядом с ним, фыркает.       – Да прям-таки не ведете?       – Нет, золотце, не ведем. Ты вообще видишь, какой дурдом тут творится? Представляешь себе, сколько народу сюда приходит? Мне по вечерам дышать некогда, а если кто-то заявляется с желанием помочь, я просто вручаю ему фартук в руки и говорю «добро пожаловать», без всяких расспросов. Хочешь попробовать порулить сам?       – Все в порядке, – поспешно вставляет Азирафель, хотя тут определенно ничего не в порядке, но он должен вмешаться, пока Би не разозлилась еще больше. – Нас устроит и список сотрудников. И еще... скажите, вам в последнее время никто подозрительный в глаза не бросался? Из волонтеров, может, или из постоянных?       Би вдруг смеется – открыто, громко, даже с прорывающейся хрипотцой. И почему-то от этого становится не по себе еще больше, чем от ее просто угрюмого вида.       – Хороший мой, это бесплатная столовая в переулке на Ю-стрит. Я только подозрительных здесь и вижу, Шерлок ты, мать его, Холмс.       Азирафель приподнимает бровь, но все же кивает.       – Ваша правда, – на него удивленно смотрят. – Тогда может припоминаете кого-нибудь особенно настораживающего – от кого буквально мороз по коже? Кого-нибудь, кого вы увидели и сразу подумали: «да что с тобой не так»?       Би по-прежнему выглядит не особо впечатленной.       – За пять лет в этой дыре меня уже ничем не проймешь. На имена мне в принципе по барабану.       И выражение лица Азирафеля становится еще мрачнее. Зато Адам, пользуясь моментом, наконец-то успевает вставить слово:       – Что ж, тогда ограничимся этим списком. И если вы заметите что-нибудь необычное или вдруг еще что всплывет – сообщите, – он протягивает ей визитку, зажатую между двумя пальцами.       Би игнорирует этот жест.       – А можно мне лучше его контакты? Без обид, малыш, я всю вашу братию на дух не переношу, но вот он хотя бы кажется более-менее терпимым вариантом.       Рука Адама опускается, а плечи слегка поникают.       – Потому что весь в бежевом? – спрашивает Азирафель, отчаянно пытаясь хоть как-нибудь сбить градус напряжения.       Губы Би кривятся в каком-то выражении, очень далеком от веселья.       – Я над шутками копов не смеюсь. Но список принесу.       Адам не произносит больше ни слова, пока они заканчивают осмотр столовой, задавая еще несколько вопросов и получая одинаковые ответы от всех сотрудников. Народ здесь своеобразный, все по-своему жутковатые, особо никто не выделяется. Один из работников вспомнил Аттикуса и сказал, что тот был славным мальчиком, хоть и немного наивным. А другой вроде как припоминал Сару Томпсон с ее ребенком, но это не точно.       Вернувшись в машину, весь обратный путь до участка они проводят в полнейшей тишине. Азирафель пару раз порывается что-нибудь сказать, но не знает, с чего начать, поэтому продолжает держать рот закрытым. Он решается открыть его уже на парковке:       – Не скажу, что эта поездка была совсем уж бесполезной, – Адам только хмыкает в ответ. Азирафель закусывает губу. – Адам, послушай, мне жаль...       – Все нормально, Ази, ты тут ни при чем, – Адам улыбается ему, но улыбка выглядит вымученной и до боли фальшивой. – Считай, хороший урок на будущее.       – Некоторых людей просто сложнее читать. Но ты ведь парень умный, быстро научишься. Разберешься в два счета, – он подумывает ободряюще сжать плечо Адама, но в итоге отказывается от этой идеи. Это было бы как-то странно, наверное.       – Спасибо, но все путем, честно. Пойдем наверх, – если Адам сам хочет закрыть эту тему, Азирафель с честью и достоинством готов воспользоваться шансом.       Однако стоит ему вылезти из машины, как телефон в его заднем левом кармане вибрирует.       Кроули прекрасно знает, что он на работе. Знает, что Азирафель не ответит, если будет чем-то занят. Азирафель не должен бросать все свои дела только ради того, чтобы проверить телефон.       – Ты иди пока, Адам, я тебя догоню. Мне нужно сделать один звонок. Пять минут.       Адам смотрит на него с легким недоумением, но все равно кивает.       – Ладно. Без тебя команде отчитываться не буду.       Азирафель кивает в ответ – благодарно и виновато. Ему срочно нужно собраться, пока он окончательно себя не выдал. А еще он понимает, что у него в запасе гораздо меньше пяти минут до того, как Нина выскочит на его поиски, чтобы в лучшем случае оторвать ему голову.       На экране телефона светится смс. в восемь у меня?       Азирафель хмурится. Так вот к какому формату теперь свелось их общение? К банальным приглашениям на ночь?

Не думаю, что это хорошая идея.

      Ответ, как всегда, моментальный. я не на перепихон тебя зову, ненормальный просто расскажешь, как продвигается дело       На самом деле, в этом нет никакой необходимости. Обсудить все можно и по телефону. Или даже вот по смс. Я просто хотел тебя увидеть. И разве не ради этого все затеяно?       Ненавидя себя за это – или, вернее, думая, что должен ненавидеть себя за это, – Азирафель печатает ответ:

Ладно. Я буду.

***

      Азирафель стучит в дверь Кроули ровно в 20:01. Последний раз он был здесь в день его ареста. Интересно, у Кроули это тоже всплыло в памяти?       – Что ты, черт возьми, на себя напялил? – спрашивает Кроули, едва распахивая дверь.       Азирафель фыркает.       – Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь узнал.       – А, и поэтому решил закосить под пригородного папашу?       На нем – и Азирафель хотел бы подчеркнуть, что это ужасное стечение обстоятельств, – светло-голубые застиранные джинсы, красная толстовка и бейсболка.       – Жуть какая, слушай, меня всего аж передернуло. Мне же теперь этот твой прикид никогда не развидеть. Он мне еще долго в кошмарах будет сниться.       Азирафель снова фыркает, оттесняет Кроули в сторону и заходит внутрь.       – Можно подумать, обо мне тебе кошмары могут сниться.       Кроули театрально прижимает ладонь к груди.       – Бог ты мой, детектив, это ты сейчас что, флиртовать со мной пытался?       Азирафель замирает как вкопанный – прямо в прихожей. Он поднимает глаза, и по взгляду Кроули понимает, что на его собственном лице определенно читается вселенский ужас.       – Прости. Не знаю, что на меня нашло...       – Нет, не вздумай извиняться за такое, – Кроули делает несколько шагов к нему. – Никогда, серьезно. Это же была шутка. А ты имеешь право быть веселым. – Имеет ли? Формально он даже не имеет права находиться здесь. Кроули же смеющимся взглядом продолжает разглядывать лицо Азирафеля. – Джинсы – херня полная, но вот кепка – вроде ничего, мне даже нравится.       Азирафель тут же сдергивает ее с головы и приглаживает рукой свои растрепанные кудри.       – Все это – полная херня.       Кроули закатывает глаза.       – Мне сказать, что ты хорошо выглядишь? Давай скажу – ради бога, вообще не вопрос, только ты же после этого включишь свой страдальческий щенячий взгляд, а потом попытаешься удрать, и все будет очень печально.       Азирафель все же улыбается.       – Как ты меня раздражаешь.       – Так и запишем, – Кроули ведет плечами. – Все, пойдем уже, я не хочу весь вечер проторчать в коридоре.       Когда они оказываются в гостиной, у Азирафеля вырывается смешок.       – У тебя что, до сих пор тот диван, на котором я тебя арестовал?       – Какая память, – ухмыляется Кроули. – Наручники с собой?       Азирафель закатывает глаза и хватает ближайшую к нему подушку, с размаху швыряя ее в лицо Кроули. Он уже чувствует, как вечер движется в опасном направлении.       – Давай лучше обсудим дело.       Буквально из ниоткуда в руках Кроули материализуются два бокала и бутылка вина, а потом он плюхается рядом с Азирафелем на диван.       – Убери это.       Кроули надувает губы.       – Но...       – Исключено. Тебя и алкоголь я не могу видеть даже в одном предложении, не то что в одной комнате.       Самообладание Азирафеля и так держится на одном честном слове. Он не может позволить себе ослабить контроль еще больше. Надутые губы Кроули сменяются чем-то другим – более задумчивым и сосредоточенным. Глаза, в этот раз неприкрытые, опущены вниз.       – Наверное, ты прав. Просто подумал, что так... было бы неплохо. Хотел как лучше.       Ну и зачем? Вот зачем он говорит такие вещи таким голосом? И зачем так смотрит? Неужели он не знает? Неужели не понимает, что у Азирафеля уже перехватывает дыхание и вспыхивает жар в груди каждый раз, стоит лишь взглянуть на него, каждый раз, когда он только думает о нем? Неужели не понимает, что Азирафель уже давно потерял равновесие, что уже давно падает, даже без попыток ухватиться, а может, уже и приземлился, что он не чувствовал чего-либо подобного, вероятно, целую вечность? Неужели не понимает, что он сам – и так уже самое лучшее, что есть в жизни Азирафеля?       – Так было бы чересчур неплохо, – говорит Азирафель мягче, чем когда-либо считал себя способным. – И именно поэтому я не могу тебе этого позволить.       Взгляд Кроули снова возвращается к нему. Азирафель никогда не видел настолько выразительных глаз. Неудивительно, что Кроули вечно их прячет.       – Можно один вопрос?       О, да хоть сто. Азирафель уже давно смирился с тем, что в этом плане не способен сказать Кроули «нет». Сейчас он просто кивает.       – А что будет, когда это дело раскроют?       Азирафель замирает. Первая мысль – я перейду к следующему. Так он обычно делает. Так он обычно делал. До...       Но это дело – другое. И сам он теперь тоже другой. Азирафель и себе толком объяснить не может, что изменилось именно, но точно знает, что привычный порядок уже нарушен – что-то внутри подсказывает ему, что у него просто не выйдет вернуться к тому, что было раньше. Не в этот раз. Не после всего, что они сказали друг другу, не произнеся ни слова. Не после того, как он узнал, каково это – есть индийскую еду, сидя рядом с этим человеком на диване, каково ощущать его волосы под своей щекой и длинные холодные пальцы на своем лице.       Поэтому он не отвечает. А Кроули продолжает:       – Понимаю, ты тогда и не думал, что я говорю серьезно, но я... я просто... черт, ангел, Азирафель. Твою мать, – Кроули проводит рукой по губам, словно пытаясь себя остановить, хотя понимает, что уже слишком поздно. – Ты когда-нибудь задумывался о том, чтобы бросить все это? Уйти по-настоящему?       Да. И каждый раз, когда об этом думает, Азирафель представляет себе совместный дом с Кроули.       Но он по-прежнему молчит.       – А я – да. Думал, всегда, еще до... тебя. У меня был... ну, в смысле, есть целый план на «после» и все такое. Но теперь я даже мысль об этом допустить не могу, потому что ты же все равно останешься здесь, и как... ну да. Вот.       Для Азирафеля, который утверждает, что слова – это его сильная сторона, Кроули – чертов поэт. Никто и никогда не говорил Азирафелю ничего подобного. Он и не мечтал раньше, что кто-нибудь скажет ему нечто вроде. Просто с такими людьми, как он, такого не случается.       И на этом Кроули, очевидно, выговорился. Теперь он ждет Азирафеля. Когда тот наконец открывает рот, это больше похоже на шепот:       – Я не хочу рушить твои планы. Ты заслуживаешь... уйти.       – А ты – нет? – ответы Кроули всегда мгновенные – как в переписках, так и в жизни, будто он заранее знает, что Азирафель скажет, и просто дожидается, когда тот проговорит это вслух. А может, так оно и есть.       Азирафель больше не в состоянии выдерживать этот умоляющий (полный любви) взгляд Кроули, поэтому опускает глаза на свои руки, сцепленные в замок на коленях.       – Мне никогда и в голову не приходило, что я буду заниматься чем-то другим. Не знаю, смогу ли вообще.       Два ледяных пальца касаются его подбородка – осторожно, нежно, едва ощутимо. Но Азирафель все равно поднимает голову.       – Думаю, еще как сможешь. Посмотри, где ты сейчас.       Там, где не должен быть. Он должен был защищать его, а делает все наоборот. Азирафель сглатывает.       – Почему я? – наконец-то задает он вопрос, который не давал ему покоя уже несколько недель. – Почему ты готов все бросить? Зачем из-за меня отказываешься от своих планов, подвергаешь себя такой опасности?       Кроули отодвигается. Перебирается на другой край дивана, скрещивает руки на груди и хмурится.       – Не задавай дурацких вопросов. Ты же и сам знаешь.       Азирафель знает. И понимает, и чувствует. Огонь внутри него разгорается во всю силу, и он уверен, независимо от исхода, тот оставит после себя огромную дыру, выжженную в точности по очертаниям Кроули. Он чуть шевелится, но не придвигается ближе.       – Но почему именно я?       – Ну и что ты хочешь, чтобы я на это ответил? – Кроули хмурится еще сильнее, потом опускает взгляд. – Я бы показал тебе, но не могу. Перестань напоминать мне, что я не могу этого сделать, потому что я пообещал – и уже всерьез начинаю задаваться вопросом: а кто меня вообще за язык тянул, – когда он снова поднимает глаза, они пылают тем же огнем, что и сердце Азирафеля. – Это ты. Вот и весь мой ответ: просто ты.       Теперь Азирафель придвигается ближе – но не настолько, конечно, как ему хотелось бы, потому что он тоже дал обещание, хотя сейчас очень себя за это ненавидит.       – Ты ведь понимаешь, что не одинок в этом, да? – говорит он, потому что Кроули заслуживает знать, и Азирафель будет потом кошмарами мучиться, будет терзать себя неделями, но ему нужно было сказать это.       Глаза Кроули широко распахиваются, хотя видно, что он борется с улыбкой.       – Ага. Ну да. Но слышать это приятно, – он расцепляет руки, укладывая ладони на бедра. Его пальцы слегка подрагивают. Азирафель отводит взгляд, фокусируясь на лице Кроули. – Ты можешь подумать о том, что будет после этого дела? Пожалуйста. Просто... пообещай, что хотя бы подумаешь об этом. Тебе не нужно принимать никаких решений, и выбирать... меня – тоже не нужно, я только... ты же не обязан продолжать этим заниматься, если не...       – Я и так, – перебивает его Азирафель, – думаю об этом. Уже давно думаю, только не знаю, что делать. Я вообще не понимаю, что делаю, – а потом Азирафель добавляет тихим голосом, как будто этот секрет настолько велик, что он с трудом заставляет себя произносить его вслух, – Вообще-то я начал думать об этом с тех пор, как... ну, честно говоря, с тех пор, как ты появился.       Азирафель и сам не знает, чего конкретно ожидал – но явно не того, что Кроули подорвется с места и молча выскочит из комнаты, оставив его одного в гостиной.       Но прежде чем Азирафель успевает начать закручиваться в собственных тревожных мыслях (о, да кого он обманывает; он уже там – расположился с чашкой чая), Кроули возвращается с тремя разными ноутбуками под мышкой и охапкой каких-то непонятных гаджетов, которых Азирафель никогда раньше в жизни не видел и о назначении которых мог только догадываться.       Он сваливает все это на стол перед ними, и Азирафелю очень хочется верить, что ничего не разбилось, хотя звук был не слишком обнадеживающим.       А потом Кроули наклоняется и целует Азирафеля в макушку – в его все еще растрепанные и слегка влажные кудри.       – Тогда давай уже разберемся с этим делом.       Формально – это первый поцелуй. Это ведь считается поцелуем? Любой среднестатистический школьник сказал бы, что да. Азирафелю сорок пять. Стоит ли ему вообще думать о первых поцелуях?       – И нечего на меня так смотреть. Сам спровоцировал. Все, за работу.       Азирафель открывает рот. Потом снова закрывает его. Кроули тем временем деловито раскладывает и настраивает всю свою технику. Азирафель моргает один раз, второй.       – Терпеть тебя не могу.       Кроули запрокидывает голову и смеется.       Нет, Азирафель уже точно никогда не сможет вернуться к «до». Теперь ему просто очень хочется знать, как будет выглядеть его «после».